II. Вестники

1

Знак этой книги — стрела,

Покоя и мира в ней нету.

Влекутся земные дела,

Влекутся к нездешнему свету.

Знак этой книги — исход,

И позванность вдаль и несытость.

Путь — человеческий род,

Цель — Божьего ока открытость.

2

Близорукие мои глаза

На одно лишь как-то четко зрячи:

Будто бы не может быть иначе, —

И за тишиной растет гроза.

Будто бы домов людских уют

Только призрак, только сон средь яви.

Ветер вдруг крыло свое расправит,

В бездне звонко вихри запоют.

И людские слабые тела,

Жаждавшие пития и пищи,

Рухнут, как убогое жилище,

Обнаживши мысли и дела.

Звезды, вихри, ветер впереди...

Сердце не сжимается, не трусит...

Господи Иисусе,

Ей, гряди...

3

И вновь пылающий рубеж,

И странник на пути крылатый.

Протягивает меч и латы,

Велит опять начать мятеж.

Какою, Боже, силой мы

Подымем латы и кольчуги,

И ринутся Твои к нам слуги,

Небесных воинств тьмы и тьмы.

Ты в небе снова крест воздвиг,

И душу вихрями уносит...

Призывно трубит меченосец,

Сам Михаил Архистратиг.

4

Гул вечности доходит глухо,

Твой вихрь, о суета сует...

И круг: рассвет, закат, рассвет, —

Опять, опять томленье духа.

Круженье ветра, вихри пыли...

И вот, как некий властелин,

Мой дух средь вечности один

Свершает круг своих усилий.

Объединяет воедино

Растерзанного мира прах.

И явлен в творческих руках

Единый образ в комьях глины.

В руках — преграда и оправа

Всех вихрей, всех кружений — твердь.

В руках — вложенье смысла в смерть

И укрощенный смыслом хаос.

5

...И были вестники средь нас:

Я точно видела их прежде, —

В такой пылающей одежде,

С таким огнем крылатых глаз.

Они нам предвещали смерть

И мира гибель и горенье.

Иное разве откровенье

Они нам предвестят теперь?

И ведаю — их путь не тих.

Небесный друг — огонь и воин.

Призывен он и неспокоен,

Как в небо вознесенный вихрь.

И слышу я за смыслом слов,

В какой-то недоступной глуби, —

Начало ангел вновь вострубит

Священнопламенных костров.

6

Крылатому вестнику ринусь навстречу,

О, мир, предадим все глухие обиды.

Мы видели тайны, мы ждали Предтечу, —

И пищей нам были лишь мед и акриды[47]:

«Покайтесь» — гремит средь пустыни безводной

И взор не спускает Предтеча с Востока.

«Покайтесь». Мы грешны душою голодной

И с трепетом ждем предрешенного срока.

И стонет земля в покаянии, стонет.

И сохнет от стона и стебель, и камень.

И все, что перстами Взывающий тронет, —

То — пламень.

7

Подземный гул все слышен мне:

Там темные клокочут силы,

Пылают там земные жилы

В неугасающем огне.

И в небе зарево стоит,

И облаком окутан кратер...

Вы слышите, друзья и братья,

Моя душа, моя сгорит.

И дальше будет только ночь,

И будет только мрак повсюду...

О, Господи, взываю к чуду,

Чтоб гибнущей душе помочь.

Я принимаю всякий груз, —

Один-единственный от века, —

Тяжелый подвиг человека,

Сын Человеческий, Иисус.

Здесь, на путях моей земли,

Зеленой и родной планеты,

Прими теперь мои обеты

И голод духа утоли.

8

Мне казалось, — не тихость,

А звенящие латы,

А взметенные вихри,

Огневая крылатость.

А потом согласилась,

Что нездешнею песней

Возвещает нам милость

Друг небесный и вестник.

Отчего же пронзенный

Дух не знает покою?

— Он пронзен оперенной,

Огневою стрелою...

Покаяние

1

Я верю, Господи, что если Ты зажег

Огонь в душе моей, то не погаснет пламя,

Что Ты не только там, но что и здесь Ты с нами,

В любви и творчестве наш христианский Бог.

И верую: придет неизреченный свет

С востока в этот мир — воистину неложно —

И то, что кажется сегодня невозможно, —

Раскроется в труде несовершенных лет.

Тогда настанет день: на широту миров —

Во всем преодолев стихию разрушенья —

Творца мы прославлять восстанем из гробов,

Исполнив заповедь любви и воскрешенья.

И будет новый мир и в мире — Новый Град,

Где каждый светлый дом и в доме каждый камень

Тобою, Отче наш, преображенный Лад,

Воздвигнутый из тьмы сыновними руками.

2

Что осталось нам? — Только звезды,

Только древней Медведицы хвост.

Остальное — иное. И воздух,

И весеннего семени рост.

Что забыли? — Мы не забыли.

Ничего нам забыть не дано.

Чтоб прозябло средь грязи и пыли

В нашей памяти муки зерно.

Что ответим? — Что можем ответить?

Только молча мы ниц упадем

Под ударом карающей плети,

Под свинцовым, смертельным дождем...

3

Мне надоела я. К чему забота

О собственном глухонемом уме?

О, слышу я, вокруг гудит охота

И всадники сшибаются во тьме.

Не буду числить ни грехов, ни боли.

Другой исчислит. Мне же только в бой.

Судья поймет, — одних ли своеволий

Так тяготели крылья надо мной.

Вот крепко в сердце замыкаю тяжесть.

Вот связываю крылья за спиной.

Пусть, если надо, их Господь развяжет...

И отягчит меня еще виной.

4

Как было легко грешить,

А плата сурова ныне.

Мне надо всю жизнь разрешить

В неугасимой святыне.

Грехов моих темный ларец,

Ларец, что сковала мне память,

Беру я в последний конец,

Беру я своими руками.

Течет и уносит река.

Родным берегам — простите.

Пусть режет моя рука

Прошедшего крепкие нити.

5

Каждый час желает побороть,

Каждый перекресток сетью ловит.

Я хочу, чтоб просияла плоть,

Жду преображенья крови.

О, легко закрыть глаза, уста

И легко предать мне плоть земную, —

Будто бы на дереве креста

Проливал Он кровь иную.

Миру вечному сказать, — не мой,

Роду человечьему — не ваша.

А мое — суровость и покой

И бескровной жертвы Чаша.

6

Все еще думала я, что богата,

Думала я, что живому я мать.

Господи, Господи, близится плата,

И до конца надо мне обнищать.

Земные надежды, порывы, восторги, —

Все, чем питаюсь и чем я сыта, —

Из утомленного сердца исторгни,

Чтобы осталась одна маета.

Мысли мои так ничтожно убоги,

Чувства — греховны и воля — слаба.

И средь земной многотрудной дороги

Я неключимая, Боже, раба.

7

Не удержать моей плотиной

Напора разъяренной хляби.

Вот мир могучий и единый

Обрушился на дом мой рабий.

Трещат и падают засовы.

Пылают в пламени стропила.

Поток взметается багровый.

Непобедима мира сила.

И мне — освобожденной — внове

Родство с морями, с небом, с сушей.

И вечный рокот славословий,

Преображенных братьев души.

8

И в покаяньи есть веселье, —

О, горькое; как бы с вершин

Бросаешь камни в глубь ущелья

И остается дух один.

Из пропасти доходит глухо

Тревожный ропот в высоту,

Терзает обнаженье духа, —

И чем прикроешь наготу?

9

Расчет, и учет, и плата —

Довольно, — я вижу край.

О, Господи, нива сжата

И вымерен урожай.

Безрадостно, но покорно,

Покорно своей судьбе

Отдаю все тяжелые зерна

И колосья мои — Тебе.

Чтоб остаться без крова и пищи,

Чтобы душу не защищать,

Чтоб такой одинокой и нищей

Мне Твое озаренье вмещать.

О, возмездье. Все сроки проходят.

Грех и грех. И расчет, и учет.

Только сердце о новой свободе

Под ударами тихо поет.

10

Бичом железным — прочь на пажити,

К житейским, выжженным лугам...

Когда-нибудь Он путь укажет ли

Свободным к новым берегам?

Трудись, паси дела и помыслы,

Всегда тоскуй, всегда молись,

Чтоб благодатной дланью Промысла

Был дух изъят из тленья ввысь.

Когда же ляжешь ты распластанный

И припадешь к земле сухой,

Взовьет пылающие, красные

Архангел крылья над тобой.

11

Имеющий ухо, да слышит.

И слышу: средь знойных камней

Бичи из воловьих ремней

Взметаются выше и выше.

Одна. Средь лазури Господней

Бичи Твои, Суд Твой идет.

Все взвихрит — от самых высот —

До вечной Твоей преисподней.

Да слышит имеющий ухо.

И слышу — дрожит моя плоть.

Бичи размахнулись, Господь,

И хлещут протяжно и сухо.

Я не взываю, — о жалость,

О милосердие, — Ты.

Средь вечной земной суеты

Все мы ничтожность и малость.

Имеющий ухо услышал, —

Жнец в поле за жатвою вышел.

