Когда мы хотим бросить общий взгляд на всю совокупность деятельности какого-либо исторического лица, особенно великого, имевшего решительное влияние на судьбы народа или человечества, то прежде всего стараемся понять и уразуметь общий план его действий. Эта мысль является на первом месте и при общем обозрении деятельности Иисуса Христа по вступлении Его в дело общественного служения.

Все великое, что делали великие люди для человечества, делали они вначале не по какому-либо наперед задуманному ими и точно определенному плану, но действовали они сначала более как бессознательные орудия для исполнения тех целей, какие имел Всевышний Законодатель мира и для достижения которых Он воздвигал или возбуждал этих великих людей. Они действовали так до тех пор, пока ход их дела и ход исторических обстоятельств не разъяснял им главной задачи истории своего времени и не определял их положительно, сообразно этой задаче, к такой или другой деятельности. Тогда уже является в уме их свой частный определенный план, вполне сознаваемый ими, к осуществлению которого они сознательно стремились, и который, смотря по требованию частных обстоятельств, мог изменяться в частностях своих и раз, и два и более, оставаясь в общем неизменным. Вечный план божественного Промысла, определяющийся в исторических обстоятельствах, всегда был для них невидимым руководителем, который направлял их действия сначала как бы бессознательно, потом сознательно. Именно потому эти великие люди и могли производить великое, что высшая человеческая мудрость начертала для них общий план их действий и указывала им путь; потому-то сами они часто, даже можно сказать почти всегда, не предвидели и не предчувствовали, какие великие следствия произойдут от известного их действия, к исполнению которого они чувствовали какое-то внутреннее, часто непонятное для них, побуждение, и которые определялись уже впоследствии в истории. Мы можем поэтому различать идею, которой они сами руководствовались в своей деятельности и которую желали осуществить, от высшего более широкого плана божественного, для выполнения которого они были органами. Это замечено в деятельности всех великих людей, воздвигаемых Богом для исполнения великих и благодетельных для человечества целей Его. Но если мы сравним историческую деятельность Христа с великими делами, совершенными великими людьми, то на этом же первоначальном пункте мы увидим величайшее различие между Ним и другими. Никак нельзя думать, чтобы и Иисус, подобно прочим великим деятелям в истории развития человечества, с одушевлением предался такой великой идее, целости которой со всеми лежавшими в ней следствиями Он не представлял в Своем сознании. Если даже рассуждать о Нем, только как о великом человеке, то нужно сознаться всякой философии и истории, что Он несравненно выше этих великих людей, так что с этой стороны Его никак нельзя сравнивать с ними. Он представлял в Себе Самом и предлагал другим такой идеал для образования человеческой натуры и в Своей жизни он осуществил такой идеал, до которого природа человека никогда не достигнет в своем развитии, как бы далеко оно ни простиралось; при самом высшем развитии её, идеал Иисуса, как лица, и идеал человека, по нравственным требованиям Иисуса, все-таки останется идеалом. Это ясно. Потом Он изображал действие открытой Им истины так, что ход развития исторического, в продолжение многих столетий, постоянно учил и все еще учит понимать учение Иисуса. Правда, и всех великих людей сначала не всегда и не все понимали; но следующее же поколение по большей части уже понимало их, ценило и определяло их место. Глубина мудрости этих великих людей измерялась относительно скоро. Не то – относительно Иисуса, Его учения и Его дела. Чему учит опыт столетний и тысячелетний, все это было открыто Его взору и сознанию; и тысячелетиями не исчерпывается глубина мудрости Его. Он дал такие законы для Своего царства, которые служат незыблемым основанием его и которые чем более понимает человечество, тем более удивляется им и принимает их за норму развития человека и человечества. Посмотрите на историю: как скоро известный народ достаточно развит духовно для того, чтобы понять учение Христа, Он принимает его за истинную норму своего дальнейшего развития духовного, и сколько бы не развивался, эта норма всегда остается его нормой, хотя бы в бесконечность. По такой высоте Его лица и Его учения мы должны думать о Нем совсем иначе, чем о других великих людях, орудиях Божиих. Отсюда и в отношении к плану, к исполнению которого направлена вся Его деятельность, мы должны представлять Его стоящим иначе, чем другие великие люди. Конечно, и о Нем, как и о других, нужно сказать, что Его план был не человеческой мыслью начертанный план, по которому Он располагал Свою деятельность, а план божественного действия. Но здесь-то великое отличие Иисуса от всех прочих, что Он этот божественный план сознавал во всей его целости и обширности, что тот план был план Его Собственный, который Он с ясным сознанием представлял Себе, когда начинал Свою общественную деятельность, как это, несомненно, видно из правильного понимания истории искушения и из Его нагорной проповеди, сказанной не очень долго спустя после вступления Его в дело общественного служения. Он прямо, непосредственно после торжественного помазания Его в Учителя-Мессию сознавал, значит, и план Своего дела и никогда не изменял его и не мог изменять подобно другим.

