(Говорено в неделю 31, 1762 года)

Сколь Бог наш, благочестивые слушатели, Бог человеколюбивый есть, видно из того, что Он и в сребролюбивых сердцах посеял желание вечной жизни, а хранительницею дражайшего сокровища этого дал и грешнику совесть. Семя святое! дар достойный Божия руки! возлюбленный дара сего страж, у которого (есть) природная бессонница!

Зачем, слушатели, небо? для Вездесущего оно тесное жилище, если глыба сырой земли ― грешник довольнее землею? Зачем кровию Сына Божия купленное спасение, если ко погибели прилепленное сердце грешника так невозвратно тонет в невоздержности, как невозвратно бежит олово на дно страшной пучины? Зачем обильный в своих сладостях рай, если червь, не человек этот, больше желает пресмыкаться и тучниться на гнилой и смрадной куче, нежели на чистой и великим благоуханием дышащей земле? Зачем Богу смертного «до третьего небеси восхищать», и там его чудными, ненасытимыми откровениями изумлять, если не только младого законопреступника, как еще он в силах и продерзостях своих, будто крин (лилия) в тернии цветет, но и в сединах беззаконника, когда уже крин сей отцветает и вянет, то есть, для самых пороков нежелательным и таким делается рабом, который на дальние услуги не годится, ни малейшая о блаженной вечности мысль раз на (его) веку́ тронуть не может? То, слушатели, отрадно, (что) пока грешник движется на ногах, (то) благонадежно, что, как бы прелестно душу нашу греховный сон ни обнял, как бы в этих пагубных объятиях она ни воздремала, как бы ни уснула, ―есть внутрь ее такая трещотка (я о совести говорю), которая тем несноснее беспокоит, чем обаянной душе греховный сон слаще.

Помните вы того - с не длинными ногами, но с долгими руками - начальника грешникам, или старейшину мытарям, который, когда Иисус наш проходил Иерихон, с ягодичины (дикой смоковницы) на этого, народом проводимого, Учителя глядел. Закхей имя Ему. Он, как Лука святой пишет о нем, «был богат» (Лк.19,1). И можно ли иначе? Простые мытари, хотя чужою кровью, однако богато живут, старейшины мытарей суть такие духи, пред которыми и мытари трепещут. И чего же уже не было у мытаря мытарей? Что же сребролюбца сего вначале нищелюбцем, a потом и сыном Аврамовым соделало? что сребролюбивое его сердце потрясло так, что он недавно, будто долгими руками, так подчиненными себе мытарями, с богатых на мы́тарство пришельцев кинсоны брал, а с убогих на мешки кожу сдирал, потом из обеих рук сокровища сеял? Множество убогих летели к нему и с великим шумом вокруг собирали то, что блаженный расточитель этот в недра и на головы им расточал. «Половину имения моего, - говорил он ко Господу, посетившему его, - я отдам нищим и, если кого чем обидел, воздам вчетверо» (Лук19.8). Что, как не желание вечной с Богом жизни? что, как не совесть, которая во мгновении жизнь его пред очами его всю со всеми ужасами или грехами представила, в руках показуя ко спасению путь.

О, настави на разум истины Твоей, Боже наш, и сего века, если не мытарей, то таких, как Закхей, богачей! То беда, что наш прискорбный Князь («некто из начальствующих» из рассматриваемой евангельской истории) не Закхеева духа! Этот, когда к тому же, что и Закхей, учителю за наследием вечной жизни пришёл (то спросил): «Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?» (Лк.18,18), и услышав: «все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах» (22), опечалился, как Евангелист глаголет: «опечалился, потому что был очень богат» (23). Тут-то, слушатели, совесть и сребролюбивая страсть делали над его сердцем то, что над младенцем непримиримые две у Соломона матери, из которых каждая себе его желая, терзали бедного, не могли поделиться одним.