Постриг

1

Я не буду роптать на Тебя, —

Завоюет ли волю мне ропот?

Но зачем средь рабочего дня

Слышу конский торжественный топот?

Но зачем средь обычных тревог,

Средь кольца, что сжимает все туже,

Только стоит шагнуть за порог, —

И взметаюсь я в ветреной стуже?

Как незрима бывания нить,

Каждый день я ее сберегаю, —

Ты же хочешь меня уводить

В хаос, в бездну, к Отцовскому раю.

2

Вот кружится ничтожной щепкой

Душа в земном кипеньи вод.

Все, все мгновенно, все некрепко,

Река торжественно плывет.

К опустошительной свободе

Глас Господа меня позвал.

Пусть кружат воды в половодье,

Пусть хлещет белопенный вал.

3

Раздваивает жизнь меня:

То череда суровых буден,

То отблеск Духова огня, —

И путь земной тогда не труден.

Тогда сжимается в комок

Палач и страж — слепое время.

Несет сияющий поток

Грех, горечь, тяжесть, смерти бремя.

И мне, блаженной, у весла,

Наверное, уже не надо

Ни меры больше, ни числа.

Перед тобой — Господня радость.

4

Все пересмотрено. Готов мой инвентарь.

О, колокол, в последний раз ударь.

Последний раз звучи последнему уходу.

Все пересмотрено, ничто не держит тут.

А из туманов голоса зовут...

О, голоса зовут в надежду и свободу.

Все пересмотрено. Былому мой поклон...

О, колокол, какой тревожный звон,

Какой крылатый звон ты шлешь неутомимо...

Вот скоро будет горный перевал,

Которого мой дух с таким восторгом ждал,

А настоящее идет угрюмо мимо.

Я оставляю плату, труд и торг,

Я принимаю крылья и восторг,

Я говорю торжественно: «Во имя,

Во имя крестное, во имя крестных уз,

Во имя крестной муки, Иисус,

Я делаю все дни мои Твоими».

5

Ввели босого и в рубахе, —

Пускай он ищет, наг, один,

Простертый на полу, во прахе,

Свой ангелоподобный чин.

Там, в прошлом, страстной воли скрежет:

Был нерадивый Иоанн.

Потом власы главы обрежут,

Обет священный будет дан.

И облекут в иное платье,

И отрешат от прежних мук.

Вставай же, инок, брат Игнатий,

Твою главу венчал клобук.

Новоначального помилуй

И отгони полночный страх,

Ты, чьей недремлющею силой

Вооружается монах.

А я стою перед иконой

И знаю, — скоро буду там

Босой идти, с свечой зажженной —

Пересекать затихший храм.

В рубаху белую одета...

О, внутренний мой человек.

Сейчас еще Елизавета,

А завтра буду — имярек.

6

Отменили мое отчество

И другое имя дали.

Так я стала Божьей дочерью.

И в спокойном одиночестве

Тихо слушаю пророчества, —

Близки, близки дни печали.

7

А в келье будет жарко у печи,

А в окнах будет тихий снег кружиться.

И тающий огонь свечи

Чуть озарит святые лица.

И темноликий, синеокий Спас,

Крестом раскинувший свой медный венчик,

Не отведет спокойных глаз...

Длиннее ночи, дни все меньше.

Славянских букв таинственен узор...

О подвигах и о соблазнах змея

В скитах, среди пустынь и гор

Мне говорят Четьи-Минеи.

Когда же ветер дробью застучит,

Опять метель забарабанит в стекла

И холод щеки опалит,

Тогда пойму, как жизнь поблекла.

Пусть будет дух тоской убит и смят, —

Не кончит он с змеиным жалом битву, —

Сто и еще сто раз подряд

Прочту Иисусову молитву.

8

Так устать, чтоб быть ничем, исчезнуть:

Господи, Ты сердце укроти.

Слышу цоканье подков железных

На небесном огненном пути.

Знаю, — дальше им лежит дорога,

Через сердце, — тяжек сердца стук.

Благостью внимающего Бога

Увенчает голову клобук.

Все запечатлеть и все оставить, —

О, усталость, даже твой покой.

На коне, сияющем во славе,

С топотом подняться в мир иной.

Черный мой венец неизреченный,

Вечного венчания печать, —

К самым небесам, над всей вселенной

Надобно торжественно поднять.

Древняя усталость сердце сушит

(Плоть истленья, праотец Адам). —

Конь небесный мчит спокойно душу

На гору Сион к святым садам.

Мертвой шелухой свилась усталость,

В светлом небе смертный мрак исчез, —

Это солнце вечности вставало, —

Солнце вечности, — осьмиконечный крест.

Странствия

1

Приеду. Спросят: «Вы откуда?»

Откуда я, — Бог весть.

Но где была, там худо, худо

И слез людских не счесть.

Была я средь такой метели,

Средь злобных, злобных вьюг,

Где даже ангелы не пели,

Где сомкнут адский круг.

И, пьяны от тоски и гнева,

Живут там без надежд.

Неужто Богоматерь-Дева

К ним не склоняет вежд?

И с чем приехала? С тюками

Людских глухих обид.

Пусть воин Михаил с полками

Скорее к ним спешит.

Забрался там во двор Твой овчий,

Отпора не боясь,

Губительный, могучий ловчий,

Несметной силы князь.

Петлей унынья душит души,

Чтоб стали души — прах,

Чтоб крик мертвел все глуше, глуше

На сомкнутых устах.

Чтоб ничего уж не желали

Средь этих серых мест...

Воздвигни им средь их печали

Твой всепобедный крест.

2

Вольно льется на рассвете ветер.

На лугу плуги с сноповязалкой.

Сумрак. Римский дом. С ногою-палкой

Сторож бродит в бархатном берете.

На базар ослы везут капусту.

Солнце загорелось, в тучах рдея.

В сумрачных пролетах колизея

Одиноко, мертвенно и пусто.

Вольно льется на рассвете ветер...

Хорошо быть странником бездомным,

Странником на этом Божьем свете,

Многозвучном, мудром и огромном.

Ним

3

Черные фигуры двух монахинь.

В низкой шляпе и плаще священник.

В этом звонком, в этом древнем прахе

Ясно слышу поступь поколений.

По холмам чуть пыльные оливы.

Всюду камень желтовато-белый.

О, земля, частица древней нивы,

Божий урожай, в веках созрелый!

О, земля, я слышу, — ты устала.

Скоро час последней судной жатвы.

Вот на небе яростно и ало

Вестника пылают латы.

Ним

4

Обрывки снов. Певуче плещут недра.

И вдруг до самой тайны тайн прорыв.

Явился, сокровенное открыв,

Бог воинств, Элогим, Даятель щедрый.

Что я могу, Вершитель и Каратель?

Я только зов, я только меч в руке,

Я лишь волна в пылающей реке,

Мытарь, напоминающий о плате.

Но Ты и тут мои дороги сузил:

«Иди, живи средь нищих и бродяг».

Себя и их, меня и мир сопряг

В неразрубаемый единый узел.

Поезд. Весна 31

5

Желтый камень, прокорми

Земледельца, стадо коз,

Корни виноградных лоз, —

Всех работников земли.

Небо, влагой напитай

Эти скудные поля,

Чтоб опять цвела земля,

Чтоб родил суровый край.

Тамарис

6

Небесный Иерусалим,

И звон, и звон спокойно-вещий.

Душа земная, улетим,

Где небо морем в стены плещет;

Где серебром литым поют

Бесчисленные колокольни,

Где уготовал Он приют

Для каждой смертной твари дольней.

Быть — нищим и безродным нам,

Которых жизнь в огне и стоне, —

Где пребывает Авраам,

И отдыхать на Отчем лоне.

Но только кладь любви земной

Не обойду никак я мимо.

Вот груз людской. И он со мной

У башен Иерусалима.

Тулуза. Весна 31

7

Искала я таинственное племя,

Тех, что средь ночи остаются зрячи,

Что в жизни отменили срок и время,

Тех, что умеют радоваться в плаче.

Искала я мечтателей, пророков,

Всегда стоящих у небесных лестниц

И зрящих знаки недоступных сроков,

Поющих недоступные нам песни.

И находила буйных, нищих, сирых,

Упившихся, унылых, непотребных,

Заблудшихся на всех дорогах мира,

Бездомных, голодающих, бесхлебных.

О, племя роковое, нет пророчеств, —

Лишь наша жизнь пророчит неустанно —

И сроки близятся, — и дни короче...

Приявший раб поет Тебе: Осанна!

Лион

8

Земли Твоей убогое житье,

Твоих людей убогая работа...

Какое-то звериное чутье

Мне говорит: не жди у поворота.

Пославший в мир послал нас не за тем,

Чтоб только сравнивать, как не похожи

Земля изгнанья и былой Эдем[48],

Иль лоно праотцев и это ложе.

Был этот тварный мир добро зело,

Стал тварный мир границей преисподней.

Но чую я, — вот шелестит крыло

Всю тварь пронзающей любви Господней.

Все, что привычно, что всегда вблизи, —

Борьба за жизнь, работа, скука, будни, —

Всего коснись и все преобрази,

Ты, — Солнце незакатного полудня.

