(Говорено 1761 года, 13 апреля в Братском Монастыре. В великую пятницу, а быть может и ранее в одну из пассий)

Если бы, благочестивые слушатели, на том самом месте, где лежит человеческое сердце, положен был камень или кусок твёрдого железа: может статься, слушатели, что человек смерти не столько бы боялся.

Пронзительный холод, последний приближающейся смерти вестник, объемлет такое сердце! но камень давно холоден, кровью поэтому багриться не будет. Смерть, не благословенная дщерь (дочь) проклятого греха, пагубная родительница печалей всех ―смерть, приближайся ты к такому сердцу немилосердая! но будешь посетительницею у ожидающего. Темный гроб покажется ему дверью в такой покой, в котором неустрашимый хотя не бывал, но быть не откажется. Христос - в объятия Иуды, а этот - в твои, о погубительница, с великодушием отдастся.

Но где ж такое сердце? признаться надобно, что оно огорчённого ума воображение одно. Премудрая, прекрасных тварей изобретательница, вечная Благость, когда в божественных своих руках первую обращала для сотворения человека персть, персть, необходимостью почитала за начало и источник жизни дать перстное человеку сердце, а для того, которая немощь сделалась обладательницею всей плоти, та самая возобладала и человеческим сердцем. Сию слабую и весьма чувствительную перстного тела часть, в которой не только престол души, убежище действий и сил, царство жизни, главное правление чувств, но еще такое место, в котором вселяется самое желание жизни, когда в хладную свою челюсть берет уже алчная смерть: с какою же кто справедливостью будет тогда требовать у человеческого сердца такие крепости, чтоб оно у этого тигра в зубах не трепетало и не мучилось? А о той крови или кровавом поте, который стесненное несносною болезнью сердце гонит на поверхность томимого тела, и думать нечего. То неминуемое действие насильственно гонимое из тела души. Утешай же лежащего на смертном одре!

Когда очи его отворились, а он приближение смерти своей уже ясно увидел, утешай и говори, что смерть есть не что иное, как сон. Но слабая плоть думать заставляет: «что ж тогда сниться мне будет? А когда я от этого сна скоро или не скоро пробужусь, какое тогда очам моим откроется позорище?».― Предлагай умирающему, что смерть есть не что иное, как жизни порог; но слабая плоть думать заставляет: «в какое же я чрез этот порог вступлю жилище? Темное ли оно или просвещенное, тесное или пространное, чистое или загаженное и смрадное? Кто там домашние, и каково для прихожего будет их странноприимство? Могу ли я, почувствовав необходительный сих иноплеменников нрав, нечеловеколюбивое сердце, немилостивые приемы, могу ли назад возвратиться?». ―Уверяй, что смерть есть не что иное, как дань, пошлина, или долг, которого требует самое у нас естество; но слабая плоть думать заставляет: «а расплатившись, не станут ли за поверенные таланты доправлять еще какой-нибудь лихвы?». ― Называй еще смерть пристанищем тех, которые много претерпели, плавая и волнуясь на море жития; но слабая плоть думать заставляет: «что ж там за берег, куда пристают? и какая блаженных земля? Всем ли мореходцам или некоторым позволено участие в наслаждении этих отдаленных мест? Не это ли опасная пристань, которой соседкой (есть) та страшная пучина, в которой невозвратною погибелью погибают многие?». Неисцельная души их рана растравляется (усиливается) от того, когда они воспоминают, что у берега потонули, (и) там получив начало болезням, где надеялись конца. ―Пиши, как пером, на умирающем сердце, что смерть есть разрешение души из телесных уз или освобождение этой пленницы из долговременных оков; но слабая плоть думать заставляет: «не после сего ли временных оков снятия наложат на грешника вечные?».― Живо в его мыслях изображай, что смерть есть только преселение в другую жизнь; но слабая плоть думать заставляет: «не та ли то жизнь, в которой призываемая в отраду смерть, прочь от призывающих бежит?». ― Злополучные! умирая всегда, бесконечно живут, и, живя всегда, бесконечно умирают. Приближающийся к смерти человек уже в мире этом гость; готовится пред Божий Суд, где нет никакого лицеприятия, где праведное он по делам своим должен принять воздаяние, a смерть неумолимая путеводительница проводит его ко вратам вечности.

