(Говорено в неделю 25, 1761 года 25 ноября)

Кто он, кто слово Божие от нашего сердца берет? Если вы, слушатели, знать хотите, то я вам с вашим и моим учителем Христом, не обинуясь (не раздумывая), скажу: диавол. О, ненавистное душе нашей имя! О, тварь вечно Творцу своему противная! Приходит диавол, и «уносит слово из сердца их, чтобы они не уверовали и не спаслись». «Горе живущим на земле!», - так вопило тогда прорицающее человеческую погибель небо, - «потому что к вам сошел диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остается времени» (Откр.12,12). Горе, слушатели, горе! когда бесу над нашим сердцем такое позволение. Боже праведный! почто Тебе смущать нас благоволится? Мы, куда (бы) очи наши ни обращали, на Тебя ли или на распявшего Сына Твоего, на божественное Слово Твое, на себя ли самых, или на своего супостата, везде к обрадованию своему находили сильные и непреоборимые этому хищнику препятствия. Взглянем на Тебя: Ты Отец наш, Отец всякой матери для нас благоутробнее. «Забудет ли женщина грудное дитя свое, чтобы не пожалеть сына чрева своего? но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя» (Ис.49,15). И как же враг сей детей Твоих дерзнет озлобить (сделать злобными)? Мы зеницы ока Твоего, по глаголу Твоему: «касающийся вас касается зеницы ока Его» (Зах.2,8). И как же враг сей дерзнет коснуться в зеницу ока Божия? Взглянем на распятого Сына Твоего: так сей ходатай всю кровь истощал, когда проклятую голову его сокрушал. Этого ради явился Сын Божий, «чтобы разрушить дела диавола» (1 Ин.3,8); а не сделаться этого потому не могло, что Ты ему гибель сию еще в Эдеме обещал: «и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову» (Быт.3,15). И как же смертью Сына Твоего стертой главе силы свои ко устремлению на нас собрать? Взглянем на божественное Слово Твое: так оно у Тебя такой дождь, которым, когда Ты сухое сердце наше напаяешь, дотоле не возвращается к Тебе, доколе не произрастит в нас воли Твоей исполнения. «Как дождь и снег нисходит с неба и туда не возвращается, но напояет землю и делает ее способною рождать и произращать, чтобы она давала семя тому, кто сеет, и хлеб тому, кто ест, - так и слово Мое, которое исходит из уст Моих, - оно не возвращается ко Мне тщетным, но исполняет то, что Мне угодно» (Ис.55, 10-11). «Ибо слово Божие, - говорит Апостол Павел, - живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов» (Евр. 4.12), и способное судить помышлениям и мыслям сердечным. И как же враг этот, созданием будучи, переси́лит Создателя? как удержит действие и силы слова Твоего?

Взглянем на себя самих: так, мы, тот у Тебя народ, который, употребляя за меч против сего неприятеля слово Твое, воинствуем в церкви Твоей под предводительством Сына Твоего, который нас до скончания века не оставить обещался; и как же «меч духовный, который есть глагол» Твой, врагу этому в руки достается?

Взглянем на него самого: так, он, узами вечными связанный на суд великого дня под мраком блюдется. «Ангелов, не сохранивших своего достоинства, но оставивших свое жилище, соблюдает в вечных узах, под мраком, на суд великого дня» (Иуд.1,6). И как же враг этот, Тобою связанный, может разрешиться, когда приходит и «уносит слово из сердца их, чтобы они не уверовали и не спаслись»? Конечно, слушатели, не до нас, не до нас, просвещенных Владимировых потомков, это отнятие касается. Оно клонится на ту смущенную Азию и Ефес, где проклятый глас восходил до небес: «велика Артемида Ефесская!» (Деян.19,28), где невинный Гаий, непорочный Аристарх за то попались было в зверские Артемидиных почитателей руки, что оба были приятели Павлу, который великую эту богиню не почитал. Устрашай это взятие того ныне Аммонита, который первенца своего из объятий матери и питательницы взявши, на разжененные Молоховы руки полагал, а чтоб жертвы этой вопль сердца приносителева не пронзал, трубили ему у обеих ушей стоящие с большими трубами жрецы, прославляя его великое к этому бесу усердие. Устрашай это взятие стоящую на коленах пред алкораном страну, где одни враги креста Христова, которым кончина погибель, которым «бог чрево и слава их - в сраме» (Филип.3,19). Устрашай это взятие ныне Иудею, которой сердце, как Исаия говорит, «огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их» (Ис.6, 10).