Вот голый куст, а вот голодный зверь,

Вот облако, вот человек бездомный.

Они стучатся. Ты открой теперь,

Открой им дверь в Твой Дом, как мир, огромный.

О, Господи, я не отдам врагу

Не только человека, даже камня..

О имени Твоем я все могу,

О имени Твоем и смерть легка мне.

Лион

9

Благовестительство. Се — меч.

Се — град и мор средь мирных пашен.

Се — ангел пламенен и страшен

Гудит набатом древних веч.

Благовестительство. Спеша,

Благоразумный запер двери.

В темнице ли его душа

Взыскует об огне и вере?

И если нет в моих устах

Благовествующих глаголов, —

Пусть взглянут, — средь полей и долов

Взметенный ветром учит прах.

Вот низких туч косматый лес,

Вот воздух, даже он в темнице.

Вот поднимает Светлолицый

Над миром крест.

Лион

10

Закрутит вдруг средь незнакомых улиц,

Нездешним ветром душу полоснет...

Неужто ли к земле опять свернули

Воители небесные полет?

Вот океан не поглощает сушу

И в черной тьме фонарь горит, горит.

Ты вкладываешь даже в камень душу, —

И в срок душа немая закричит.

Архангелы и ангелы, господства,

И серафимов пламеносный лик...

Что я могу?., прими мое юродство,

Земли моей во мне звучащий крик.

Ницца, весной 31

11

Усталость забаюкала меня,

Всегда меж нищими и богачами,

Как я дождусь сияющего дня,

Последнего пред смертными ночами?

Вот лунный столб в воде и тишина.

Фонарь на лодке неспокойно красен.

Неужто же везде моя вина?

Неужто же мой путь напрасен?

12

Я высоко. Внизу тюки, бочонки,

Лебедок лязг и рев морских сирен.

Преодолев на повороте крен,

Мой парусник скользит стрелою тонкой.

Волна темно-зеленая. Вы, волны,

Вы — пашня трудная для рыбаков.

Стоит скала, стоит века веков,

И тенью осеняет порт и челны.

Не знаю я, зачем я здесь сегодня,

Какую вновь должна прочесть скрижаль.

О, люди-братья, необъятна даль,

Непостижимо таинство Господне.

Ницца

13

Кто я, Господи? Лишь самозванка,

Расточающая благодать.

Каждая царапинка и ранка

В мире говорит мне, что я мать.

Только полагаться уж довольно

На одно сцепление причин.

Камень, камень Ты краеугольный,

Основавший в небе каждый чин.

Господи, Христос-чиноположник,

Приобщи к работникам меня,

Чтоб ответственней и осторожней

Расточать мне искры от огня.

Чтоб не человечьим благодушьем,

А Твоей сокровищницей сил

Мне с тоской бороться и с удушьем,

С древним змием, что людей пленил.

Гренобль

14

О, волны каменные, вы —

Застывшей бури отраженье,

Вы — космы мечущие львы,

Хребта земного обнаженье.

Как звери дикие, как вал

Огнекипящего потока,

Вздымался прах, хребет вставал,

Долины зыбились глубоко.

Рождалась тверди нашей плоть,

Рождалась жизнь в огнистой груди.

И ночь была. Был день. Господь

Небывшему сказал: «Да будет!»

Гренобль

15

Постыло мне ненужное витийство,

Постылы мне слова и строчки книг,

Когда повсюду кажут мертвый лик

Отчаянье, тоска, самоубийство.

О, Боже, отчего нам так бездомно?

Зачем так много нищих и сирот?

Зачем блуждает горький Твой народ

В пустыне мира, вечной и огромной?

Я знаю только радости отдачи,

Чтобы собой тушить мирскую скорбь,

Чтобы огонь и вопль кровавых зорь

Потоплен в сострадательном был плаче.

Клозон

16

На закате загорятся свечи

Всех соборных башен крутолобых.

Отчего же ведаешь ты, вечер,

Только тайну смерти, жертвы, гроба?

Вечер тих, прозрачен и неярок.

Вечер, вечер, милый гость весенний,

С севера несу тебе подарок —

Тайну жизни, тайну воскресенья.

Страсбург. Весна 31

17

Устало дышит паровоз,

Под крышей легкий пар клубится,

И в легкий утренний мороз

Торопятся людские лица.

От города, где тихо спят

Соборы, площади и люди,

Где темный каменный наряд

Веками был, веками будет,

Где зелена струя реки,

Где все в зеленоватом свете,

Где забрались на чердаки

Моей России милой дети,

Опять я отрываюсь вдаль,

Опять душа моя нищает,

И только одного мне жаль, —

Что сердце мира не вмещает.

Безансон. Осень 31

Ожидание

1

За этот день, за каждый день отвечу, —

За каждую негаданную встречу, —

За мысль и необдуманную речь,

За то, что душу засоряю пылью

И что никак я не расправлю крылья,

Не выпрямлю усталых этих плеч.

За царский путь и за тропу пастушью,

Но главное — за дани малодушию,

За то, что не иду я по воде,

Не думая о глубине подводной,

С душой такой крылатой и свободной,

Не преданной обиде и беде.

О, Боже, сжалься над Твоею дщерью!

Не дай над сердцем власти маловерью.

Ты мне велел, — не думая, иду.

И будет мне по слову и по вере

В конце пути такой спокойный берег

И отдых радостный в Твоем саду.

21 августа 1933 г.

2

...И за стеною двери замурую.

Тебя хочу, вольно найденный гроб.

Всей жизнью врежусь в глубину земную,

На грудь персты сложить и оземь лоб.

Мне, сердце тесное, в тебе просторно.

И много ль нужно? Тело же в комок.

Пространство лжет, и это время вздорно,

Надвинься ниже, черный потолок.

Пусть будет черное для глаз усталых,

Пусть будет горек хлеб земной на вкус,

В прикосновеньи каждом яд и жало,

Лишь точка света — имя: Иисус.

Лишь бы хотеть... Хотеть я не умею.

Быть чистою — и мука не чиста.

Дай мне, как дал распятому злодею,

Тебя познать на высоте креста.

Вели, как недостойной Магдалине,

Разбить мой алавастровый сосуд[49],

И пусть грехи на чашу мститель кинет,

И пусть настанет Твой последний суд.

1933

3

Охраняющий сев, не дремли,

Данный мне навсегда провожатый.

Посмотри — я сегодня оратай

Средь Господней зеленой земли.

Не дремли, охраняющий сев,

Чтобы некто не сеял средь ночи

Плевел черных на пажити Отчей,

Чтоб не сеял унынье и гнев.

Охраняющий душу мою,

Ангел Божий великой печали,

Здесь, на поле, я все лишь в начале,

Пот и кровь бороздам отдаю.

Серп Твой светлый тяжел и остер.

Ты спокоен, мой друг огнелицый.

В закрома собираешь пшеницу,

Вражьи плевелы только в костер.

7 августа 1934

4

Верчу я на мельнице жернов,

Скрипучий, тяжелый, упорный,

Мелю полновесные зерна,

Помол же — песок или пыль,

Как будто я сыпала щебень,

Волчец, что в еду непотребен,

Седой и мохнатый ковыль.

О сердце, о жернов усталый,

Вот боль полновесно упала, —

Мели, этих зерен немало, —

И трудится сердце, и бьется,

Но белый помол не дается

И боль не рождает покой.

Как будто незримые воры

Пшеницы мучительный ворох

Запрятали в темные норы

И сердце напрасно стучит.

И дух мой, убогий и нищий,

Опять остается без пищи

И новую ниву растит.

5

Господи, Ты видишь — нищета,

Сердце как унылый, гулкий дом,

А вокруг такая суета...

Все проходит, все одна тщета,

Все кончается смертельным сном.

Но не надо нам пчелиных сот,

Но не надо нам и рыб из рек,

Хлеба и елея. Твой приход

Все земное сразу отсечет,

Как от сердца суету отсек.

Господи, не говорить, не петь,

И не каяться, и не хотеть.

Ни о чем не плакать, не просить...

Господи, Ты входишь в сердца клеть.

Буду эту ночь, как дар, носить.

6

Постучалась. Есть за дверью кто-то.

С шумом отпирается замок...

Что вам? Тут забота и работа,

Незачем ступать за мой порог.

Дальше, дальше! Тут вот деньги копят,

Думают о семьях и себе,

Платья штопают и печи топят,

И к привычной клонятся судьбе.

Бескорыстного искать меж нами?

Где-то он один свой крест влачит?

Господи, весь мир как мертвый камень.

Боже, мир, как кладбище, молчит.

<25. VI. 1938 г.>

7

У брата крепкий дом и много золота,

На каждой двери у него замок,

Не пустит он бродягу на порог,

Разумный брат, — он не боится голода.

Моя душа давно нема от холода.

И крыша ей давно небесный свод.

Вокруг все голодающий народ,

Она ж безумно не боится голода.

У брата время точно все размерено.

Срок — что приобретать, срок — отдыхать.

Днем суета, а ночью на кровать.

И он живет спокойно и уверенно.

А мера у души моей потеряна:

То я ничто, то кто-то за меня

Ночами чертит буквы из огня,

И я живу спокойно и уверенно.