Совесть - родная благополучия его мать и питательница, говорила ему: «Желатель вечной жизни, положись ты на обет Истинного! этот обмануть тебя не может. Небо исчезнет и земля, а глагол Его пребывает во веки. Раздай нищим, и не оскудеет твоя рука, раздай не свое, но Божие, в которого домостроении приставник ты есть. Бог все, и Себя отдаст тебе, а с этим богатством благословенна на земле, блаженна на небеси будет жизнь твоя. Что ты из утробы матерней с собою в свет принес? Что же и на другой свет, кроме дел милосердия, возьмёшь? Наг родился, умрешь наг; а хотя тебе скуют из чистого золота гроб, те же будут, что и в четырех сосновых или дубовых досках, мощи, тот же гной, одни черви. Души твоей такое величество, такая красота, что все тленное любви ее не достойно есть. В каких ты для богатств проводишь жизнь твою страхах, от которых наилучший избавления способ: не прилепляться к ним. Смущался ты душою, чтоб собрать, и снова метёшься, чтоб не лишиться, а и средств столько, оградить их, не видишь. Огнь неизбежный тать. Если сребролюбием Бога прогневишь; Он всё, как Иовли овцы, полижет без награждения; a зависть с насильством высших столько же хищный огнь. Эти враги отнимут у тебя временное, а печаль и отчаяние съест душу твою, и отнимет у тебя вечное добро. Добродетель милосердия с человеколюбием уподобит тебя небесному твоему Отцу, который и самому тебе не заслуженное столь щедро дает, чтобы, взяв земные богатства, не отвращался ты взять и тех, которые в вечных у Него для тебя сокровищах. Гласы благодарящих уст пройдут небеса, преклонят Вышнего к тому, чтоб помиловать миловавшего сих».

Но сребролюбивая страсть, глубокомысленная и витиеватая Афинянка на Ареопаге сердца его, не те проповеди проповедовала. Она, слушатели, говорила ему: «Любимый Князь! С такими советами Христовыми много и к предкам твоим подходило, однако не дались они в обман. Будь же и ты достойным предков твоих потомком. Не этот ли совет хочет нищим учинить мир, наставив на путь расточения? Что за благодарность к Творцу, подателю благих, данными от Него богатствами, как непотребными, сеять? (говорит страсть сребролюбия). Раздай нищим, так и останемся ни с чем, а дырявый мешок, как наполнишь? Ты задумал, Князь, тунеядцев таким образом в худых их промыслах утверждать. Больше будет обществу полезных людей. Умалится тотчас бродяг число, если ленивцам и празднолюбцам все откажутся потворствовать и в руки милостыню подавать. Раздай (говорит страсть), что по́том и кровью с отцом ты и предками твоими собирал, а в наследие сидящим окрест трапезы леторослям (детям) твоим оставишь нищету и воздыхания, помянут милостивого отца, и скажут: сей-то милостивец принудил нас бедным состоянием ко всякому злодейству. Воры раскрадут ли, или нет, а сам заранее сделаешься детей своих вором. Учителя этого (говорит страсть), который всё ненадобным зовет и на птицы смотреть велит, ученики не больше ли, нежели воробьи, едят, пьют, одеваются так, как и все, еще и ковчежец с пенязями казначей Иуда у него носит. Подумай, всяк ли про то должен знать, что ты разорен нищими; да по его науке так должно и нищим давать, чтоб и шуйца не знала, что десница творит, а нищету твою всяк перетолкует криво. Которые у трапезы твоей сидеть за честь себе вменяли, не отвратят ли очей своих от рубищ в кои облачит тебя Христа сего наука? С ростов и лихв не будешь ничего и на нищих определять, хотя эти ненасытные не могут быть никогда довольны? Не почитали ль Бога Авраамы, Исааки, Иаковы, (говорит страсть) хотя и не весь рогатый скот отгоняли к бедным?».

Сожаления достойный человек, мыслями, как орлими крыльями, затрепетал, чтоб в небо лететь; но прикованный к богатствам с этой цепью подняться не мог, особенно, (по тому) что сердце его было единственным всем хранилищам ключом, который, если для нищих отворять, ломался, сокрушался тотчас. Что же далее? Пошёл совопросник этот в дом, собрал рукописания, сел за денежным столиком; сердце его, несколько обрадованное, ощутило возвращённые себе хорошие движения; кинул он несколько раз на счетах таланты, которые должникам разделил, и избавился от прискорбия, а на загородном роздыхе (отдыхе) в вечеру проездившись, вывел он оттуда совсем другие желания, новые и того лучшие мысли. ― Таков же, слушатели, он и тех заповедях святитель, о которых пред Сыном Божиим хвалился, «что все это сохранил я от юности моей» (Лк. 18, 21), каков холодный Христа и его царствия любитель.

Тут я, слушатели, что есть скорбь по Бозе, по крайней мере осенит на сердцах ваших для того хочу, чтоб спасительное увидевши, сделали, кому Бог пособит, своим. Я к этому намерению тем дерзновеннее приступаю, что уповаю твердо на помощь (Бога) вся к славе Своей действующего, и на вашу в слушаниях терпеливость.