А что до нас касается, мы, хотя из диких, однако такая маслина, которая на место отломившихся неверием ветвей, прицеплена на корне ― Христе. Крещение и Господня, которой мы приобщаемся, трапеза, есть нам залогом вечной жизни. Идолам мы смеемся, (и) не кланяемся. Чтоб от нашего сердца Слово Божие могло лукавым отнято быть, того и думать не годится. Не льстим себе, слушатели, не льстим! Вид (внешний) для благочестия (это) не сила. У нас, что страсть, то и Ефесская Артемида, а что сердце, то и великолепный для этой богини храм. И потому, таким образом, уносит лукавый слово и от наших сердец. И я с вами, благочестивые слушатели, говорить намереваюсь, полагаясь на ту, к осторожности склонность, которую в сердцах ваших само всеяло естество.

Взятие (того, что уносится лукавым), благочестивые слушатели, ничего не значит, как только такое сердца нашего ожесточение, в котором худой своей страсти, оно до того оставить не хочет, что приблизившийся к нему темный дух день и ночь об утверждении его с великою рачительностью трудится. В Гергесинской стране было не без овец, однако нечистые духи в стадо свиное просились, и нехотя показуя нам, что если и наше сердце так вникло в роскошь, или другую страсть, как эта подлая тварь в рожки, а в небо, для которого создано, и с принуждением глядеть не хочет, так сюда-то они и вселятся. Посмотрим, например, слушатели, на завистливое под именем Христианским сердце. Оно, первым движениям зависти поскольку противиться никогда не хотело, то ныне благополучию ближнего радоваться по тому не может, что приблизившийся к нему темный зависти дух, день и ночь об утверждении его в этой страсти с великою рачительностью, но не с меньшим же и успехом, трудится. Не может уже оно не косо смотреть на такого Иосифа, который хорошо отгадывает сны; тотчас готовит оно Даниилу исполненный голодными львами ров за то, что он первым после Царя садится, что счастью и достоинствам его удивляются все. Завистливое сердце - само своя ржа. Ему, как злобной мухе, сладка чужая кровь, а чужого струпа слаще нет ничего; ближнего разум - ему изумление; ближнего честь - его чести рана; ближнего здравие - его болезнь. Оно чужое богатство считает собственною нищетой. Чужая красота так его опечаливает, как бы собственное безобразие. На веру и благочестие других так оно злится, как бы должно на свою развратность и нечестие. А о всяком добре, которое в руки досталось другому, оно не иначе уверено, что это выпало из его собственных рук. Завистливое око имеет, кажется, две зеницы; (и поэтому) всё чужое умножительно, и всё вдвое изображается в нем.

Есть и между нами, есть не одна такая чета, которую нам древний представляет век. Неведомо откуда добрый явился двум злым желателям человек. Первого имя: лакомый, другого: завистливый, а оба я́вленника своего почитали богом, и кланялись пред ним так, как кланялись язычники пред Аполлоном. Мнимый бог, на их поклоны заглядясь, такой обоим учинил обет: по просьбе первого - дастся другому вдвое. Поклонники согласились, и снова ему поклонились. Но кто видел, что бы просьбу лакомый начал, двойную добычу упуская в завистливого руки? а завистливому предложителю как было глядеть на сугубую корысть лакомого молчаливца? Что ж помогло в решение трудности сей? Пожалуй, начал просьбу завистливый: выдери мне глаз, а (по причине) силы твёрдого обещания твоего, выдерешь лакомому два. ― Если же такой завистливый души нрав, можем от нее ожидать Христианского милосердия дел? действует ли в завистливом сердце Слово Божие: «люби ближнего твоего, как самого себя»? Нет, слушатели, нет! «унесет лукавый слово от сердца его» и «да не истинною верою спасется».