И брат придет с смертельною усталостью,

Вне бытия, к ногам Твоим, Судья.

И медленно поднимется бадья,

Гружена добродетельною малостью.

И я приду с смертельною усталостью

И скажешь Ты: зачем же отдавать

Дарованную Мною благодать,

Ничем не оправдать тебя, — лишь жалостью.

10 мая 1933 г.

8

Мертва ли я? Иль все еще живая?

Немотствуют душа моя и плоть.

Но за сады сияющего рая

И немоту мне надо побороть.

Как скупы в этом мире измеренья.

Лишь три. Куда же ветер крыльев деть?

Четвертое пронзает все — горенье, —

И надо мне всей, до конца, сгореть.

Господь, не я, лишь горсть седого пепла,

А в нем страстей и всех желаний гроб.

Душа глуха, душа уже ослепла.

И сжат и сложен в закрома мой сноп.

Пусть мне не быть, Ты надо мной средь праха,

Пусть мне не петь, пусть ангелы трубят.

Пусть мне не знать ни радости, ни страха,

Когда миры в последний срок горят.

7-го августа 1934 г.

9

Пусть отдам мою душу я каждому,

Тот, кто голоден, пусть будет есть,

Наг — одет, и напьется пусть жаждущий,

Пусть услышит неслышащий весть.

От небесного грома до шепота

Учит все — до копейки отдай.

Грузом тяжким священного опыта

Переполнен мой дух через край.

И забыла я, есть ли средь множества

То, что всем именуется — я.

Только крылья, любовь и убожество,

И биение всебытия.

10

От жизни трудовой и трудной,

От этих многозначных встреч,

От всей земли скупой и скудной

Что мне для вечности беречь?

Лишь голод мой неутолимый,

Погоню по Его следам,

Все остальное — херувиму

У врат небесных я отдам.

Войду туда с душою голой,

С одной неистовой мольбой,

Прострусь я с воплем у Престола,

Сама ограблена собой.

Мне оправдаться нечем, нечем, —

Но Ты меня рукою тронь,

И ринется Тебе навстречу

Изголодавшийся огонь.

11

Трехсолнечный свет и нет страха,

Восстану в час судный из гроба.

Извергнет земная утроба

Останки сожженного праха.

Ты, триединое пламя,

Взметешь огневидные струи,

Крещеньем огонь испытует

Извергнутых к жизни гробами.

И вспыхнет сухая солома...

Как мало от жизни осталось...

Огнеупорная малость

Нужна ли для Отчего дома?

27 апреля 1933 г.

12

И в этот вольный, безразличный город

Сошла пристрастья и неволи тень.

И северных сияний пышный ворох,

И соловецкий безрассветный день.

При всякой власти, при любых законах,

Палач ли в куртке кожаной придет,

Или ревнитель колокольных звонов

Создаст такой же соловецкий гнет.

Один тюрьму на острове поставил

Во имя равенства, придет другой —

Во имя мертвых, отвлеченных правил

На грудь наступит тяжкою стопой.

Нет, ничего я здесь не выбирала,

Меня позвал Ты, как же мне молчать?

Любви Твоей вонзилось в сердце жало

И на челе избрания печать.

22-го июня 1937 г.

13

Я знаю, зажгутся костры

Спокойной рукою сестры,

А братья пойдут за дровами,

И даже добрейший из всех

Про путь мой, который лишь грех,

Недобрыми скажет словами.

И будет гореть мой костер

Под песнопенье сестер,

Под сладостный звон колокольный,

На месте на Лобном, в Кремле,

Иль здесь, на чужой мне земле,

Везде, где есть люд богомольный.

От хвороста тянет дымок,

Огонь показался у ног,

И громче напев погребальный.

И мгла не мертва, не пуста,

И в ней начертанье креста —

Конец мой, конец огнепальный.

17-го июля 1938 г.

14

Парижские приму я Соловки,

Прообраз будущей полярной ночи.

Надменных укорителей кивки,

Гнушенье, сухость, мертвость и плевки, —

Здесь, на свободе, о тюрьме пророчат.

При всякой власти отошлет канон

(Какой нибудь!) на этот мертвый остров.

Где в северном сияньи небосклон,

Где множество поруганных икон,

Где в кельях-тюрьмах хлеб дается черствый.

Повелевающий мне крест поднять,

Сама, в борьбу свободу претворяя,

О, взявши плуг, не поверну я вспять,

В любой стране, в любой тюрьме опять

На дар Твой кинусь, плача и взывая.

В любые кандалы пусть закуют,

Лишь был бы лик Твой ясен и раскован.

И Соловки приму я, как приют,

В котором Ангелы всегда поют, —

Мне каждый край Тобою обетован.

Чтоб только в человеческих руках

Твоя любовь живая не черствела,

Чтоб Твой огонь не вызвал рабий страх,

Чтоб в наших нищих и слепых сердцах

Всегда пылающая кровь горела.

22-го июня 1937 г.

15

Запишет все протоколист,

А судьи применят законы.

И поведут. И рог возьмет горнист.

И рев толпы. И колокола звоны...

И крестный путь священного костра,

Как должно, братья подгребают уголь.

Вся жизнь, — огонь, — паляща и быстра,

Конец. (Как стянуты веревки туго).

Приди, приди, приди в последний час!

...Скрещенье деревянных перекладин.

И точится, незримая для глаз,

Веками кровь из незаживших ссадин.

17-го апреля 1938 г.

Покров

1

Ни формулы, ни мера вещества

И ни механика небесной сферы

Навек не уничтожат торжества

Без чисел, без механики, без меры.

Нет, мир, с тобой я говорю, сестра, —

И ты сестру свою с любовью слушай, —

Мы — искры от единого костра,

Мы — воедино слившиеся души.

О мир, о мой одноутробный брат, —

Нам вместе радостно под небом Божьим

Глядеть, как Мать воздвигла белый плат

Над нашим хаосом и бездорожьем.

2

Из вечных таинственных книг

Познали мы древнюю веру.

О, Боже, какую воздвиг

Ты хаосу мерную меру.

Сознанием тьма сражена,

И с тьмой совершилась расплата.

Вот в вечность восходит Жена,

Вся огнезрачна, крылата.

Ты, вечная Дева и Мать,

Ты, радость измученным взорам, —

Вовек не устань покрывать

Нас, смертных, своим омофором[50].

Как птица птенцов стережет,

Как недра земельные — севы, —

Так нас омофор бережет

Крылатой и огненной Девы.

3

Мать, мы с тобою договор,

Завет мы заключим любовный, —

Птенцов из гнезд, зверей из нор

Принять, любить, объять покровно.

И человеческих свобод

Тяжелый и священный камень

Под самый Божий небосвод

Своими вознести руками.

Ты знаешь все, ты видишь, Мать,

Что ничего душе не надо.

Лишь все до дна навек отдать, —

И в этом тихая услада.

4

Сразу даль обнажена,

В льды душа моя уводится...

О, крылатая Жена,

Дева, Матерь, Богородица.

Вижу зорче зорких снов,

Птиц неведомых крылатее, —

Хаос, — и над ним покров,

Распростертый Девой Матерью.

Тайна, — хаос, — это я, —

И Покровом жизнь исчислена.

Нет иного бытия, —

Только мрак и Мать Пречистая.

5

Присмотришься, — и сердце узнает,

Кто Ветхого, кто Нового Завета,

Кто в Бытии, и кто вступил в Исход,

И кто уже созрел в Господне лето.

Последних строк грядущие дела

Стоят под знаком женщины родящей,

Жены с крылами горного орла,

В пустыню мира Сына уносящей.

О, чую шелест этих дивных крыл

Над родиной, над снеговой равниной.

В снегах нетающих Рожденный был

Спасен крылами Женщины орлиной.

6

Над тварью, в вечности возносится Покров, —

Над тварным тлением в своей предвечной славе, —

И собирает Мать к себе земных сынов,

И материнскую о них тревогу правит.

Земля владычица, невеста из невест,

Мать матерей, — все тихо и все просто:

Сын человеческий воздвиг над миром крест, —

Нам меч дала ты обоюдоострый.

Со дна, из пропасти, от тленья, от гробов, —

До глубины небес и до хрустальной сферы,

Сын в Матери открыт, и Мать в путях сынов

Навек открыла нам Покровом тайну веры.

Крест Сына Божьего, — он миру острый меч,

Пронзенная мечом, земля стенает, — матерь.

Крест Господа, — как крылья он у плеч, —

И Мать — всех птиц, всех бурь свободней и крылатей.

7

Два треугольника — звезда,

Щит праотца, отца Давида,

Избрание — а не обида,

Великий дар — а не беда.

Израиль, ты опять гоним, —

Но что людская воля злая,

Когда тебе в грозе Синая

Вновь отвечает Элогим!

Пускай же те, на ком печать,

Печать звезды шестиугольной,

Научатся душою вольной

На знак неволи отвечать.

Париж, 1942 г.

Земля

1

Обряд земли — питать родные зерна,

А осенью, под ветром, умирать —

Я приняла любовно и покорно,

Я научилась ничего не знать.