Не так, слушатели, трепещет отторгаемый свирепеющею бурею с живого дерева зеленеющий лист, не так малое перо мятется и исчезает в хищном огне, не так страждет сокрушаемый от голодного волка бессильный агнец: как бьется, мятется, терзается и исчезает то сердце, которое объемлет неминуемый смерти вселютейший страх.

Вы, слушатели, взирая на невинность и безгрешие такого человека, который, колена, в молитвах преклоняя, кровью, не потом, землю орошал, можете совсем иное подумать, нежели как я сказал, для того, что приближающаяся к Нему смерть ни страшным судом, ни жребием грешников или геенною грозить Ему не могла. Напротив того должен сказать, что сей человек есть такой грешник, которому равного великостью грехов не видело небо. Суд страшный совершился над ним в Иерусалиме. Сердце Его вкусило адовых болезней, а кровью потеть, то еще и мало для этого человека было. Стерпите только, когда я о правде Божией, казни грешника необходимо хотящей, нечто предложу: «Был пот Его, как капли крови, падающие на землю» (Лук. 22, 44).

Сколько бы кто, благочестивые слушатели, о правде Божией ни рассуждал, не найдет в ней иного ничего, кроме достойного каждому по делам его воздаяния. Мы все с детства знаем имя праотца нашего Адама, знаем, что преступив заповедь, Богом ему данную, лишил себя и потомков своих высочайшего блаженства, Творцом им предназначенного. Действия этого первоначального греха ни духовная купель, ни самая обновляющая Благодать Божия не может совершенно истребить в сердце человеческом во время земной нашей жизни. Адам, увлеченный пагубным внушением, думал достигнуть величайшей славы и могущества; но обрел один только срам, покрыл себя стыдом в кусте Эдемском. Он хотя богом не соделался, однако, вечность получил. О, когда бы не получал! Хохотал тогда у другого куста дух лукавый, увидев, что этот наш желатель руки простер на божество, поверг на себя и на нас то бедствие, которому и сам был не рад. Грехом, будто хорошим ключом, отворил, запертую прежде для смерти, мира дверь: а сия, с великою поспешностью прижав его в гнилые свои объятия, любезно облобызала. Казалось, что она говорит: «теперь я, о, смертные, вам благодарна за ту жатву, которую вы мне в свете доставили. Не хлеб я, но головы ваших потомков буду жать. Вы, благотворительные супруги, готовьтесь со всем своим потомством для принятия сестры моей, которой имя «вечная геенна». Не ужасайтесь! я буду везде вам спутницею, и во всех ваших делах неотступною последовательницею».

Совесть! О, грехом злее скорпиона жала уязвленная совесть! можно ли, чтоб ты при первой твоей ране нечеловеколюбивому человеку и немилосердому твоему уязвителю с наичувствительнейшим воплем и нареканием сего не говорила, когда одной для мнимого бога, другой для мнимой богини его, геенны не довлело; но каждому внуку в вечное наследие особливый принадлежал ад.

«Погибай, - говорила тогда к погубившему себе человеку Божия правда, - погибай неблагодарный, и награждай неблагодарность безотрадным страданием! погибай воле моей противник, который исполнением не хотел ты быть блаженным! погибай и чувствуй неистовство дерзновения твоего! погибай врага моего последователь, которого советом отринул ты милости мои, без сопротивления лукавому повинился, и ухищрений его, данными тебе от меня великими разума силами, проникнуть не хотел! погибай отступник, и познай жестокость и неправду отступничества твоего! я доколе правдою буду, дотоле не положу пределов отмщению твоему и исчадия твоего!».