Посмотрим на сластолюбивое, под именем Христианским, сердце. Оно, первым сластолюбия движениям поскольку противиться никогда не хотело: то ныне по тому и хотеть уже не может, что приблизившийся к нему темный сластолюбия дух день и нощь об утверждении его в сей страсти с великою рачительностью, с не меньшим же и успехом трудится. Сластолюбивое сердце, изгнав из себя Духа Божия, плавает в сластях, как гнусный (змей) в нечистой гнилого болота воде. Скорее оставит оно жизнь, бросившись с нераскаянным Сарданапалом на большой зажженных дров костер, нежели бросит проклятую невоздержанность. Оно тот отверзшийся Бога Иудей, о котором Он с сожалением глаголет: «И утучнел Израиль, и стал упрям; утучнел, отолстел и разжирел; и оставил он Бога» (Втор. 32, 15); а обо всем сонмище сластолюбцев: «мерзостями разгневали Его, приносили жертвы бесам, а не Богу» (17). Оно - не сердце, а беззакония дом, одним словом - Содом. Дань, которую небо птицами, моря и воды рыбами, земля и леса зверями и виноградами ему дают, эта столь богатая жертва не может до сытости удовольствовать сластолюбивого горла. Страсть обжирственная, пьянственная и любодейственная, суть три приставницы, которые с рук его не спускают. Роскошь для него такая Иродиядина дочь, для которой оно в своих словах и обещаниях столько твердо, столько постоянно, что скорее согласится на то, чтоб умерщвлённого Иоанна, то есть, всякого обличителя и препятствователя, окипевшую еще теплою кровью голову на блюде во удовольствие редкой увеселительнице показать, нежели в просьбе столь драгоценной особе отказать, хотя бы дело и о полцарствии шло. Что о полцарствии говорю? Когда небо, небесное кровью Сын Божия для него купленное царство, блаженную вечность, те радости, которых Самовидец, Духа Святого ученик и славнее всех в роду смертных, оратор ап. Павел, за неудобопонятною благ превосходностью описать не мог, и для того в чудных этих словах восклицает: «не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1Кор.2, 9), ― (и) эти, столь величественные радости, променяло сластолюбивое сердце на мгновенную и столь пустую забаву, сколь пуста «суета сует». И не думает ли, что еще пребывает оно в Бозе, и в нем Бог? что «Слово Божие живо и действительно» в нем? Нет, слушатели, нет! «Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром?» (2 Кор.6, 14). Мудрование плотское вражда на Бога. «Делающий грех — от диавола» (1 Ин.3,8). Давно этот посетитель в сластолюбивом сердце господином стал, давно у него слово это: «чтобы каждый из вас умел соблюдать свой сосуд в святости и чести, а не в страсти похотения, как и язычники» (1 Сол.4, 4-5); взял, взял (диавол), «чтобы он не уверовал и не спасся».

Посмотрим, слушатели, на гордое, под именем Христианским, сердце. Оно первым гордости движениям поскольку противиться никогда не хотело, то ныне для того и хотеть уже не может, что приблизившийся к нему гордости дух день и ночь об утверждении его в этой страсти со всякою рачительностью, но с не меньшим же и успехом трудится. Оно уже кажется себе таким отменным созданием, в котором попечительное естество поместило все совершенства. Его голова обращается будто между звезд и неописанно умножает неба красоту: язык преходит по земли и вмешивается в дела великих правителей; руки укрепляют Юг и Север, Запад и Восток. Одною ногою стоит на каменной, среди моря утвержденной, горе, повелевая пучине и чудовищам, ходящим в бездне этой, одним им измеренной, другою (ногою), наступив на хребет земли, утверждает ее тяготу. Оно само себе не верит, чтобы было от земли взято и называлось человек. Слабости и пороки всегда у него под прикрытием. Он не раскрывает их для того, чтоб по подобию гордого павлина не быть принужденным опустить золотыми перьями сияющий хвост, увидевши безобразные, черные ноги. О, лютая обаятельница! О, жестокая омрачительница - гордость! ты - тот густой туман, сквозь который не может человек проглянуть к совершенствам своего Творца и пред Ним смириться; от Него имея «всему жизнь и дыхание и всё» (Деян.17, 25), отвращается и не хочет целовать ту руку, которая столь для него щедра. Люди, между которыми обращается, кажутся ему такими подлыми тварями, которые или рождены для его услуг или для того, чтоб он их передавил, как мух. Мысли его, советы, действия и движения - одно Богови досаждение и преогорчительность. Ужели, слушатели, может гордая душа быть таким небом, в котором со всеми благодатными силами обитает ее Создатель? Вы суди́те, а я уверен, что она тому духу капище, который ненавидит смирение, и который давно у нее любезное Спасителя нашего слово сие: «научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим» (Мф.11.29), взял, взял (диавол), «чтобы он не уверовал и не спасся».