Есть в мире два Божественных искусства —

Начальное, — все, что познал, хранить,

Питать себя наукою стоустой,

От каждой веры мудрости испить.

И есть искусство. Как назвать — не знаю,

Символ его — все зачеркнувший крест,

Обрыв путей, ведущих сердце к раю,

Блуждание среди пустынных мест.

Искусство от любимого отречься

И в осень жизни в ветре холодеть,

Чтоб захотело сердце человечье

Безропотно под ветром умереть.

Лишь этот путь душе моей потребен,

Вот рассыпаю храмину мою

И Господу суровому молебен

С землей и ветром осенью пою.

2

В двух обликах я землю поняла:

То мчит она сияющим фрегатом

Надежды наши, мысли и дела

В восторге и безумии крылатом.

И вечность вся послушна кораблю,

Ложится океаном за кормою, —

Такой приемлю землю и люблю,

И вижу я ее такою.

И облик есть еще. Как грузна плоть, —

Распластана, разъята, неподвижна.

Куда идти? Кого, зачем бороть?

И вечность Божья плоти непостижна.

О, недра темные, вулканов гул,

Семян таинственное прозябанье.

Путь человеческий нас повернул

К гробам, к гробам, в истленье, в увяданье.

И знаю я, не руль в моих руках, —

Гробовщика тяжелая лопата.

Земля моя, ты только тлен, ты прах, —

И я с тобой во прах разъята.

3

Знаю я извечное притворство,

Различаю твой, земля, обман.

Божья. И откуда богоборство, —

Этот дымный и сухой туман?

Претворяешься, земля, — иная

В первозданной сущности своей,

И теперь хранишь ты отсвет рая

Средь холодных вспаханных полей.

И не мне — сестре единокровной —

Позабыть, не слышать, не узнать,

Как звенит одной волной любовной

Всеспасающая благодать.

По утрам заря пылает ало.

Свились, уплывают тени снов.

И рука на небе распластала

Голубой Покров.

4

Весь твой подвиг измерила я, —

Знаю, знаю глухую покорность

И непрочность, и смерть, и тлетворность,

Надоевшего так бытия.

Ты земля моя, ты и сестра мне.

Слышу осени звонкий напев,

Вижу, — вот прорастает твой сев

В глине, щебне, песках или камне.

Знаю, знаю, измерила я,

Не измерила, — сердцем узнала,

Как лежать ты под небом устала, —

Как гнетет вечный тлен бытия.

Услыхав под землею удары,

Возвестившие сердцу вражду,

Я теперь напрягаюсь и жду, —

Где раскинутся в небе пожары.

Как ты свой многолиственный сад

Вихрем, взрывом в хаос покоробишь

И, пылая в неистовой злобе,

Ударишь в набат.

5

Не хотят колючие слова

В эти мерные вмещаться строки.

Знаю, знаю, будет сон глубокий,

Будет тихо шелестеть трава,

Звезды станут гаснуть на востоке.

Будет так прохладно на земле,

На лугах разросшегося сада,

Станет так мне ничего не надо,

Как теперь бывает лишь во сне,

Когда сердце беспричинно радо.

Я смогу тогда глядеть, глядеть

На далекие в тумане горы,

На воды блестящие узоры,

На деревьев кружевную сеть,

На берлоги, птичьи гнезда, норы.

Господи, ведь нечего беречь.

И растратить тоже не могу я.

Все свивая, плача и тоскуя,

Чую крылья у усталых плеч,

Вижу небывалую судьбу я.

Пусть понятен весь земной мой путь

Людям-спутникам и людям-братьям

И приветливым рукопожатьем

Провожают в смерть, во мрак и жуть —

Ближе к мертвенным ночным объятьям.

Или еще верят до конца?

Иль еще не тронула тревога,

Что стоит у самого порога?

Вот — чрез мрак, чрез смерть к путям Отца,

Строгого карающего Бога.

6

Нет, Господь, я дорогу не мерю, —

Что положено, то и пройду.

Вот услышу опять про потерю,

Вот увижу борьбу и вражду.

Я с открытыми миру глазами,

Я с открытою ветру душой;

Знаю, слышу, — Ты здесь, между нами,

Мерой меришь весь путь наш большой.

Что же? Меряй. Мой подвиг убогий

И такой неискупленный грех,

Может быть, исчислением строгий, —

И найдешь непростительней всех.

И смотреть я не буду на чашу,

Где грехи мои в бездну летят,

И ничем пред Тобой не украшу

Мой разорванный, нищий наряд.

Но скажу я, какою тоскою

Ты всю землю Свою напоил,

Как закрыты дороги к покою,

Сколько в прошлом путей и могил.

Как в закатную серую пору

Раздается нездешний набат

И видны истомленному взору

Вихри крыльев и отблески лат.

И тогда, нагибаясь средь праха,

Прячась в пыльном земном бурьяне,

Я не знаю сомненья и страха,

Неповинна в свершенной вине.

Что ж? — Суди. Я тоскою закатной,

Этим плеском немеркнущих крыл

Оправдаюсь в пути безвозвратном,

В том, что день мой не подвигом был.

7

Ни памяти, ни пламени, ни злобы, —

Господь, Господь, я Твой узнала шаг.

От детских дней, от матерней утробы

Ты в сердце выжег этот точный знак.

Меня влечешь сурово, Пастырь добрый,

Взвалил на плечи непомерный груз.

И меченое сердце бьется в ребра, —

Ты знаешь, слышишь, Пастырь Иисус.

Ты сердцу дал обличье вещей птицы,

Той, что в ночах тоскует и зовет,

В тисках ребристой и глухой темницы

Ей запретил надежду и полет.

Влеки меня, хромую, по дорогам,

Крылатой, сильной, — не давай летать,

Чтоб я могла о подвиге убогом

Мозолями и потом все узнать.

Чтоб не умом, не праздною мечтою,

А чередой тугих и цепких дней, —

Пришел бы дух к последнему покою

И отдохнул бы у Твоих дверей.

8

Наступающее лето...

Сколько их, созревших нив.

В зелень земля одета,

Ветки тяжелы от цвета.

Зеленеющие нови

Соком налились зеленым.

Памяти сиротской, вдовьей

Этот сок, как реки крови.

Скоро хлынут волны, скоро,

И идет на нивы серп.

Сок зальет земли просторы,

Сгинут в красном море горы.

Не было с начала мира

Урожая тяжелее.

Серп, коса, топор, секира

Дорвались теперь до пира.

Вся земля, как плод, созрела,

Виноградарь уж припас

Ведра темные — для тела,

Духу — воздух сребробелый.

9

Вот и надгробный плач творю

Я над тобой, земля-праматерь.

Какую мутную зарю

Мы встретим в нынешнем закате?

Вдвоем смотрели на тебя,

На мертвый лик, лежащий в гробе, —

Смотрел лишь ветер, в рог трубя,

Смотрела я в бессильной злобе.

Ты, ветер-друг, ушел потом

Скитаться по просторам звездным,

Земля уснула — под крестом,

Под нашим пением бесслезным.

И я одна от похорон

Осталась на дорогах жизни.

Как знать, какой призывный звон

Меня вернет к моей отчизне?

Не научу ль я плакать всех,

Так, чтоб глаза от слез ослепли?

Твой путь, земля, и смерть и грех, —

Не путь ли наш, не грех, не хлеб ли?

10

Не голодная рысит волчиха,

Не бродягу поглотил туман, —

Господи, не ясно и не тихо

Средь Твоих оголодавших стран.

Над морозными и льдистыми реками

Реки ветра шумные гудят.

Иль мерещится мне только между нами

Вестников иных тревожный ряд?

Долгий путь ведет нас всех к покою,

(Где уж там, на родине, покой?)

Лучше по-звериному завою —

И раздастся отовсюду вой.

Посмотрите, — разметала вьюга

Космы дикие свои в простор.

В сердце нет ни боли, ни испуга —

И приюта нет средь изб и нор.

Нашей правды будем мы достойны,

Правду в смерть мы пронесем, как щит...

Господи, неясно, неспокойно

Солнце над землей Твоей горит.

Смерть

1

Только к вам не заказан след,

Только с вами не одиноко,

Вы, — которых уж больше нет,

Ты, мое недреманное Око.

Точно ветром колеблема жердь,

Я средь дней. И нету покоя.

Только вами, ушедшими в смерть,

Оправдается дело земное.

Знаю, знаю, — немотствует ад.

Смерть лишилась губящего жала.

Но я двери в немеркнущий сад

Среди дней навсегда потеряла.

Мукой пройдена каждая пядь, —

Мукой, горечью, болью, пороком.

Вам, любимым, дано предстоять

За меня пред сияющим Оком.

2

Не солнце ль мертвых поднялось сегодня?

Не наступил ли день расплат?

Вот урожай пшеничный сжат,

В точилах зрелый виноград,

И медленно грядет закат

На лето благости Господней.

Мертвящий свет. А сердце так крылато!

Меж «здесь» и «там» исчезла грань.

Погибла временная брань.

Господь нас взял в святую длань,

И страж мне рек: душа, восстань, —

Вот час, вот срок, вот суд, вот плата.