«Опечалился, потому что был очень богат». Тот, благочестивые слушатели, многоболезненный сердца лом, который в богатых грешниках происходит от познания духовной нищеты, а в нищих беззаконниках рождается от откровения им великих греха богатств с взалканием Божия милосердия и правды Его, есть то, что «скорбию по Бозе» зовут. Когда грешник, в середине течения своего по нечестивым путям, наказан приключением, которого не чаял, и тронут невидимою Духа Божия силою, (то) обращает очи свои на себя, на смерть, на воскресение мертвых, на суд Божий, на муку вечную; и видит, что в разуме его, в сердце, в душе и в целой жизни, взяв ее от первой степени младенчества, нет добра с царствием небесным сходного, умер он Богу, умер ближнему, умер добродетелям, а эти, Вышнего дщери, давно оплакали покойника своего, который живет одному греху.

Младенчество его скончалось в худых о Боге понятиях, и ныне Бог, которого Он в сердце своем носит, не представляется ему наказующим пороки вечным огнем. Без этого же Бог не есть, слушатели, Бог. «И есть ли ведение у Вышнего?» (Пс. 72 ,11) Он душу свою, как невежду, не раз ругательно этим образом вопрошал, желая избавить ее от страха Божия, которым она не напрасно мучилась. А когда эта маловерная на беззаконное его предложение еще не соглашалась: то он не одиножды ей доказал, что Бога нет.

Различие, для которого он ныне не младенец, есть то, что в непросвещенном возрасте том с малыми грехами крылся он в темноте, а ныне с великими по свету ходит, стыд, как мглу, рассыпавши премудрости лучами. В непросвещенном возрасте том, нем он был к оправданию младых злодейств своих; а ныне в оправдании старых пороков такой медоточный и благоглаголивый ритор, который всем вещам дает вид другой, и «хвалится грешник в похотях души своей». В просвещенном возрасте том на лозовом (поле) бегал и плеточкой, как хорошим рукоделием своим, невинно веселился, а ныне и сам уже «конь и мул», под которого ногами все препятствия падут, которые Бог рукою Своею кладет, когда он по широкому, погибели своей, пути, необузданный страхом Божиим, на стремнину продерзостей своих мчится. Сам не плеть легкая, но часто грозный в руках Божиих бич на тех, (на) которых покаяния Бог еще надеется, однако такой, которого и самого сокрушив, хочет Бог в ту печь бросить, которая вечным дымом дымится. Не видно между деяниями целого жития его ни одной правды, не видно, из которой бы заключить можно, что он верует в Бога праведного; нет благосердия, из которого бы заключать следовало, что он верует в Бога человеколюбивого; нет, нет дела, для которого бы не надобен ему был темный угол, из которого бы заключить можно, что Бог, которого он почитает, «есть свет, и нет в Нем никакой тьмы» (1Ин. 1, 5); нет дела, для которого бы казалось ему лучше, чтоб мстителя грешников Бога и на свете не было. Вся его жизнь один соблазн и такое Божиих совершенств или святого его имени помрачение, что приникающий в сердце его и отворяющий очи свои на жизнь его, может справедливее сказать, что этот, на все решившийся, давно с таким богом живет, который на нашего истинного Бога ни мало не похож. А что, слушатели, безбожник этот делает, то самое пред очи его, по Бозе уже скорбящего, тотчас и становится.

Молили в первых днях жизни младенца этого, когда он молиться не хотел. Но посмотрим, слушатели, когда это семя возникло, а младенец собою начал владеть, какой плод от того? Он ни теплою молитвою за благодеяния и великие милости Создателю своему, с жизнью и дыханием всё ему благая обильно дарующему, поклониться и поблагодарить (не хочет), ни величества Его, как одолженнейшая и на то едино разумом одаренная тварь, воспеть, ни нужных житию своему - у сего неисчерпаемыми сокровищами владеющего - просить для того не хочет, что этот «солнце свое на златые и благие сияющий» Отец и без прошения его вместо хлеба не дает ему камня, вместо рыбы не питает его змиями и не давит чад своих скорпионами вместо яиц (Лк. 11: 11, 12); а из молитвенника, хвалу долгую Богу воздающего, боится осужденным Фарисеем стать. ―Истинный мытарь, однако не тот, который, под множеством грехов сотрясшейся совести, повинившийся бьет себя в грудь, не смея заплаканных очей на раздраженное небо возвести, но тот мытарь, у которого, где только случай ко греху, там и мытница, там он на не сытые прихоти свои пошлину со встречающихся вожделенностей с великим удовольствием собирает. А что, слушатели, развращенный этот делает, то самое пред очи его, по Бозе уже скорбящего, тотчас и становится.