Сперва определим кратко общую мысль этого плана и сущность служения Христова.

Существенная цель общественной деятельности Иисуса Христа, как Он Сам весьма часто изрекает ее, – основать царство Божие в человечестве, не по человеческому, впрочем, как мы видели, плану, но по предначертанному как в общем ходе развития человечества, так особенно в ходе развития еврейского народа и в откровениях Ветхого Завета предначертанному плану божественному. Основание царства Божия как всеобщего, которое должно со временем обнять и заключить в себе жизнь всего человечества, основание общества, соединенного духовным началом всеобщего братства и всеобъемлющей любви, было предуготовано и предызображено основанием и развитием царства Божия, как внешнего, в одном определенном и строго замкнутом обществе среди многочисленных обществ человечества – в народе еврейском. Это было царство Божие в форме внешнего государства, основанного и управляемого непосредственно Богом (теократия). Здесь закон божественный, как внешний, отвне установляющий все отношения этого государства и того народа, и внутренние и внешние, управляет этим народом через особенных поставляемых от Бога и одушевленных Его духом посредников – царей, первосвященников и пророков. Но идее царства Божия, очевидно, вполне не соответствовала эта действительность: царство Божие не вне, а внутри человека и человечества; но тогда, до Христа, оно не могло быть таковым, так как не примиренный с Богом был далек от жизни божественной. Таким образом то, что должно быть внутренним, являлось как только внешнее в еврейском народе. История этого народа должна была служить к тому, чтобы довести эту противоположность внешнего и внутреннего до сознания, возбудить желание разрешения и примирения той противоположности и постоянно в живом сознании поддерживать стремление к восстановлению нормального состояния человека и человечества в царстве Божием. И откровения божественные всегда указывали евреям на Того, под правлением Коего последует это восстановление божественного царства не только в еврейском народе, но и во всех народах, на Мессию. Это-то и видел Иисус Христос с самого начала Своего общественного служения и об этом постоянно и неизменно свидетельствовал до конца Своей земной жизни, утверждая, что царство Божие внутри человека, что Он – царь этого царства, но не внешний в смысле видимой теократии, царстване от мира сего, что Он пришел восстановить всемирное царство, не ограничивающееся одним народом, но заключающее в себе весь мир. Этому-то царству Он и дал такие законы, которые не отвне привзошли в человеческое сознание, но законы, основанные на внутренних потребностях человеческого духа в его высших стремлениях к Богу, – законы, составляющие не что иное, как нормальное сознание истинно человеческих потребностей и истинно человеческого значения и назначения. Но, очевидно, что в приготовлении к вступлению в это царство нужна была Основателю этого царства мудрая постепенность и осторожность как в учении, так и в действиях. Постепенность эта и осторожность требовалась необходимо тем духовным состоянием, в каком находились евреи при явлении Христа. Ап. Павел в общем характеризует их так: они имеют ревность по Боге, но не по рассуждению. Ибо не разумея праведности Божией и усиливаясь поставить собственную праведность, они не покорились праведности Божией (Рим.10:2–3). Эта непокорность и неразумение правды Божией выразились и в их представлениях о царстве Мессии. Под различными влияниями они так извратили понятие о царстве Божием, которое имел основать Мессия, и понятие о Царе этого царства, т. е. о самом Мессии, что именно нужна была мудрая постепенность для того, чтобы вывести из области таких ложных представлений и ввести в новую благодать. Если бы Он прямо начал высказывать все и стал бы вливать новое вино в мехи ветхие, по Его выражению, то и мехи прорвались бы и вино пролилось бы; покрывало, лежавшее на глазах иудеев, по выражению ап. Павла, при чтении закона Моисеева, не позволяло им прямо смотреть на истину и дух устрояемого Христом царства Божия среди них; но прямо нельзя было снять это покрывало, иначе взор совсем не вынес бы нового света, как древле не выносил взор их сияния от лица Моисеева, и нужно было самое это сияние до времени прикрыть, и только с мудрой постепенностью и снимать покрывало с глаз евреев и покров с новоявленной истины, чтобы они могли смотреть на нее и она не ослепляла бы их. Эта мудрая постепенность, с какой Иисус Христос основывал царство Свое, является во всем и, прежде всего, в особенном методе и форме Его учения. Метод учения Своего Он