Что ж было делать погибшему человеку? Поднимай он, осужденный, руки на небо; но оно на грешника мечет молнию и гром. Возопий, припадая к земле; но она, терние и волчец - поростившего на ней - хочет пожрать. Призывай на помощь все стихии; но они, как на врага Божия, устремляются. Прибегни уже к Ангелам; но эти, кроме того, что ничего равного величеству Божию в себе не имеют, а потому заступниками от гнева Божия быть отнюдь не могут, суть еще такие духи, которые ничего воле Божией несходственного не хотели, доказывая, пламенным у врат Эдемских мечем, чистое сие к Творцу своему усердие.

Итак, отчаянному человеку не о чем было, кроме погибели, думать. O, горестная крайность! О, первые в свете ужасные для человека обстоятельства! Кто же нас от сего гнева избавил? кто к нам, в эту бед бездну на веки погруженным, руку помощи простирал? кто сжалиться хотел над таким злодеем, которого злость довольно награждена, а казнь уже совершилась? Тот, слушатели, кого Бог до тех пор как Сына своего любил, пока за нас порукою не был; тот непорочный, который не мог сделаться нашим избавителем, не сделавшись наперед таким ненавистным правде Божией грешником, на котором она весь гнев свой имела истощить; тот уже, скажу, грешник, который, чем ужаснейшими целого мира грехами хребет свой обременил, тем сильнейшие ощутила правда Божия движения ― быть ему до самого креста гонительницею, и наижесточайших казней изобретательницею.