Младенец этот того благодетеля всегда познавал, кто ему сахар или яблоки из недра давал; а того, кто жизнь его сберегал, кто пути его наблюдал, кто преткновения его исправлял, а за упрямство наказывал, благодетелем своим никогда не почитал. Но посмотрим, слушатели, что возмужавший младенец этот делает? Он и ныне мир, из недр своих сладкие свои прелести ему подающий, душою любит, расстаться с ним так, как с этою жизнью, не хочет, смерть от этого пестуна едва не за волосы его влечет. Этот питомец за дары мира обеими руками держится, не ведая, что это есть одетая червем для несмысленной рыбы уда, которая душу таким образом уловит, что снятой добыче вместо садка надобно в дебрь огненную посаженною быть. О Провидении и покровительстве над собою Божии он и поныне не уверен, раз читая: «да будет воля Твоя» (Мф. 6, 10), а в другой негодуя на те припадки, с которыми жизнь его сплетена, малодушествуя, унывая, ропща и отчаиваясь; кресты, что велел Бог через лобное место в небо нести, не по мере рамен и силы налагаемыми и несносными почитая, не взирая на то, что Бог одною рукою налагая, другою подкрепляет, падать не допуская, а чтоб менее стенал, утешителя своего ко изнемогающему сердцу часто посылая, не задумываясь и о том, что Бог от тысячи смертей, которые не в одном месте заготовил было ему его спасения враг, избавлял его, милосердуя ему и тогда, когда он о Его милосердии не знал; наказания же сей премудрейший Отец употребляет по такой необходимости, что без них в вечное блаженство человека, всегда зрящего вспять, так довести трудно, как Лотову жену в Сигорь. А что, слушатели, не боголюбец сей делает, то самое пред очи его, по Бозе уже скорбящего, тотчас и становится.

Младенец этот песком, в котором играл, и на наследие, для которого рожден, не менялся, а у матери своей часто такую выплакивал пищу, которая ему вредила. Но посмотрим, слушатели, что старый младенец этот делает? Он и ныне к земным вещам прилепился весь. Эти тленности не дают ему души своей ни на минуту устремить в небесные блага, которых он именуется наследник. Века этого изобилия, будто с блюдом жидкую яству получивши, с такою жадностью пожирает, что покрыл оною одежду и лице свое и так осквернил душу свою, что Богу, как матери его, долго его и наказывать, чтоб такой пищи не просил, или, как уже выпросил, чтоб употреблять умел, и омывать его слезами его, и сушить его собственным терпением его надобно; а что, слушатели, плотоугодник этот делает, то самое пред очи его, по Бозе уже скорбящего, тотчас и становится.

Младенец этот, увидевши в руках наставника и себя, и лозу, делался святым; но посмотрим, слушатели, что старый младенец этот делает? Он и ныне так в этом пути далек, что и самого Бога силится часто обмануть. При громах Его бледнеет и до тех пор находится в хороших мыслях, пока гроза не утихает. Ходит по свету, как та «дочь Авраамова, которую связал сатана» большим горбом (Лк.13,16), и этим безнадежным нарочитым сравнением не только по миру торгует, что этот ему тотчас доброе имя сулит, но и к самому Богу часто с такими ухищрениями подходит и лукавое сердце то какими-нибудь воздыханиями, то обетами, то другими внешностями, на покаяние похожими, прикрыть, и будто «Ревекка Иакова» под благословение ко «Исааку» (Быт. 27, 16) наряжает, так он сердце свое пред Богом одеть тщится (старается). Но Бог наш не Исаак незрящий! благословения Своего для того лицемера не даст, что не только настоящее его святое беззаконие, но святейшие, к которым он завтра определить себя хочет, давно видит, давно мерзится «поваленным» гробом этим. А что, слушатели, лицемер этот делает, то самое пред очи его, по Бозе уже скорбящего, и становится.