обозначил прикровенно Сам. Раз после того, как Он очень много учил в притчах о царстве Божием, изъяснял ученикам Своим некоторые из них и от них самих услышал, что они Его поняли, Он сказал: посему всякий книжник, навыкнувший учению о царстве Божием, подобает хозяину, который из сокровищницы своей выносит старое и новое (Мф.13:52), т. е. как домохозяин, который показывает гостям свои сокровища, представляет им и старое и новое, одно за другим, и таким образом переводит внимание их от известного к неизвестному, от обычного к незнакомому, так и Учитель божественной истины, Который принадлежит уже к новому благодатному царству Божию, должен из сокровищницы Своих познаний выносить и представлять новоучащимся ей и древние и новые истины, должен новые, еще неизвестные его слушателям, истины привносить в их сознание и разъяснять постепенным сопоставлением этих новых истин с древними и постешшо переводить от старого к новому. Это относится ближайшим образом к форме учения Его Самого, которую Он употреблял преимущественно в первые времена Своего общественного служения, – форме приточной. Он употребляет ее именно для того, чтобы сделать наглядными для Своих слушателей новые высокие истины посредством того, что было уже им известно из образа повседневной жизни, или из рассмотрения природы, или из Ветхого Завета. В этой-то форме учения Он постоянно старался отвести иудеев от древнего ветхозаветного, извращенного ими, взгляда на царство Божие и на лицо Мессии и поставить их на новую истинную точку зрения. И не только в притчах, но и вообще во всем учении Его внешнюю форму Его составляет покров ветхозаветных образов, в сопоставление которых Он влагал новый смысл, новый дух, новые истины, именно для того, чтобы постепенно вводить иудеев в новый дух Своего нового царства. Так это во всем учении Его о царстве Божием или, по Его выражению, о тайнах царства Божия. То же самое и в учении о Себе, как царе этого царства. Для означения Своего лица Он обыкновенно употребляет названия: Сын человеческий и Сын Божий. Хотя оба эти имени, без сомнения, относятся к кругу уже известных ветхозаветных обозначений лица Мессии, но обоим им дает Христос высшее, чем как их тогда понимали иудеи, значение и высший смысл. Оба эти названия имеют соотносительное понятие и без этого взаимного соотношения они не могут быть правильно понимаемые. Из мест евангелий Матфея Мф.16:16; 26:63; Иоанна Ин.1:49 и из всего, что известно о богословском языке тогдашних иудеев видно, что название – Сын Божий было более обыкновенным наименованием Мессии, и в устах позднейших Иудеев оно обозначало Мессию именно как теократического царя. Название – сын человеческий указывает на изображение Мессии в 7-й главе книги пророка Даниила; но это название не было употребительным и общеизвестным названием Мессии. Этим-то изъясняется то обстоятельство, что когда Христос выражался о Себе, как Сыне человеческом, то между слушателями Его возникало сомнение, не соединяет ли Он с этим названием понятие о ком-либо другом, а не о Мессии. Мы слышали, говорил один раз народ Христу, что Христос пребывает во веки, как же Ты говоришь, что должно быть вознесену Сыну человеческому? Кто этот Сын человеческий (Ин.12:34)? И во всем Новом Завете это название нигде не употребляется для означения лица Мессии, кроме речей Самого Христа, да еще раз в речи первомученика Стефана; ни один из апостолов не употребляет этого названия в мессианском смысле. Но Христос Сам по преимуществу любит называть Себя именно Сыном человеческим; значит, Он имел особенное основание предпочитать это имя другим. По справедливости, можно сказать, что Он чаще называл Себя этим смиренным именем для того, чтобы постепенно руководить иудеев к тому, чтобы они признали Его Мессией в истинном смысле, и уничтожить их ложное понятие об этом. Его смиренная жизнь, на взгляд иудев, вовсе не такая славная, какой они ожидали от Мессии по их вкусу, смущала их и приводила в сомнение: Мессия ли Он? Христос, называя Себя Сыном человеческим, дает тем знать, что Он действительно человек и живет как человек, а не как Бог, видимый теократический царь в том смысле, как представляли иудеи. Таким образом, не называя Себя прямо Богом-Царем, Он искоренял ложное понятие иудеев о Мессии, как видимом теократическом царе, но Своими делами ясно давал разуметь могущим разуметь, что Он действительно Царь, только, значит, царь не в том смысле, как понимали иудеи Мессию-Царя. В названии – Сын человеческий Он давал, таким образом, право видеть Сына Божия, и это опять та же мудрая постепенность в преобразовании иудейских понятий о лице Мессии-Царя.