3

Моих молитв бескрылых тонкой нитью, —

Ничтожной нитью, я держусь лишь ей.

Готов корабль к последнему отплытью,

На берегу развил все кольца змей.

Там или здесь, в порыве корабельном

Могу оставить берег я змеи,

Могу тонуть в пространстве запредельном,

Там, где блаженно тонут корабли.

А если нет? А если битве в жертву

Навек должна остаться я сама?

И час придет. И змей закончит жатву

И плевелы уложит в закрома.

4

Прощайте, берега. Нагружен мой корабль

Плодами грешными оставленной земли.

Без груза этого отплыть я не могла б

Туда, где в вечности блуждают корабли.

Всем, всем ветрам морским открыты ныне снасти.

Все бури соберу в тугие паруса.

Путь корабля таков, — от берега, где страсти,

В бесстрастные Господни небеса.

А если не доплыть? А если сил не хватит?

О, груз достаточен, неприхотливо дно.

Тогда холодных, разрушительных объятий,

Наверное, мне миновать не суждено.

5

Мы снискиваем питие и брашно

Заклятьем первородного греха.

Мы трудимся, мы утучняем пашню,

И нашу землю бороздит соха.

И оттрудившись, тихо умираем.

Каким судом судить Ты будешь нас,

Стоящих перед осиянным раем,

Наш брат по плоти, вечный Бог и Спас?

Сын Человеческий, Домостроитель,

В обширном доме Своего Отца

Какую уготовишь нам обитель,

Какого удостоишь нас венца?

6

О, всепредчувствие, преддверье срока,

О, всеподготовительный восторг.

На торжищах земли закончим торг,

Проснемся, крикнем и вздохнем глубоко.

Ты, солнце вечности, восход багров,

И предрассветный холод сердце душит.

Минула ночь. Уже проснулись души

От утренних туманно-теплых снов.

И сны бегут, и правда обнажилась.

Простая. Перекладина креста.

Последний знак последнего листа, —

И книга жизни в вечности закрылась.

Семь чаш[51]

I. Пустынный остров

Иоанн и Прохор.

Прохор

Нет, дедушка, недаром я на остров

Средь непогоды грозовой добрался.

Теперь я вижу, что тебя мне нужно.

А сколько раз сомненье начинало

Моей душой овладевать. Напрасны

Казались мне исканья и усилья.

Доверился я, будто мальчик, сказкам,

Ищу неведомо какого клада,

Иду в неведомо какое место,

Разузнаю неведомо о чем.

Я уж отчаялся. Хотел обратно

При первой же возможности вернуться.

Теперь все изменилось. Не уйду я,

Пока не выгонишь.

Иоанн

Зачем мне гнать,

Я рад тебе. Живи да слушай море,

Следи за облаками в небе синем,

Молись и думай.

Прохор

Ты не все сказал мне.

То, что тебя особенно пленяет,

Не перечислил ты.

Иоанн

А я не знаю,

Чем ты на острове займешь досуги.

Тут кроме облаков да моря нету

Ни одного занятного предмета.

Еще ты молод. Для забавы время

Не отошло.

Прохор

Нет, не в забавах дело,

Я их на дальнем берегу оставил.

Подсказывает разум неспокойный,

Что речь твоя — вот клад, искомый мною.

Ты много знаешь. Много видел в жизни...

Но и не в этом дело. Не напрасно

Сидишь на острове пустынном годы:

Уверен я, — ты голоса здесь слышишь,

Тебя виденья посещают тайно,

И лестницу священную от неба

До волн зеленых ангелы спускают.

Ты их полночный верный собеседник.

Так повтори мне их слова святые:

Изголодалось сердце. В мире жить —

Одно лишь значит: непонятным мерить

Такое ж непонятное.

Иоанн

О сердце,

О чистоты нетронутый источник,

И ты увидишь то, что вижу я.

Смотри на запад. Что перед тобою?

Прохор

Над морем золотятся облака,

Как корабли, напрягшие ветрила,

Плывут, плывут среди лазури бледной.

Иоанн

Семь облаков. Семь тучек легкокрылых.

Семь ангелов, одетых в одеянья

Из солнечных лучей. Ты видишь, — чаши

В своих прозрачных дланях подымают,

Возносят их все выше, в дали неба.

И первый ангел, тот, что ближе к солнцу,

Огнем и золотом сейчас пронизан.

Гляди, гляди, — вот он расправил крылья,

И пламенные волосы струятся

Вдоль лика светозарного. Прозрачны

Его спокойные глаза. Вот чаша

Возносится к престолу Божьей Славы.

Господь благослови! Он опрокинет

Напиток страшный. Он зальет им землю.

Ты видишь, видишь?

Прохор

Страшно мне смотреть.

Все кончено. Вот влага золотая,

Как водопад, низверглась с высоты.

Иоанн

Остановись, мой мальчик, будем вместе

О разуменьи тайн молиться Богу.

(Молится.)

Открой глаза нам. Изощри наш слух.

Куда упала ярости стрела.

Кого ты покарал своей десницей.

Обнажены какие корни жизни.

Прохор

Помилуй, Господи, и вразуми нас.

Помилуй, Господи, открой нам зренье.

Иоанн

Да, древний дуб подсекла влага злая.

Труд, труд — благословенье и проклятье,

Труд — наказанье грешного Адама.

Труд творческий — его Богоподобье...

Извечно выходил на ниву пахарь.

Рука ткача полотна ткала. Молот

По воле кузнеца ковал железо.

В поту трудился человек извечно.

И часто познавал он Божью тайну:

Проклятье становилось благодатью

И не был труженик рабом наемным, —

Сотрудником он делался Господним.

Учитель говорил нам: «Как Отец Мой

Доныне трудится, тружусь и Я».

И по Его стопам мы с сетью вышли,

И неустанно тянем невод полный,

На нивах трудимся, жнецы Господни.

Так было от начала мира. Ныне

Упала чаша ярости на землю,

И влага гнева отравила труд.

Все изменилось ныне. Будь свидетель

Переносись от берега глухого

На площадь города, в толпу людскую

Найди, где гневная струя излилась

Увидь, пойми.

Прохор

Отец мой, что со мною?

Отец мой, где ты? Или это сон?

Иль ангел смерти ослепил мне очи?

(Засыпает.)

II. Ночлежка

Безработные.

1-й безработный

Я безработный. Я шагаю в ногу

С законами, с их духом и с их смыслом.

Закон меня как будто умоляет:

Что хочешь делай, только не работай.

Я оплачу твои часы безделья,

За комнату внесу. Жене и детям

На годы я определю пособье.

Велик твой выбор: нищенствуй, иль пьянствуй

Иль не вставай неделями с постели,

Сбирай побор с бездельников богатых, —

Все можно, все оправдано законом.

Но если ты возмешься за работу

И донесет какой-нибудь завистник,

Что ты четвертый день таскаешь камни,

Поленья колешь или красишь стены, —

То берегись, — закон — он беспощаден:

С позором будешь вычеркнут из списка

Нуждающихся в помощи. С работой

Ты тоже распростишься, — и надолго.

2-й безработный

Сам дьявол выдумал машинку эту:

Закрутит колесо, — без остановки

Крутиться будет. Говорят, когда-то

Ученые изобрести хотели

Непрекращающееся движенье,

И ничего у них не выходило,

Как ни хитрили, — тренья побороть

Механика ученая не может.

Но жизнь искуснее их оказалась:

Из нас любой без остановки будет

В проклятом колесе крутиться.

3-й безработный

Нам бы

Хоть ямы выгребные чистить дали,

Хотя бы нас полезными признали

И нужными в каком угодно деле, —

Почувствовали б мы себя спокойней, —

Не хлам ненужный, — человеки тоже, —

Коль человек, то жить имею право.

1-й безработный

Да, мышц рабочих перепроизводство —

Вот время наше чем известно будет.

2-й безработный

Коль мышцы не нужны, — душа подавно:

Она всегда недорого ценилась.

При хорошо трудящейся машине

Ее терпели.

3-й безработный

Лишняя душа

Находит, что сейчас не лишним было б

В компаньи лишнего хватить.

1-й безработный

И дело.

Кто хочет? В складчину. Я ставлю первый.

2-й безработный

Приятель мой блаженной смертью умер.

Напился с вечера. Едва дополз

До конуры своей. Спать завалился.

А утром в дверь не достучались. Смотрим,

Уже успел похолодеть. Блаженство!

Вот за блаженную кончину выпьем.

Пьют и поют.

Песня

Бутылочка, бутылочка без дна.

Деньки мои, деньки мои без смысла.

Дорога под ногами не видна,

Со всех сторон густая мгла нависла.

Налево — яма, напрямик — ухаб,

Направо — невылазная грязища.

А все же как бы ни был пьян и слаб,

А доползу, наверно, до кладбища.

Там складывают весь ненужный лом

Средь скользкой и промозглой глины.

Бутылочка, с тобою напролом,

С тобой ничто не страшно, друг единый.

2-й безработный (плачет)

А матушка-покойница, качая

Меня, младенца, думала о счастье,

О том, как вырасту, разбогатею,

Как буду торговать в своей лавчонке,

Женюсь на раскрасавице...