Младенец этот, когда мать его Ангелом или прекрасным Иосифом, сколько бы он от них ни разнствовал (ни отличался) называла: самолюбие улыбками означал; а когда в одеянии, к празднику шитом, мог он между товарищами показаться лучшим, кичился младой горделивец и братию в старых одеяниях презирал. Но посмотрим, слушатели, что старый младенец этот делает? Он до того самолюбием доведен, что думает, будто один он все; что Создатель всем понемногу уделял, а ему совсем отдал; что дарования его столь несравненны, сколь вечный огонь – жребий его с маленькими, что на свечах и в печах видим мы, огнями; что, по мнению его всяк свои таланты во убрусец (пояс) вяжет, a он на всех, как на разных ремесленных заведениях, один делатель. Все на свете для него не так и с правилами, которые он тварям для их блаженства узаконил бы, не сходно. Где ласкатель о похвалах его слово молвил, он весь ухо; и в каком положении голову тогда с бровью иметь, какую выступку к усугублению кичения сделать, не знает сам. А когда прямую ту игрушку в руки достал, которую честью зовут: то думает, что он так перелетающему из рук в руки счастью, как птице, крылья подрезал, и она умирать дома у него будет. А что, слушатели, самолюбец этот делает, то самое пред очи его, по Бозе уже скорбящего, тотчас и становится.

Младенец этот к игрушке, которую бывало покажут ему, дрожа простирает руки. Но посмотрим, слушатели, что и ныне старый младенец этот делает? Он, когда пред ним золотом зазвенят, на все услуги, чего бы уже то ни стоило, сколь бы дело по Христовым уложениям невозможным ни казалось, готов, и труд там не труден, и невозможность весьма возможна. Определяй Бог сребролюбию на другом свете, какие угодно, казни; но наш сребролюбец на этом свете живет. Ему вожделенный случай – с золотым руном овца; ее в чужие руки упускать, кажется дело к самому себе не человеколюбиво. Выправляйся тогда невинность! вопий, обиженная, из темницы с проповедником покаяния Иоанном! но страдать тебе надобно: что уже звонят, что тихого твоего голоса нимало не слышно. Обещаемое покаяние губящих тебя всему делает хороший конец, и вечными оковами не им то звонит. А что, слушатели, сребролюбец этот делает, то самое пред очи его, по Бозе уже скорбящего, тотчас и становится.

Младенец этот роптал на родную мать, которая тогда его в белое не одела, когда он такое на товарище узрел; а этого не пререкающего спутника туда он водил, где мурином сделавши, подвергал его гневу и наказанию строгой матери его. Семена то были того зла, которое в старом младенце завистью может почитаемо быть, когда этот Каинова пути любитель всякий в ближнем дар Божий ненавидит и дотоле трясется, пока изобретения не увенчает тем, что рожденный для вспомоществования его пользам и дару, для того от руки Господни другую с ним половину принявший, чтобы место было взаимной помощи, отраде и любви, и чтоб из сложения этих частей было хорошее целое, в котором бы сиял и прославлялся со своими совершенствами Творец, - пока сей, его благоденствия свидетель и споспешник, его старательством дар свой вместе с душою погубит и погибелью этою учинит старателю своему приятное позорище, на котором воскликнет он: «пороки разоряяй»! А что, слушатели, завистливец этот делает, то самое пред очи его, по Бозе уже скорбящего, тотчас и становится.

Младенец этот, подражательная обезьяна, подобия пиршеств со своими сочленами давно делал. Семена то были того зла, что пьянством зовут, когда этот старый младенец из дому утешения для того не выходит, чтоб совесть на трезвого и безоружного не напала; исполняется там, как «в Кане Галилейской» (Ин. 2, 1), водонос тем растворением, которое приводит совесть в бессилие и творит ее мертвою, а вселяет в пьяное его сердце на место задумчивости, к покаянию клонящей, веселие и отвагу, отворяющую своему весельчаку врата во все беззаконные пути. А что, слушатели, винопийца этот делает, то самое пред очи его, по Бозе уже скорбящего, тотчас и становится.

Младенец этот кусал не единожды своих товарищей, когда они по его воле не делали. Семена то немилосердия и бесчеловечия были; кусает он и ныне тех, коим без пищи гибнуть позволяет тогда, когда кухня его в крови животных плавает; кусает и ныне тех, коим без одеяния гибнуть позволяет тогда, когда виссоны его моль тлит; кусает он и ныне тех, коим на гноищах гибнуть позволяет тогда, когда и передних, и почивальнях, и столовых, и кладовых у него довольно, а такой кладовой, где немощных для перевязывания ран кладут, нет ни единой; кусает он и ныне тех, коим стенать в собственном смраде и болезнях позволяет тогда, когда у него и коней и постельных собачек чистят; кусает он и мертвых тех, коих трупам на распутии без погребения лежать позволяет тогда, когда в хороших погребах погребаются у него с заморским анталы (бочонки с вином). А что, слушатели, немилосердый этот делает, то самое пред очи его, по Бозе уже скорбящего, тотчас и становится.