Читаю предков ходатая моего, начитываю и блудников и блудниц; а сделала это Божия правда тому, кто имел себя этих гнилых душ врачом объявить. Хочу видеть чертог, в котором родился Царя небесного Сын; ведет меня Евангелист Лука в старый и темный вертеп. Покажи мне, любезный предводитель, золотые пелены новорождённого Сына Царева! Он показывает мне убогой Девы небогатые полотенца. Покажи достойную сего младенца колыбель! Он показывает мне из лозы сплетённые ясли ―а сделала это Божия Правда тому, кто для того за чужие грехи взялся, чтоб грешника небесными сокровищами обогатить. Слышу разительный невдалеке происходящий вопль, и не знаю, куда смущенный старик навьючивает своего осла? Вопль сей, толкует мне ап. Матфей, есть вопль Вифлеемских матерей, которых сиротит Иродов меч, меч невинною детей их кровью обильно напаяемый (Мф.2,16). Смущенный Иосиф во Египет бежит, спасая жизнь первенца Пречистыя (Мф.2,14). А располагала сим Божия Правда в знамение того, что как кровавый Ходатаю нашему в мир сей вход, так за грехи мира кровавый имела сделать Ему из сего мира исход. Иду за Ходатаем моим в ту пустыню, в которую зовет Его божественный Дух, там отверженная тварь смеется своему Творцу. К отощавшему от постов Господу приносит диавол камень для чудесного превращения в хлеб. Попечительный питатель! Из церковного крыла, где Ему, «бросься вниз», чтоб Ангелы подхватили, безобразный советник говорил, (и) мчит Его «на весьма высокую гору», уступая всю Ему откровенную мира славу за один низкий поклон. «Всё это дам Тебе, - говорит, - если, пав, поклонишься мне» (Мф.4,9). Горячий смирения ревнитель! А сделала это Божия Правда тому, кто для того за чужие грехи взялся, чтоб силу и царство сатаны, в ничто обратив, грешника вечным его победителем сотворить. Вопрошаю с Иоанновыми учениками Ходатая моего: Учителю! где живешь? «Лисицы имеют норы и птицы небесные – гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову» (Мф.8,20). А сделала это Божия Правда тому, кто для того за чужие грехи взялся, чтоб многие Отца небесного обители и весь брачный царственный чертог наполнить мытарями. Недоумеваю, что за народ окружил Ходатая моего, и что за начальник кланяется пред Ним? Не то ли Гергесинцы с начальником своим просят посещения у такого благодетеля, который легион бесов из их страдальца изгнал? Нет, слушатели, нет! они ему в такой силе кланяются, чтоб сей чудотворец и учитель пожаловал со своею наукою и чудесами далее из пределов их удалиться. А сделала это Божия Правда над тем, кто силу слова своего уподобляет неводу, извлекающему от всякого рода рыб, в Гергесине же на это место лова, как видно, очень неловко. А то, слушатели, это значит, что многие из учеников его в Капернауме простились с Ним; и к тому глаголет Иоанн, не ходящих с ним, ожесточившись словами, которых слаще и спасительнее нет: «истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни» (Ин.6,53), так что прискорбный Спаситель принужден с сожалением вопрошать Петра: «не хотите ли и вы отойти?» (ст.67), а то, что на многих Иерусалимских улицах, кивая головою, про него говорят: «из Назарета может ли быть что доброе?» (Ин.1, 46)? «не плотников ли Он сын?» (Мф.13, 55), «вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам» (Мф.11, 19), беса ищущий Самарянин, Веельзевулов единомышленник; а то, что каменья нахватавши, за город небесного Проповедника влекут? а то, что первоверховный ученик тогда, когда сия за беззакония наши жертва готовилась уже на лобное место, когда этот несравненный Пророк для того предсказывал свои поношения и смерть, чтоб эта буря для неутвержденных и зыблющихся еще сердец не показалась наглою, непредвиденною, а потому нестерпимою: «будь милостив к Себе, Господи! да не будет этого с Тобою!» (Мф.16, 22), коль учтиво пререкатель показывает в словах истинного неправду; все это что значило, как не руку Божию, гонящую того, который из непринуждённого произволения подвергнул себя гонению, гневу и казни, взявши на Себя целого мира мерзости, или грехи? Однако все эти жестокости да почитаем, слушатели, небольшим не большим предвкушением того зла, которое снедало невинную нашего Спасителя душу, или такою маленькою искрою, которая в произведенном от себя ужасном огне весьма невидное занимает место. Да возведем, слушатели, очи наши на небо, и потом обратим на Елеонскую гору, на Иерусалим, на Иудейскую Синагогу, на судище Пилатово, на Каиафин дом, на Голгофу: все эти места составляют один театр, на котором Правда Божия последнее плачевное над возлюбленным Божиим совершает зрелище. Небо является непреклонным на праведника горячайший вопль и молитвы.

Елеонская гора на многих местах представляет нам кровавые потевшего и падавшего Господа следы. Иерусалим наполняется громом этим: «возьми, возьми, распни Его!» (Ин.19, 15). Иудейской Синагоги члены подобны многим сильным зверям, которые сражаются за одну добычу, а все равно жаждут теплой крови уловленного младого Оленя, но не могут поделиться оным. В беззаконного Архиерея доме потчуют сына Божия полновесными пощечинами гнусные прекрасного заплеватели и не человеческое у сердобольных матерей млеко, но лютый яд из змииных сосец сосавшие сыны, с наиязвительнейшим прорицания требованием: «прореки, кто ударил Тебя?» (Лк.22,64)?

На Пилатовом судище освобождается от казни разбойник Варавва, а предается смерти невинный. Здесь голодная бесящихся насмешников злоба отменно старается дать ему смехотворное убранство, представив Его смешным в народе Царем, а для того облекают Его в препряду (царскую одежду). Ах! постойте, бесчеловечные, потерпите и одумайтесь! вы сами не понимаете, что делаете. Преиспещренный и избыточественно раскрашенный кровию Его хребет не живее ли изображает вам порфиру? Если нужен вам разный цвет и видные по синему узоры, так посмотрите на растерзанное тело Его и частую от ударов синеву. «Они главу Его венчают «тернием», руки украшают нечистою «тростию», а поздравители и поклонники плюют на Него» (Мк.15, 17-20).