Та же мудрая постепенность видна во всех Его действиях; в том, например, что Он до времени не позволял разглашать о Себе, как о Мессии, чтобы иудеи из дел Его сами дошли до познания Его, как Мессии, но не такого, какого они ожидали; в том, далее, что Он и Сам вначале не называл Себя прямо и открыто Мессией, кроме одного раза – жене самарянке, и только после Своим ученикам наедине называл Себя так, и только на последнем суде у первосвященника открыто с уверением сказал, что Он – Мессия; в том, далее, что вначале запретил Своим апостолам ходить с проповедью к язычникам и самарянам, уча, между тем, о всеобщности царства Мессии. Та же постепенность, одним словом, видна во всем Его учении, во всей Его деятельности, и она, повторяем, совершенно была необходима, потому что иудейство по своему тогдашнему направлению не могло вдруг оторваться от плотских, чувственных представлений своих и нельзя было в мехи ветхие вливать вина нового.

Имея все это в виду, нельзя не почесть плотским иудейским, а не христианским воззрением того воззрения на план деятельности Иисуса Христа, по которому Он будто бы изменял план Своей деятельности, сначала имел в виду другое, нежели чем окончил. Иисус, по этому воззрению, сначала делает то же, что и Иоанн Креститель, проповедует покаяние, следовательно, Он еще считал Себя только продолжателем дела Иоаннова. Потом, когда увидел успех Своей проповеди, а особенно когда Креститель был уже в темнице, а потом умерщвлен, Иисус начал сознавать Себя выше Иоанна, считая Себя прежде ниже его, как показывает (будто бы) факт крещения. Привлекши к Себе много народа, Он почувствовал Себя в силе противостоять всему народно-церковному правительству иудейскому, чтобы сделаться царем, какого ожидали иудеи в лице Мессии, и притом царем именно в смысле ожиданий иудейских. Он думал, что, отделив приверженцев Своих от остальной испорченной части народа, Он может устроить теократическое общество под Своим правлением, а это была любимая мечта иудеев. Потом Он мог ожидать, что от этого малого общества, под влиянием господствующего в нем божественного начала жизни, мало-помалу разрастется круг Его приверженцев, а затем и все народы обратятся к Нему и признают Его царем. С этой-то светлой надеждой и является Иисус после первой проповеди о покаянии. Отсюда эта, запечатленная радостью и восторженностью Его проповедь в синагоге Назаретской о наступлении лета Господня приятного и дня спасения (Лк.4:16 и далее). Отсюда эта торжественная самоуверенность, что Он основывает для Своего народа новое теократическое царство с новыми высшими законами, выразившаяся в нагорной беседе (Мф.5–7). Отсюда это обещание Его ближайшим ученикам и споспешникам в Его деле, что они будут управлять вместе с Ним новым теократическим царством, восседая на 12 престолах (Мф.19:28). Отсюда Его плач об Иерусалиме ветхом, погибающем, который не хочет признать Его царем и примкнуть к Его обществу (Лк.18:34) и т. п. Но ход дела устроился иначе: Он встал в противоречие со всеми, даже со Своими учениками (Ин.6:66–67), которые не понимали Его и уходили от Него. Потому план и цель Его деятельности изменились и приняли другое направление: из хода самых событий и обстоятельств, Он познал другой, основанный на божественном определении, план основания царства Божия на земле, именно такой, что Он Сам должен быть побежден силой противников Своих, но что Он их же самой победой победит их, и что царство Божие будет основано и утвердится не вдруг по всей земле, но после продолжительной и тяжкой борьбы. Тогда Иисус переменил тон Своей речи и начал говорить о насильственной смерти Своей, о которой в начале общественной деятельности Своей не говорил ни слова.