1-й безработный

Бутылка

Не очень-то вместительной была.

Повторим, братцы.

3-й безработный

Я плачу вторую.

III. Пустынный остров

ИоанниПрохор.

Прохор (просыпаясь)

Какой тяжелый сон смущал мне душу:

Жизнь без надежды, без просвета снилась.

Живым я был в тяжелый гроб положен,

И слышал, — ударяли глухо комья

По крыше гробовой. Уж хоронили

Меня живого... Снова воздух вольный,

И легкий ветер, по морю скользящий,

И рядом ты, мой мудрый Тайнозритель.

Иоанн

Ты спал недолго.

Прохор

Вечность, вечность спал я.

Как радостно, что можно просыпаться.

Иоанн

Когда ты засыпал, то в небе солнце

Лишь начинало к западу склоняться

И все топило в золотом потоке.

Теперь оно приблизилось к пучине

И золото сменяется багрянцем.

Прохор

Но ангелов священную седмицу

Ты видишь ли по-прежнему, отец мой?

Иоанн

Смотри, как уголь раскаленный, чаша

Подъята тонкими перстами в небо.

Лучами рыжими метутся крылья,

И волосы расплавлены огнем,

Суровый взор мне прожигает душу.

Как копие летучее, струя

С высот низринулась из чаши пенной.

Прохор

Кого пронзит? Кто ныне жертвой будет?

Иоанн

Закрой глаза, с вниманьем тихим слушай, —

Разлился гул в неведомых долинах,

Звучат там песни, слышны голоса,

И празднуют невидимые люди,

Толпа невидимая торжествует.

IV. Голоса толпы

1-й голос

Держите строй, и в ногу, в ногу, в ногу,

Рядами сомкнутыми маршируйте.

Эй, песельники, на десятом шаге

Запеть нам песню велено начальством,

Чтоб все слыхали о веселье нашем.

Так в ногу, в ногу, в ногу... Запевайте.

Песня

Шагаем в ногу, — левой, левой, правой,

Ведет дорога — только смелых к славе.

Мы все, как каждый, — муравейник дружный.

Не скажут дважды — что нам делать нужно.

Приказ нам отдан, — мышцы, мысли — к делу.

За нашим взводным — мы шагаем смело.

За взводным старший, — а над старшим главный.

Победным маршем в ногу, к цели славной.

1-й голос

Эй, ты, философ, выбился из строя!

На ласточек небесных загляделся?

Иль вспомнил прошлогодний снег? Не надо

Зря забивать мозги различной дрянью,

Как у рахитика, распухнет голова.

Все за тебя обдумали другие.

Твоя задача — строй держать и в ногу

В назначенном тебе ряду шагать.

Песня

Раз, два, раз, два, раз, два, и в ногу, в ногу,

Прямее голову и пятки вместе.

Выходим на широкую дорогу

Беспрекословной, всем нам общей чести.

V. Пустынный остров

ИоанниПрохор.

Прохор

Я этих голосов не понимаю:

Им весело, они грозят кому-то...

Какою язвою их ангел гнева,

Вторым изливший чашу, покарал?

Иоанн

Ты их не видел, — голоса лишь слышал.

И увидать нельзя их, — нету ликов,

Многообразья нету в их толпе.

Средь тысяч листьев на деревьях летом

Двух одинаковых листочков нету.

А тут пред нами двигались рядами

И повторялись миллионы раз

Все те же человеческие тени.

Предательство Божественной свободы,

Неповторимому пути измена —

Вот страшный яд, который их погубит.

Прохор

Отец мой, если скованы их воли

И если лики их незримы даже,

Боюсь я, — может некий вор явиться

И нехранимое добро украсть.

Придет любитель жить за счет другого,

В свое хранилище их воли спрячет,

Их именем он строить царства будет,

На их костях захочет он прославить

Себя единственно, их жизнью жить.

Иоанн

Ты хорошо увидел, где опасность.

Но срок настал, и третий ангел в небе,

Весь дымный, в тихом одеяньи тучи,

Печальный ангел, в час, когда за море

Крут пламеносный солнца закатился,

Подъемлет ввысь опаловую чашу.

Ночь медлит. День угас. Туманы вьются,

Как сонный рой бесшумных привидений.

И пепельные крылья распростер

Над бездною поблекшей третий ангел.

Он медленным движеньем наклоняет

Края ему врученной Богом чаши.

И медленно тяжелый дым струится

С небес на землю. Скорбен час заката.

Прохор

Помедли, Тайнозритель, я не в силах

Свои глаза от неба оторвать.

Мучительно мне было б видеть казни,

Которые последовать должны.

Мучительно вернуться мне на землю.

Тем более, что следует четвертый, —

Кто? Ночь сама иль ночи черный ангел?

Все небо осенил шатром крылатым,

Серебряные искры звезд рассыпал,

И льет на землю медленный напиток

Густой, смолистой темноты ночной.

Волна морская вдруг оцепенела, —

Не торжествует, — только тихо ропщет.

Вдыхаю я тяжелый, темный воздух.

Весь мир ночной отравою окован.

Все замерло, все ждет.

Иоанн

Уж дождалось.

Глаза к востоку обрати. Ты видишь, —

То пятый ангел в череду вступает.

Сметет тяжелыми кудрями с неба

Искристых звезд спокойные поля,

К земле прильнет и ладным вихрем кинет

Сухую пыль, расшевелит тростник.

В ответ ему деревья расшумятся,

Настойчиво ударит ветер в море,

Покой нарушит спящей глубины

И бросит волны на пустынный берег.

Вот пятый ангел, — грозовой, — уж близок.

Прохор

Гроза идет. Неразличима чаша

В руках невидимых. Лишь лезвие

Блестящей молнии простор пронзило.

Еще, еще. Весь небосклон исчерчен

Мелькающими быстро письменами.

Мгновенным светом озарились руки,

Поднявшие священный кубок. Змеи

Молниевидные в его глубинах

Зарождены. Вместилище он бури.

И ангел грозовой — ее начальник.

Иоанн

Три ангела явились нашим взорам.

Три чаши опрокинуто над нами.

Три казни падшим миром овладели.

Война. Ее всегдашний спутник — голод.

И рабство. Многие века в свободе

Жил человек, свободный от природы.

Свобода высшим благом почиталась.

Война и голод, подневольный труд

Сейчас меняют лик привычный мира.

Средь мрака наступившего смотри,

Средь громовых раскатов слушай, слушай.

VI. Разрушенный полустанок

Вдали пушечный гул. Толпа, еле освещенная фонарем.

1-я женщина

Как будто удалился гул сраженья.

Ушла гроза, в развалинах оставив

Все, что мы прочной жизнью почитали.

2-я женщина

Дом, скарб, скотина, зимние запасы,

Деньжата, скопленные многими годами,

Все сожжено, развеяно, разбито.

Как родила нас мать, мы голы ныне,

Под голым небом, на пустой земле.

1-я женщина

Зачем меня снарядом не убило,

Зачем мне не было дано за ними,

За сыновьями милыми, уйти?

Упал в сраженьи старший, а меньшого

Невидимая пуля подкосила.

Остался средний мне. Но скоро гибель

И с ним расправилась. Теперь одна я.

Пусть враг окажет мне одну лишь милость,

Пожертвует одною лишней пулей,

Одним движеньем пальца, — и расчеты

Я кончу с этой жизнью ненавистной.

3-я женщина (с детьми)

Чего ты ропщешь, тетка. Иль не видишь,

Что жребий твой завидней моего.

Троих детей в войне ты потеряла.

Что ж, радоваться надо, а не плакать.

По крайней мере, ни один из них

Тебя не будет мучить тем, что хлеба

Нигде для них не можешь раздобыть.

Мы сами голодаем. Это горе

Еще терпеть возможно. Вот как дети

От голода метаться начинают,

И плачут, и заснуть не могут ночью,

А ты ничем помочь не в силах больше...

Я виновата без вины пред ними,

И думаешь, — зачем их породила,

Зачем пожар их не спалил иль пуля

Их не убила наповал.

Старик

Все было

Предсказано давно в священных книгах.

Читай в главе девятой Откровенья.

На Патмосе апостол Иоанн

В виденьи ясном видел наше время.

«По виду саранча была подобна

Коням, готовым на войну. И брони

На ней железные. А шум от крыльев

Как шум от колесниц. У скорпионов

Подобные хвосты. В них жала с ядом.

Царем над ними ангел бездны. Имя

По-иудейски Аввадон ему,

По-гречески Аполлион». И дальше:

«Я видел всадников. Их брони были

Из серы, пламени и гиацинта.

И головы коней подобны львиным.

И рот их извергал огонь и серу.

И мощь у них в их пасти и в хвостах их.

Хвосты подобны змеям. И имели

Те змеи головы. Вредили ими».

2-я женщина

Помилуй, Господи, не воздавай нам

По нашим многочисленным грехам.

Старик

Давайте плакать и молиться вместе.

1-я женщина

Господь мой, упокой их со святыми,

Рабов и воинов Твоих, детей

Моих любимых, Твой венец приявших, —

Илью, и Симеона, и Петра.