О, Матерь благословенного! это ли тот Царь, о котором в Назарете первую получила Ты весть, где пресветлый дух в прекраснейшем подобии пред Тобою сиял, где сперва благодатною, а потом «благословенною в женах» (Лук. 1, 42) Тебя называл, где (о) матери Вышнего (Тебя) поздравлял, где твердо уверял, что «даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова во веки» (Лк.2, 35)? Это ли тот венец, который Его главу, а Твое сердце пронзает? Это ли тот скипетр, который Ему (Сыну Твоему) – (это) всемерное поругание, а Тебе – (это) острейшая обоюдного меча печаль, (и этого ангельского уверения) не видно, о, (Мати) великая болезней Его участница! не видно ангельских слов события, не видно; а Симеоново проречение так сбывается ясно; как оружие душу твою проходит ужасно! «Тебе же самой душу пройдет оружие» (Лк. 2, 35), прорицал Симеон.

Думать должно, что уже весь собрался к Иерусалиму ад, сам у Пилата засел Вельзевул, рассеялись по всем распятиям и домам нечистые духи, падут на злобные сердца, и движут оные, радуясь осуждению мученика этого, а таким образом довели дело до голгофы и креста. О, небо! О, грехи мира! О, правда неприменяемого! О, казнь! Не Голгофа это, но то страшное место, где последний, но всех несноснее, грянул гнева Божия на Единородного удар! Не Голгофа это, но место того страшного суда, где Правда Божия за грехи мира последнею, но такою лютою, разила сердце Сына Божия стрелою, которой болезнь, совокупясь с величеством страждущего, открыли в сердце Его столь великую геенну, как велика вечная. Тяжко, слушатели, распростертие на дереве, которое почиталось проклятым, тяжко гвоздие, которым рвали живые руки, живые ноги, тяжко между злодеев безгрешному висеть, тяжек «оцет», тяжка «желчь», чем прохлаждали засохшие Спасителевы уста, тяжко уже над умирающим ругательство: «э! разрушающий храм, и в три дня созидающий! спаси Себя Самого и сойди со креста» (Мк.15, 29). Но та минута, в которую Ходатай наш престал чувствовать отраду и услаждение, которые изобильно происходили от Божества, телесне в нем жившего, та минута, в которую он последние умирающего сердца силы собрав, громко возопил: «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мк.15,34). Та жестокая минута ввергнула Его в наинестерпимейшую напасть, та жестокая минута окончила весь его страшный мученичества подвиг, а вечная правда тогда, на Ходатае все взыскав, с миром облобызалась.

Если, благочестивые слушатели, «ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?» (Лк. 23, 31). Если того, кто называется и есть «сияние славы и образ ипостаси» отчей (Евр.1,3), за наши, ему чужие грехи, Правда Божия столь жестоко наказала: то для нас вечная правда, быть правдою перестанет ли? для нас, которые сами своею тягостью, давно туда клонимся, куда упал Содом, для нас Бог, быть Богом откажется, и не прострет руки, (Бог, который) страшный в наказание? Мы (ли) удержим суд, сразимся со смертью, затопчем ад, и, наполнивши пороками землю, отверзем небо и возобладаем вечностью? Нет, слушатели, нет! Мы - глиняные сосуды; если этот сосуд Правда Божия в руки возьмёт: где же его будут черепки, как не в аду? В аду, где и надгробная (надпись) ему давно написана: «сыплются кости наши в челюсти преисподней» (Пс.140, 7). Ниже и ближе грешнику падать, а потому скорее станет (окажется) там, нежели тому Ангелу, который от престола Божия низвержен летел.