Прочитав такой взгляд на общий ход деятельности Христовой и план этой деятельности, невольно приходишь в недоумение, как можно изуродовать целую историю жизни известного лица. Даже непостижимо, как из этой мудрой постепенности, с какой Иисус Христос вводил чувственных иудеев из области ветхозаветных, и притом во многом и существенном искаженных, понятий и представлений в область новозаветных истинных откровений, с какой Он приводил народ к уразумению Своего великого дела, с какой Он открывал тайны царства Божия даже близким Своим, – непостижимо, говорим, как из этой мудрой постепенности выводить можно следствие о непоследовательности и изменении плана деятельности Христовой. Как можно, например, до такой степени не понимать дел Иисуса, чтобы при первом явлении Его, при проповеди о покаянии, считать Его наравне с Иоанном Крестителем, и из этого заключить, что вначале Он был только продолжителем дела Иоаннова? Сам же Креститель признал Его Мессией. Далее, когда Иоанн предвозвещал грядущее царство Божие и заключил тем, что возбудил в иудеях сильное желание, чтобы скорее наступило царство Божие (как это видно из стремления к нему иудеев), то и Самому Иисусу всего естественнее было в Своей проповеди выйти из этого же начала и начать тем же, чем начал Иоанн. Он и начал Свою проповедь с того, что составляет первое и необходимое условие для участия в царстве Божием или царстве Мессии, а равно для чистого и правильного понимания Его, – начал тем, что возбуждал в духе народа сознание необходимости покаяния. Потом уже, когда выражено было это общее требование, Христос Своим учением и Своими делами мог возвещать, что именно через Него основывается это царство Божие, и опять, как мы видели, постепенно должен Он был делать это по требованию современного духовного настроения народа. Значит, то, что в первое время Иисус не называл Себя Мессией и даже запрещал разглашать о Себе в этом смысле, есть только мудрая постепенность, с какой Он действовал в основании Своего нового царства. Притом, что было говорить иудеям о Своем лице, когда из свидетельств Крестителя и из Его собственных дел видно было для имевших очи видеть, кто Он такой?

Еще нелепее предположение, будто Он хотел основать видимую теократию, не воображая сначала препятствий к тому, а потом – когда увидал их – изменил образ Своих мыслей и план Своих действий. Не говорим уже о догматической нелепости этой мысли в отношении к лицу Богочеловека. Люди, так думающие, видно, не считают Его таковым. Обратимся к фактам. Мы видим, что когда изумленный Его чудотворными действиями народ хотел поставить Его царем, Он очень далек был от того, чтобы довериться этому взрыву народного энтузиазма, и удалился в пустыню (Ин.6:14). Глубоко проникая в духовное настроение Своих современников, Он отличил тех немногих, которые по внутреннему побуждению, привлеченные Отцом небесным, последовали Христу, от массы тех, которые, имея чувственное понятие о Мессии, требовали у Него того, чего Он не мог дать им, потому что не за тем пришел. А этих избранных как было мало, чтобы надеяться с ними и через них сделать хотя что-нибудь для видимой теократии, если бы Он и действительно имел ее в виду! Да и как Он мог думать об этом, когда с первого же раза встал в противоречие с господствующими идеями времени и народа с его представителями? Всюду обнаруживается в Нем сознание как обладания божественной силой, могущей победить все препятствия, так и того, что чрезвычайными средствами не нужно побеждать их, что и таков план вечного определения Божия, что те ограничения и препятствия, какие противопоставляет Ему ветхая природа человека, в которой еще преобладает начало зла, должны быть побеждены не внешней теократией, а другим неслыханным у людей средством – насильственной, хотя и добровольной, смертью воплотившегося Сына Божия. Вообще Тот, Кто таким ясным взглядом, так глубоко проникая в дух народа, созерцал настоящее и будущее, Кто мог наглядно видеть и увериться, как велика была порча преданного чувственным мечтам народа, Тот мог понимать, как мало можно надеяться на образование и из лучшей части его нового теократического общества. А как знавший Свое предназначение Он знал и всю невозможность такого порядка дел, – знал, что Он