Посмотрим на сребролюбивое, под именем Христианским, сердце. Оно, первым сребролюбия движениям поскольку противиться никогда не хотело, то ныне по тому и хотеть уже не может, что приблизившийся к нему темный дух сребролюбия день и ночь об утверждении его в сей страсти с великою рачительностью, но с не меньшим же и успехом трудится. Оно и между изобилий - голодно, между сокровищ - нище, между веселостей - скучно. Жизнь его — одно мучение, а смерть - к геенне дверь. Оно алчбу и ненасытство получило в наибольшую себе кару. Здравия, покоя, жизни на то не щадит, чтоб, все имея, так жить, как будто бы всего лишен. Страсть его подобна свербёжной болезни, которую чем более чесать, тем злее умножится. Гроб и смерть сноснее для него, нежели половинный благам его участник, то есть, нищий, с которым пополам ему Евангелие делиться велит. Мучься в печали или горести, страждущий брат, «за кого Христос умер» (Рим.14, 15), тут же умирай! но сребролюбивое сердце, хотя бы ему избавление твое и очень недорого стало, великодушно дождется кончины твоей! человеколюбие столько в нем ослабело, что уже не может его сокрушить. Скорее пожелает гибнуть, нежели чужую, хотя бы неповинную погибель, взять на тот блаженный откуп, за который барыши приобретения в другой жизни отсчитываются. Лей кровавые пред сребролюбивым сердцем слезы, в конец разорённая, и уже дневной пищи лишающаяся вдова! смутите воздух жалостным криком стоящие вокруг нее несчастные сироты! пронзайте воздыханием вашим небо, о, вы, такие калеки, которых живое и сирое калечество зверя умягчить могло бы! но это для сребролюбивого сердца - глухая песнь. Не из того это ломкого железа сделано сердце, которое (можно) умягчить чем-нибудь. О, проклятый сребролюбия корень, на котором одни смертоносные плоды! Хотя, слушатели, сребролюбивый никогда с вами не согласится на то, что сребролюбие есть такая страсть, для которой мерзится душою его Бог: однако выслушайте святого Петра, который, что сребролюбивому Анании, то и его подражателю, скажет: «Анание! сатана исполни сердце твое» (Деян.5,3). Нет там Бога, нет! один сатана, который уносит у него слово сие: «но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут» (Мф.6,20), ― унесет, унесет (сатана), «чтобы он не уверовал и не спасся».

И это главные лукавого сети, в которых увязли не только церкви Христовой враги, но и родные дети. А лицемерие, клевета, злоба, лукавство, соблазны, и другие, что Павел плотскими, Иоанн диавольскими, называют делами, что суть, как не те способы, которыми «уносит он слово от сердца нашего», «чтобы они не уверовали и не спаслись»! Он тот алчный и ненасытный, который, вместо утренней пищи, Содом и нечествовавших мир пожрал. В полудни языки сеял, а ныне властно, как в вечерю, доедает нераскаянные века сего души. «Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю» (Откр. 12.4), говорит ап. Иоанн. Что это за звезды, как не те, которыми церковь Христова, как небо, могла украшаться?