Острым тернием изъязвлена и замучена та глава, которая никогда не выдумывала ближнему бед: что же будет той главе, которая ничего не думает, кроме ближнего обид? Послужат ей в свое время, послужат вместо терния - зверские адского чудовища когти. ―Залились кровью те очи, в которых ни похоти, ни зависти не бывало: что же будет тем очам, которыми управляет похоть? они везде рыщут, и себе пагубы, (а) не пищи, ищут, а зависть для чужого добра в них свою поставила стражу. Покроются они в свое время, покроются кромешною тьмой, покроются и вечно не отверзнутся. ―Оглохли от крепких ударов те уши, которые никогда не слушали советов злых: что же будет тем ушам, которым наилучшее услаждение — (это) лукавый совет, где предлагается - какого бы Иуду на то или иное дело подкупить? где на ту шею, чьей хочется, петлю наложить, и как бы туда довести дело, чтобы, по крайней мере, убить душу, если не тело? Не будет же большего для этих ушей удара, как вечное от того пения удаление, с которым будет восхищаема непорочная душа. ―Напоен желчию тот язык, который никогда чужой не коснулся чести: что же будет тому языку, из-за которого за козни и клевету не один плачет, а царственный Давид уподобляет его «изощренной бритве» (Пс. 51,2), и находит «яд аспида под устами их» (Пс. 139)? К яду прибавляют по мере правды аду, нальют в уста, в которых обращался этот клеветник, того горящей серы огня, или смолы, который, всегда его снедая, никогда истления не совершит. ―Связанные не милосердым образом руки, которые на неправедное не простирались никогда: что же будет тем рукам, которые не за одного Христа брали серебряники? свяжут их в свое время, свяжут, и вечно не развяжут. ― Изранены те ноги, которые из путей Божиих не выступали никогда: что же будет тем ногам, которые теми только стезями ходят, где не видно Христовых следов, a лежат только одни следы Велиаровы? заключат их в свое время, заключат в те оковы, которые тогда заржавеют, когда скончается бесконечная вечность. Из всего Этого (из Иисуса), за чужой грех многострадального, как из виноградной кисти, попранной сильною ногою, выцежена кровь: что же будет тем, в которых весь состав телесный и части его служат орудиями одному греху, служат миру, страстям и миродержителю тьмы века сего?

Верен Бог, верно слово Его! откроется над ними самою вещию и на деле то, чего трепещут при смерти своей грешники. Не льсти себе, о, грешник! не льсти и не говори: «где обетование пришествия Его? Ибо с тех пор, как стали умирать отцы, от начала творения, всё остается так же» (2 Петр.3,4). Ты при всякой молнии думай, что вселенная во отраду избранных загорится, давно твои, прежде отцев твоих, на небо вопиют грехи. Давно лишающиеся для тебя мзды своей праведники во уши (Бога) день и ночь вопиют: «доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» (Откр.6, 10). Давно воздыхает обремененная нечестивыми земля. Давно вся тварь, неволею повинующаяся суете, горько просит у Творца избавления своего. И не разрушит ли одним словом, кто одним составил мир?

Думай, непредведущий (не знающий) будущего, думай, что уже последняя твоих злодеяний капля хочет капнуть, и это явится, полной и потрясенной долготерпением, Господня мера. Наградится же тогда долготерпение жестокостью наказания. Покажется в геенне, что ты и родился тут, а то, что ты на свете жил, потому только вспомнится, что там геенну заслужил.

Не мог держаться от слез, не мог не облиться кровавым потом в саду молившийся Иисус, когда всевидящим оком на нынешнее Христианство воззрел, a, воззрев, и увидев, что не один любитель историю распятия Его слушая, а сам Его и Пилат, и воин сам во все дни, грехами распиная кровь, в которой освятился, ногами ожесточенный попирая, о «богатстве благости, кротости и долготерпения Божия» ни мало не радя, будет ежели не словами, так делами вопрошать: «где обетование пришествия Его?». Будет вопрошать тогда, когда уже вечная правда с потрясённого вопиющими грехами престола двинется к отмщению не кающихся.

Желательно, слушатели, для сердца, чтобы каждый из нас, в дом свой входя, думал что он с Петром входит в ту пещеру, где ему за грех отречения своего должно плакаться горько. «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф.5,4). Аминь.