Вер в муже этом столько, сколько прихотей. Сыщешь в нем ученого вероисповедника, когда мясной душе его запахнет ветхозаветная жертва и вообразится при своем котле с приборами иудей. Он тогда не многомудрствует о днях, во славу Божию бесчестит церкви своей Христа, и как духовник своему сыну, так он для совести своей разрешает на все, внимая одной нетерпеливости. Сыщешь в нем рачителя предопределения, когда доходит дело до того, чтоб ему в злодействах своих себя первого и последнего находить; он с Богом делится грехами пополам: Бог так дал! а владея, говори, планетами, под такою-то родиться мне велел, хотя планеты, споспешествуя общему и его добру, о нечистой его жизни ничего не знают. Сыщешь в нем и жида, которому всяк, в руки впадший, или серебро, или жизнь отдать должен; сыщешь в нем и магометанина: всякое у него чувство – хорошая сераль (хороший гарем); сыщешь в нем и язычника, когда он тем идолам жертвует, что по Христиански называются страсти, принося им не быка или тельца, но себя и ту душу, которая во дни Понтийского Пилата столь дорого выкуплена. Надежда его есть истинный «Илииной вдовы чванец» (кувшин), из которого, доканчивая он свои временные наслаждения, должен сказать: «съедим это и умрем» (3Цар. 17, 12)! Любовь, которою он, как пламенным вихрем, восхищаться, по примеру Богодухновеннаго Фезвитянина, на небо должен был, превратилась для него в тот гвоздь, который не отдираемо пригвоздил сердце его к суете. С одеждою крещения он то сделал, что со своею «легион», которого взбесили страсти. Он, раз отвергши ее, больше не облачается и «бегает в пустыни» мира этого «наг», куда гонят его страсти. Дражайший вечной жизни залог, животворящую тела Христова пищу, обратил во обручение вечного осуждения, с вящим благоговением приступая к господской рюмке, нежели к той чаше, которая исполнена кровию, за его спасение пролитою, над которою, преклонивши святую высоту, с молчанием взирает небесный Отец, а страх и смирение повергает низу Херувимов самих. ―И это есть, слушатели, богатых грешников духовная нищета, а нищих беззаконников греховное богатство.

Этими грешник мерзостями своими смущенный, видит уже, как «в Патмосе Иоанн, последних» своих откровение; ему кажется, что уже над головою его свивается и изменяется так, как одежда, небо; гаснут вечно небесные огни; солнце - власяного вретища, а луна - крови приемлет плачевный вид; огустевший всех нечистот последнею мглою воздух рассекает гром воскрешающие мертвых трубы; земля, море и ад «возвращают своя мертвецы»; Восток, Запад, Север, Юг покрываются огнем, который разрушает прекрасных стихий союз; восходит вечной бездны дым, ревет бездна, бегут горы от лица гнева Господня, невидимою и неизбежною силою восхищается горе смертных сонм, крепкий вопль: «падите горы и покройте нас», отчаяние, страх и лютость наполняют все места, возводят очи свои праведники и зрят вожделенный избавления своего день.

Он один не видит во Христе избавителя своего, Ходатая своего, надежды своей, отрады своей, упования своего, не видит в Нем «сына человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою» (Мф. 24, 30) показать врагам своим, смутить их, как прах пред лицом ветра, оскорбляющих оскорблением, на этот день отсроченным, низринуть, чтобы не могли уже восстать, прияв жезл силы своей, как сосуды скудельничи сокрушить их и положить в подножие ног своих, а временную жизнь их с нечистыми делами, как брение путей их, изгладить, чтобы не «обрелося и место их к тому», чтобы видеть избранных, и «вот нет его» (Пс.36,36)! Он один не видит уже во Христе плоти и крови своей сообщника, брата, в страданиях спутника, предводителя, сострадальца, царствию небесному сонаследника, а видит в нем неумытного Судию, во огне пламенном дающего отмщение не ведущим Бога и не послушающим благовествования Его. Не его душу радует возлюбленный глас этот: «Приидите благословенные Отца моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира» (Мф. 25, 34). Оставляет он «царствование» свое блаженно «нищим»; оставляет он «утешение» свое блаженно «плакавшим»; оставляет он жребий свой – «наследие 3eмли» блаженно «кротким»; оставляет он «насыщение» свое блаженно «алкавшим» и «жаждавшим правды»; оставляет он Бога и все Его «милости» блаженно «милостивым»; оставляет он «лицезрение Его» блаженно «чистым»; оставляет он имя «Божиих сынов» блаженно «миротворившим»; оставляет он всю «награда на небесах», блаженно «претерпевшим» (Мф. 5, 3, 12).