О, благословенное убежище - наше покаяние! Покаяние по справедливости назвать можно такою матерью, которая законопреступных детей приводит снова в объятия недавно прогневанного, но уже милосердствующего небесного их Отца. Чтоб без этой матери погибающему грешнику делать, когда приходится ему во грехах умирать, умирать, и вечно с живою душою отверженному томиться? Покайся, завистливый, покайся! ты с тем, кому завидишь, одной головы уды. Плакал ли, когда рука не в том золотом венце, которым украшена голова? Роптал ли, когда ноги не в том почтении, которое оказано лицу? Пускай бы тебя в одной с Даниилом яме невинно посадили: (этим) местом - честь, благородство, целомудренность, великодушие и вся драгоценность бессмертием сияющая твоей души - никогда не помрачится.

Небо есть несправедливости свидетель. Оно само за твою обиду хочет мстить. «Мне отмщение, Я воздам», - глаголет Господь. Когда ты благополучия в этой жизни, в которой другие по подобию весны цветут, и по примеру осени во всем изобилуют, (ты) от щедрого всех благ дателя прося, давно уже челом о землю бьешься, но не получаешь: то думай, что ты или так просишь, как Петр по водам идет, то есть, с волнующейся сомнительством душою; «сомневающийся подобен морской волне, ветром поднимаемой и развеваемой. Да не думает такой человек получить что-нибудь от Господа», - говорит Иaков (Иак.1,7,8), или на то просишь, чтоб в сластях расточить, а этой бритвы Отец небесный, предвидя, что ты к Его сожалению, обрежешься, не дает: «Просите, и не получаете, потому что просите не на добро, а чтобы употребить для ваших вожделений» (Иак. 4.3). Или отказать тебе отнюдь не намерен, однако для того не дает, чтоб ты, долгим молением выпрошенное, с большею благодарностью принял. Как ни есть, этого дня или получишь оное поутру, или не увидишь в руках своих никогда: однако знай, что все это делается в твою единственно пользу. Буди воля Его!

Покайся, сластолюбивый, покайся! «сеющий в плоть свою от плоти» что пожнет – кроме тления? Принудь себя, принудь, кто страсти эти не хочет проклять, приникни и загляни в гроб, в котором ужасными кучами черви сластолюбивое тело едят! потерпи, пусть эта противность помучит сердце, которое в мирские сладострастия без памяти влюбчиво. Подумай, над этой гнилью стоя, сколько бы тут убавилось смрада и червей, если бы покойный сластолюбец воздержаннее жил. Воздержанность могла быть ему наилучшим лекарством, если бы ее не почитал он за неизбежную чахотку. Умеренность в яствах и питии предохранила бы его от всех обременительных и в живом гноящихся мокрот, если бы ее не почитал он за непростительное самоубийство. Смерть, заставши его в добром порядке, не свирепствовала бы столько в бедных его членах. Он заснул, или умер, или так как догорающая свеча погас, - тогда бы сказали. Подумай! сколь веселит постника уже в блаженной жизни тот заплеснелый сухарь, и тот холодный воды горшок, который он в крайней скудости, но с сладчайшею совести своей тишиной, в сей жизни употреблял. Напротив того, сколь усугубляется мучение во ад низринутые души, когда она кроме сластолюбивых дел ничего вспомнить там не может.― Я думаю, что доставшимся в горестную вечность ничто столь не желательно, как собственных дел забвение. Половина геенны исчезла бы от них, если бы совесть их этими воображениями не снедалась.

Покайся гордый, покайся! взгляни на Вавилонское поле и присмотрись к тому волу, который, потупив голову над травою стоит. Можешь ли поверить, что этот вол ходил недавно в порфире и венце, простирал скипетр свой на моря и повелевал многими народами; а ныне тот ему надобен хлев, который в ненастьях единственно другой рогатой его братии защитою и покровом служит. Похожа ли сия тварь на Ассирийского повелителя? но она самый тот Навуходоносор, которого поставляет Бог в пример наказанной гордости. Пересмотри же ты изнутри и на поверхности совесть, сердце, разум и душу ―не вселился ли где-нибудь Навуходоносор, которому Бог терпеть уже не хочет.