Старик

И вечную им память сотвори.

Солдаты (ведут группу пленных)

Один сухарь, воды горячей кружка

Для каждого из пленных. Могут вместе

Часок какой-нибудь передохнуть.

Товарные вагоны соберем мы,

И первые пятьсот пойдут на рудник,

Вторая группа — на работы в поле.

Лишь опытных в каких-нибудь ремеслах

Приказано заране отобрать нам,

Да бывших мастерами на заводах.

2-й солдат

Эй, живо стройтесь в очередь за пищей!

Привал на полчаса, пока вагоны

Не подадут.

1-й пленный

Поля пахать мы будем,

Чтоб было чем кормиться их солдатам,

И добывать руду им для снарядов.

2-й пленный

На наших братьев нашими руками

Мы создадим смертельное оружье.

1-й пленный

Нет выбора у нас. Или к расстрелу

За неисполненный приказ мы будем

Обречены судом их беззаконным,

Иль мертвыми колесиками станем

В военной их машине беспощадной.

Неволею своею будем вместе

С врагами родины их дело делать.

3-й пленный

Я раб, мы все рабы. Рабам — покорность, —

Единственная мера жизни их.

1-й пленный

Мы более не люди, — скот рабочий.

Куда ему укажет бич, — иди,

И где ярмо к труду нас приневолит,

Там будем мы послушно выполнять

Задание любое.

1-й пленный

Умереть бы.

Стражники (входят)

Эй, расступитесь, пленные.

1-й стражник

Где бабы

Запрятались? Живее выходите!

2-й стражник

Не все, не все. На что старье такое!

Мы отберем красивых, молодых,

Захваченное все сослужит службу,

От восемнадцати годов, — ступайте, —

До тридцати, — другие не годятся.

1-я девушка

Куда нас повезут?

1-й стражник

Моя красотка,

Не любопытствуй зря.(Обнимает ее.)

1-я девушка

Не смей касаться!

1-й стражник

Ого, какая строгая! Недолго

Ты будешь недотрогою держаться.

2-я девушка

Я поняла. Погибли мы. О, горе!

Нас отдадут на грех и на позор.

Старуха

Молитесь, девушки. Не грех, а подвиг,

Не наказанье, а венец нетленный

На страшном ожидает вас пути.

Святые мученицы, сохраните

Лишь душу чистую. Пусть тело будет

Лишь оболочкой недостойной вашей.

1-й стражник

К порогу рая верно доберутся

С носами провалившимися девы,

Гнусавым голосом Творца прославят.

Скорей, красотки, поданы вагоны.

VII. Пустынный остров

Иоанн и Прохор.

Прохор

Довольно, Боже. Мир не может больше

Существовать средь этой тьмы кромешной,

И сердце истекает состраданьем.

Пять чаш, — пять казней, — больше нету силы

Последних двух, двух самых страшных ждать.

Иоанн

Никто не ведает, что будет страшно,

А что к спасенью приведет творенье.

Смотри. Уходит ночь. Ночные маки,

Насыщенные чернотой, — исчезли.

Лиловыми фиалками засыпан

Восток сейчас. И медленно струится

На смену им сиреневое море.

Заря, заря, предшественница солнца,

Все напояет отблеском прозрачным.

Розовопестрый ангел, тих и ясен,

В ее лучах свою подъемлет чашу.

Начало дня, начало жизни новой.

Из чаши расплескался мед тягучий.

Прохор

Начало жизни. Казни миновали.

Иоанн

Не знаю я, — быть может, в смертной муке

Должны искать земные обновленья.

Над морем розовый туман клубится.

Вот ветер разорвал его завесу,

И не морская даль за ней открылась, —

Ты видишь шествие.

Прохор

Толпа стремится

Неисчислимая. Куда — не знаю.

Тут старики, и женщины, и дети,

Больных несут за ними на носилках

Иль под руки ведут. И молодые,

И старые согнули низко спины.

Идут, как обреченные на казнь.

О, кто они? Отец, народом целым

Они в тумане розовом влекутся.

Иоанн

Мои родные, сыновья сынов

И дочери сестер моих любимых.

Средь этого народа Мариам,

Как лилия долины, расцветала.

Тяжеловыйный, — избранный, — Израиль,

Вот что глазам открылось на рассвете.

VIII. Израиль.

1-й еврей

Вот дожили. Нелепая легенда,

Которой верили в Средневековье,

Вдруг в наше время снова оживает.

Как будто есть один народ иудейский,

Один избранный Еговой Израиль.

Язык евреев не объединяет,

И нравы их подобны тем народам,

Среди которых жизнь их протекала.

От предрассудков гибнем.

1-я женщина

Ходят слухи,

Что всех детей от матерей отнимут

И отдадут в какие-то приюты,

А матерей угонят на работы.

2-й еврей

Всех в солеварни будут отсылать.

3-й еврей

И газами травить, коль не способны

К тяжелому труду.

2-й еврей

Всех уничтожат.

Проходят.

1-я девушка

Все было б легче, если б смысл увидеть.

Бессмыслица — страшнейшая из пыток.

Иль жертвы мы случайные безумцев,

Иль книги древние не обманули

Отцов.

2-я девушка

Ты знаешь, что в них говорится?

1-я девушка

Не очень точно. Об избраньи нашем

И о завете Еговы с народом.

2-я девушка

А хорошо бы без избранья жить.

Проходят.

1-й старик

Благочестивые и нечестивцы, —

Все пред лицем Твоим сравнялись в горе.

Я почитал Божественную Тору,

Я исполнял, что велено законом,

Не изменил я ни единой йоте,

И вот награда.

2-й старик

Только не ропщи.

Ты помнишь, как многострадальный Иов,

На гноище, проказою покрытый,

Не согласился Бога похулить.

Мы все подобны Иову сегодня.

1-й старик

Я не ропщу. Я знаю, — прав Создатель.

И трижды прав, и вечно прав, и нам ли

Уразуметь пути Господней воли.

Проходят.

1-й еврей

Обречены на смерть, на истребленье,

Кончаем дни бесславно в этом мире.

2-й еврей

Ты плохо вник в закон живого Бога.

Нас будут гнать, всечасно будут мучить,

Над нами явно враг восторжествует,

Но что бы ни пришлось нам испытать, —

Противник самый сильный истощится,

И прах его смешается с землею,

И имени его не будут помнить,

А мы — до дня Господнего — все те же, -

Гонимые, униженные, — будем

Существовать согласно волей Божьей.

1-й еврей

Да, знаю я, — когда придет Мессия,

Он нас освободит и крепость

Народным мышцам древнюю вернет.

2-й еврей

Мессия — Царь, Мессия — Жрец верховный...

3-й еврей

Мессия — жертва за грехи людские,

Мессия, как овца на заколанье

Врагом влекомый. Тростника не сломит,

Не загасит курящегося льна.

1-й еврей

Мессия, — Царь...

3-й еврей

Слуга слуги последний.

1-й еврей

Он будет на престоле вознесен.

3-й еврей

Был вознесен на крест людскою злобой

И освятил Свой крест. На наши плечи

Креста священный груз Он возложил.

1-й еврей

Ты говоришь не как израильтянин.

2-й еврей

Смотри, смотри, — передние ряды

В нежданном ужасе теснятся. Что там?

3-й еврей

Там видятся мне ангельские крылья,

Серебряные трубы там гремят,

Господь мой, Страшного Суда преддверье...

IX. Пустынный остров

Иоанн и Прохор.

Иоанн

По предуказанному все свершилось.

Двенадцать тысяч каждого колена,

Всего ж людей сто сорок и четыре.

Двенадцать дюжин тысяч ото всех

Израильтян запечатлено будет

Обещанной печатию избранья.

А это значит: сроки наступили

И Божья нива к жатве побелела,

Жнецы придут от Господина жатвы

И плевелы отделят от пшеницы,

В костры их кинут. Доброе зерно

Все уберется в закрома Господни.

Прохор

Как могут завершиться сроки жизни

Без ангела последнего, седьмого?

Иоанн

Недолго ждать. Смотри опять на небо.

Ты видишь, — дали налились лучами

Невидимого солнца, как плоды

Под осень соком налиты прозрачным.

И ветер стих. Немая неподвижность

Морской сковала предрассветный воздух,

И над востоком ширится сиянье:

Лучи, подобные мечам, метутся,

Средь неба царственная белизна.

И сталь расплавленная всплывает

На небосклон, как царь на колеснице,

Влекомой серебристыми конями.

Ты видишь ангела? Ты видишь латы?

Ты видишь раскаленной чаши пламень?

Прохор

Не вижу я: от света слепнут очи.

Везде разит он — этот свет слепящий.

Мне кажется, что у меня по жилам

Не кровь струится, — это серебро,

Что добела расплавлено. Мне больно.

Мне радостно. Как перья крыльев белы

У ангела, и у тебя, отец,

И за моей спиною тоже крылья.

Отец, отец, в крылатый мир вступаем,

В мир царственной, священной белизны,

И в солнце мы горим и не сгораем,

Неопалимой Купине[52]причастны,

Крещаемы Огнем Святого Духа.