Слышит он в смущенной своей душе: «отступите от мене все делающие беззаконие» (Пс. 6, 9). Отступлю, говорит он, и где же мне от гнева Твоего убежище? Куда я, как не во ад, пойду, и вечную мысль эту понесу с собою. Лучше было мне, вкусивши временного зла, наслаждаться вечным добром, нежели после временного добра вечно злополучным быть. Отступлю и в ад пойду, о! ад - не басня, но истинная болезнь души моей! пойду, и вечно не увижу лица Бога моего, не увижу споручницы покаяния моего, не буду участник радости тех, с которыми соединило меня человечество, но не совокупило человеколюбие. Небесные разбойники! небесные блудницы! небесные мытари! сочетало меня с вами беззаконие, но не связало покаяние! Отступлю, и во ад пойду, о, ад, - достойное жилище скверной души! пойду, и вечно не прилепятся ко мне светлые духи, не умножат радостью своею радости моей! Хранитель мой, Ангел мой, о, как ты удаляешься от меня за нечистоту мою! Отступлю, и во ад пойду,—о, ад - праведная мзда беззакониям моим! пойду, и вечно не услышу песнопений, которыми наполнится небо; придёт в восхищение непорочная душа, и не будет чувствовать страха лишения радостей сих! Обители дорогие, селения святых, которых я лишаюсь вечно! Отступлю, и во ад пойду, о, ад, - проклятый гроб души моей! пойду, и вечно не буду в объятиях тех сотрудников моих, которые тогда трудились в добродетелях, когда я в пороках утопал. О, возлюбленное обхождение! О, сладкая жизнь! О, всеприятнейшее собеседование! О, невозвратная трата, которою теряю я вечное мое добро! Отступлю, и во ад пойду, о, ад, - гнусная темница для привыкшей к прохладам души моей! пойду, и вечно не обымет меня благоухание, которое объемлет прославленное тело того счастливца, который достался в блаженную вечность! Нет во святых соскорбящего мне; нет, вечно нет, разделяющего со мною болезнь мою! Вместо Бога Создателя моего увижу я образ, пронзающий душу мою, обладателя тьмы! вместо собора святых увижу я народы, которых плоти наполнят геенну! вместо светлых увижу вокруг себя таких духов, которых мгновенное прогнание почитал бы я раем; но не будет прогоняющего! вместо Ангела моего соединится со мною хранитель, который крепко хранил, чтобы я с нечестивых путей не уклонился на путь покаяния, на стезю спасительную; а я окаянный сердцем моим покорялся ему! Вместо восхищающих пений услышу я в этих плачевных местах, в этих заклепах, которых вереи утверждает Божие правосудие, услышу я воздыхания, стенания, вопияния, хулы и самих себя проклинания, которыми наполнится погибельная глубина, вечной муки усугубится лютость, снидет в отчаяние и преогорчение беззаконная душа и вечно пребудет в чувствовании, что вопль этот и многоболезненные восклицания, которыми ревет и колеблется преисподняя, не внидут никогда во уши праведного Бога, не внидут и не произведут в Нем вожделенных милосердия движений! Вместо препрославленных объятий осяжу я зверя этого, который погубил душу мою, осяжу и уязвлю руки и сердце уязвлением болезни непристающей! вместо благоуханий буду пресмыкаться в вечном смраде и буду попираем ногами грешников! Слава моя—вечный стыд, блаженство мое - бесконечная мука, чертоги мои - ад, сожители мои — жители ада, отрада моя - отчаяние, свет-неугасаемый огнь! Протекают блаженным тьмы веков, протекают и мне. Горю я, и в вечном огне вечного горения достойным себя вечно вижу! Скажу я томимый и не изнемогающий там: почто я на свет родился, почто утроба матери моей гробом мне не была? О, время, лета и дни, как вы были кратки! О, жизнь, натканная мера нечистот моих! где ты исчезла так, как исчезает восстающего сон! О, плоть, которой угождение столь безумное было! кто стрясет от тебя эти саранчи и гусеницу, им же несть числа? О, мир! почто ты помощи мне не даешь? почто не брежешь о питомце и лучшем сыне твоем? почто сладости твои такой скрывали в себе яд? О, грех! лукавый наперсник души моей, проклятый поселенец сердца моего! почто ты казался мне безгрешным, а ныне столькою мерзостью воображаешься в душе моей? О, душе лукавый! Почто ты столько немилосерд на послушателя советов твоих, на исполнителя воли твоей?