Покайся, сребролюбивый, покайся! все, что созданное видишь, принадлежит тебе по праву человечества, хотя бы сердце твое к тленностям и не столько льнуло. Драгоценности, и все, что ты прекрасного ни видишь, представляют тебе такие виды, по которым ты можешь познать, сколь прекрасен их Творец, с которым жить тебе вечно. Если бы те сребролюбцы, которые попали в вечную муку, отпущены были на волю и снова переселись к нам: увидел бы ты у них не только открытые для нищих сокровища, но и души и сердца. Любезный их покой – были бы только точно богадельни, а самая сладчайшая трапеза - с калеками и нищими. Но то горе, то беда, что такого возвращения нет. Раз погибнув, грешнику надобно вечно погибать. Они, когда в муках представляют себе, сколь дешево в жизни этой, властно как на руках ношено и продано небо, так что за одну полушку, за кусок хлеба, за чашу холодной воды купить было можно; а ныне напротив того премногими миллионами купили себе вечную печаль: одно это воображение в состоянии составить для них ад. - Не пекись о наследниках - оставишь им при смерти Божие благословение; а того запаса немного им оставляй, который скоро может быть орудием погибели их. Из одного благословения Божия не будут голодны. «Состарился, - говорит Давид, - и не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба» (Пс. 36.25).

Оставь, лицемер, свое лицемерие, будь самою вещью тем, чем кажешься. Что пользы притворными добродетелями лучом пред народом сиять, имея темное для множества пороков сердце?

Брось, клеветник, худой свой промысл, а с тобою злобник - мстительность, лукавец - ухищрения бросит, соблазнитель престанет убивать немощные души. Все эти мерзости составляют такого человека, который о погибели своей не радит.

Мысль наша об исправлении жизни - то жестокая врагу души нашей скорбь, слово об истинном покаянии - то разженная в сердце его стрела, а дела покаяния - то новый для него ад. Нет уже, слушатели, забавнейшей для диавола игры, как если мы воздух покаяния словами обременим, а жизнь так будет развратна сего дня, как была и вчера. Он на нее с таким удовольствием смотрит, как часовой мастер на искусно заведенные часы, которые так идут, как ему угодно. Если покаяние отсрочили мы по обычаю нашему до утра: да приимем, сжалившись над собою, в рассуждение жизни нашей - неизвестность. Наше ли утро, или тех, которые на погребении нашем то послужат, то заплачут, то посмотрят, кто знает? а для нераскаянных грешников, не новость, (будет) наглая и беспамятная смерть. Кто знает час, а наипаче род смерти моей? Скажи мне, скажи, и будешь иметь вечного благодарника. Когда я буду умирать, не затемнится ли в ту пору разум мой? не замешается ли для последней исповеди изнемогающий язык мой? не охладеет ли в отчаянии и с крайнею насильственностью будет исходить из трепещущего тела огорченная душа моя? Когда узрю небо грехами моими заключенное, узрю уже в последний раз сильно закрытыми очами, узрю, что Бог не к тому отец мой, но судия, во гневе отвращающийся и отсылающий грешника в геенну, когда душою помощи желая, не увижу Ангела хранителя моего: совесть моя утешить мене откажется; губители духи, - избавь о, человеколюбивый Господи, избавь! - увидят тогда не тщетный свой о моей нераскаянности труд. Но пускай умирал бы я гораздо со светлою памятью так, что в ней вся непорядочная жизнь со всеми подробностями изображалась бы ясно; поздняя польза! видеть пороки, которыми себя я погубил, каяться, ложась во гроб, когда жизни исправить уже некогда, нельзя, когда не грехи мне не надобны, но я для грехов не гожусь: и так не грешник оставляет грехи, а грехи оставляют грешника. ―Увидим, отлагатели покаяния, увидим, что покаяние отлагать, все то одно, что камень из рук искусителя брать, желая насытиться хлебом.

Но, о, человеколюбивый Господи! который не хочет «смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был» (Иез.33, 11), у которого о спасении грешника несчётные и непостижимые средства, который столько о нас, грешных, благоволил, что за нас возлюбленного Сына Твоего крови и жизни не щадил, Ты видишь сего брения немощь, Ты ими же веси судьбами к истинному покаянию нас принудь, Ты не дай нам во грехах умирать, и избави нас от лукавого. Аминь.