пришел не за тем. Он всегда, с первой минуты Своей общественной деятельности сознавал, что Ему должно выдержать страшную борьбу с этой господствующей порчей народного духа, и Его смерть, как необходимое условие восстановления Им всего человечества от порчи греховной и образования нового духовного царства Божия на земле, всегда представлялась Ему неизбежным следствием этой борьбы. Он на то родился, на то пришел в мир, и еще в очень раннее время Он намекал ясно на таковую смерть Свою. Помните Его изречение о разрушении иудеями храма тела Его (Ин.2:19, 21)? Это было во время пребывания Его в Иерусалиме на первой во время Его общественного служения пасхе, месяца три-четыре спустя после Его крещения. Помните еще случай, когда ученики Иоанновы спрашивали Его, почему ученики Его не постятся? Он прикровенно говорил: могут ли брачные гости печалиться, когда с ними жених? Вот придут дни, когда отнимется от них жених; тогда будут и они поститься (Мф.9:15). Это было еще раньше смерти Крестителя, когда, по высказанному взгляду, Иисус считал будто бы Себя еще ниже его, еще учеником его. Даже еще раньше: из истории искушения видно, что Он еще тогда, когда только что готовился вступить в общественное служение, ясно сознавал, что царство Божие не есть что-либо в роде политических государств, что Он пришел основать вовсе не такое царство. Из этих примеров, несомненно, видно, что Христос с самого начала имел в виду основание этого духовного царства Своей смертью, а совсем не внешней теократии с её непрерывными чудесами. Нужно ли еще указывать примеры для подтверждения сего? Указать разве еще на притчи Христовы, которыми Он обозначает начало и ход развития Своего царства и действия содержащихся в нем основоположений на человеческую природу, как-то: притчи о зерне горчичном, о закваске и др., которые делают ясной противоположность принадлежавшей Ветхому Завету теократической формы царства Божия основываемому Христом царству? Развитие этого царства представляется в них начинающимся изнутри действующей силой, а не внешним явлением; все они предполагают новое духовное начало, которое постепенно проникает и преобразует человеческую природу, и в этом-то лежит основание того, что царство Божие не осуществится между людьми, пока они не сознают необходимости такого преобразования своей внутренней жизни при помощи или при действии на их духовную природу этого нового высшего начала их жизни, а это преобразование может совершиться только посредством крестной жертвы Богу – смерти Богочеловека. Присовокупите к этому изречения Христа, что не нужно вливать вина нового в мехи ветхие, иначе и то прольется и эти негодны будут; что не должно пришивать новую заплату к одежде ветхой, иначе большая дыра будет, – изречения, в которых ясно противополагается новое духовное царство Божие древнему чувственному и выражается сравнительная сила нового перед древним и невозможность прямо давать новое, не отрешив прежде от ветхого, – тогда ясно увидите и необходимость постепенного приготовления людей к вступлению в это новое царство, и то, что это царство совершенно отлично от ветхозаветной теократической формы явления его, и то, что это царство Мессии отлично от того, какого ждали иудеи – современники Христа, и то, что основание этого царства было ясно осознанной целью Иисуса с самого начала Его вступления в общественное служение. Тот, Кто изрек все эти истины в раннее время Своего служения, – истины, которые предполагают твердую и связную систему мыслей о Своем великом деле, Тот, конечно, не мог иметь намерения основать внешнее теократическое царство и не мог в такое короткое время, по требованию обстоятельств, изменить этот план.

Но высказанные доказательства этого изменения? Что сказать об этих доказательствах намерения Иисуса основать внешнее теократическое царство, – о нагорной беседе, о проповеди назаретской, о плаче над Иерусалимом, о обетовании апостолам соцарствовать с Ним?

Что касается до законов, изложенных в нагорной беседе, то нужно совершенно извратить смысл их и смысл представления иудеев о мессианском теократическом царстве, чтобы понимать их как законы для внешней теократии, как правила, которыми должны руководствоваться члены мессианского внешнего теократического царства.