О, Боже правосудный! когда Ты услышишь меня? когда Ты уничтожишь жизнь мою и прекратишь болезни мои? О, сколь разительно душе моей: «аминь, не знаю вас»! Сколь несносно мне, что Ты обещал «смеяться погибели» моей! Но я еще смертью не пожерт, еще я в той жизни, в которой покаяние грешникам спасительно, еще дыхание ощущаю в себе. Довольно для меня того, что я еще с мерзостями моими не преселен во гроб. Не для меня ли ты, о, Благоутробный, собою и всеми своими правдами клянёшься, что не хочешь «смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был» (Иез.33,11). Не мой ли Ходатай сидит одесную Тебя, призывая не праведники, но грешники на покаяние? не для меня ли предварили меня подобные мне грешники в царствие Твое? О! Господи! не в ярости Твоей обличай меня и не во гневе Твоем наказывай меня. Помилуй меня, Господи, ибо я немощен; исцели меня, Господи, ибо кости мои потрясены и душа моя сильно потрясена; Ты же, Господи, доколе?» (П.6, 1-3) «Доколе, Господи, будешь забывать меня вконец, доколе будешь скрывать лице Твое от меня?» (Пс.12, 1). Обратися, Господи! Обратися, Милостивый! избавь душу мою, спаси меня ради милости Твоей, ибо в смерти нет памятования о Тебе: во гробе кто будет славить Тебя? Утомлен я воздыханиями моими: каждую ночь омываю ложе мое, слезами моими омочаю постель мою».

Тут, слушатели, (Дух) который в начале творения носился верху воды, вливая в нее силы свои, тот животворящий Дух, и при воссозидании грешника, нападет уже на сердце его, греет и разжигает утробы его огнем Божией любви, что и называем Божиею Благодатью; оживающее приемлет в себя согреятеля своего теплоту, разжигается и пламенеет чистым усердием к Богу, который возвращает его от погибели. Вопиет тогда обновленный грешник ко всем, приближающимся к нему оставленных путей участникам: «отойдите от меня, делающие беззаконие», «возненавидел я сборище злонамеренных, и с нечестивыми не сяду», «буду омывать в невинности руки мои», посрамитесь, возвратитесь, яко услышал Господь молитву мою, Господь моление мое приял, — вопиет и прогонит (тех). ―Стремится к нему другая толпа с сияющими челюстями страшилища, то есть, голодные страсти. На вечер взалкали, потому что с утра не напитаны, ропщут, свирепеют и потом преображаются в лукавых просительниц; но сей, отославший душу свою на небо, не внимает ни угрозам, ни просьбам их; он к Богу и очи и руки и сердце простирая, как алчный восклицает птенец: «возлюблю Тебя, Господи, крепосте моя, Господь, утверждение мое и прибежище мое, избавитель мой, Бог, Помощник мой, и уповаю на него, защитель мой и рог спасения моего».

И так, пребывает, слушатели, в душе его правда, в совести, мир и тишина, в сердце радость о Дусе святе и целое небесное царство. «Ибо Царствие Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе», - предвозвещает нам Апостол (Павел) (Рим.17). «Блажен, - скажете вы, слушатели, - кому отпущены беззакония, и чьи грехи покрыты!» Блаженна, скажу и я, по Бозе скорбь, «покаяние нераскаянно во спасение соделывающая!» Блаженна скорбь, виновница вечной радости! Да падем, слушатели, и мы ко Христовым стопам так, как блудница, слезами их омывающая, власами оптирающая, облобызающая их устами и сердцем, да падем и до тех пор не восстанем каждый, пока человеколюбец сей не скажет: «прощаются тебе грехи твои» (Мф.9, 2), «вера твоя спасла тебя» (22), иди в мире. Аминь.