«Повесть о Светомире царевиче» (далее — Повесть863) — последнее крупное произведение поэта–символиста, мыслителя и филолога Вячеслава Ивановича Иванова (1866–1949) — занимает в его творческом наследии особое место. Написанная высокохудожественной «стихоподобной» прозой с включением отдельных стихотворных фрагментов, Повесть выделяется среди сочинений поэта своей формой, объемом и характером сюжета. Произведение стилизовано под средневековую повесть или житие и включает сказочные и легендарные мотивы.

Вяч. Иванов работал над Повестью в период своей жизни в Италии, с перерывами примерно 21 год — с 1928 по 1949‑й. К несчастью, ему не было суждено завершить свое произведение. Из задуманных им девяти или двенадцати книг Повести автор успел создать только пять. Однако и в таком незаконченном виде сочинение является выдающимся литературным произведением и своеобразным духовным завещанием мыслителя и поэта.

Повесть увидела свет в 1971 году в первом томе брюссельского собрания сочинений Вяч. Иванова (см.: Иванов 1971–1987/1: 255–369). К сожалению, текст не был должным образом подготовлен и сопровождался минимальными комментариями, которые мало что могли разъяснить читателю в этом сложном произведении. В 1995 году Повесть была включена в том избранных сочинений писателя, составленный С. С. Аверинцевым (см.: Иванов 19956: 459–589); текст был перепечатан с брюссельского издания, дополнительной сверки с рукописями не производилось. В настоящем издании Повесть впервые публикуется в соответствии с современными эдиционными принципами на основе рукописей Вяч. Иванова, сохранившихся в его Римском архиве. В тексте устранены многочисленные опечатки и иные искажения автографа, впервые увидят свет черновые редакции Повести, восстановлена ее творческая история. Публикация сопровождается научным комментарием, статьями и основными датами жизни и творчества поэта.

В брюссельском собрании сочинений за пятью книгами Повести, написанными Вяч. Ивановым, были помещены еще четыре книги, принадлежащие перу О. А. Шор (см.: Иванов 1971–1987/1: 371–512), ближайшей сотрудницы поэта и его собеседницы на протяжении многих лет. Характерно, что в оглавлении тома весь текст был обозначен как одно произведение, а в самом сочинении книга шестая, написанная О. А. Шор, следовала непосредственно за Книгой пятой, созданной Вяч. Ивановым, и тот факт, что данные тексты написаны разными авторами, вообще не был оговорен. Подобная ситуация, когда в издании появилось произведение из двух частей, созданных разными людьми, породила впоследствии большую путаницу: не все читатели это понимали, а вопрос о том, в какой мере «продолжение» О. А. Шор соответствует замыслам Вяч. Иванова, до сих пор остается дискуссионным.

Несмотря на то, что поэт написал только первые пять книг задуманного им сочинения, Повесть представляет собой в определенном отношении вполне самодостаточное произведение, которое не нуждается в каком–либо продолжении. Главный герой первых четырех книг Повести, несомненно, Владарь, а не Светомир. Сюжетная линия, связанная с Владарем, в целом имеет завершенный характер: она включает историю его юности, болезни и исцеления, любви к Гориславе, а позднее — к Отраде, приход к власти, победы над врагами и подготовку к венчанию на царство.

Завершенными выглядят и линии Гориславы и Отрады. Горислава удаляется в иной мир, оставив Владарю вместо себя свою дочь. Отрада же проходит путь от буйного подростка до праведной жены и матери, которая живет интересами мужа и детей.

Книга первая начинается с рождения Владаря, а Книга вторая заканчивается предсказанием старца Парфения о появлении на свет Светомира. В первых двух книгах Владарь проходит мистическую инициацию: сначала он погружается в многолетний сон, подобный смерти, а потом «воскресает», женится на Отраде и становится великим государем. Горислава умирает в Книге первой, а в Книге второй появляется ее дочь Отрада, которая станет женой Владаря и матерью Светомира. Славянская страна, в начале Повести погруженная в хаос политической раздробленности и беззащитная перед врагами, в конце Книги второй одерживает победу над кочевниками и получает сильного великого князя. Таким образом, и линия государственная, и линии главных героев — Владаря и Гориславы — в первых двух книгах очерчены достаточно четко и вполне законченны. Завершенный характер первых двух частей отмечал и сам Вяч. Иванов и в 1930— 1931 годах предполагал издать их отдельно в переводе на немецкий язык. Характерно, что после написания этих книг писатель на несколько лет, по существу, приостановил работу над Повестью.

Книга третья начинается рождением Светомира, а четвертая заканчивается приездом посольства из Белой Индии, с которым в будущем Светомир отправится в страну пресвитера Иоанна. Действие этих книг переносится в столицу славянского государства. На первый план выходят взаимоотношения с Царьградом, из которого сначала прибывает посольство, а потом и изгнанные Радивой с императрицей Еленой. Владарь укрепляет свою власть и после падения Царьграда готовится к венчанию на царство. Рождается Светомир и через несколько лет становится ясно, что мальчик растет необычным ребенком. После покушения на Светомира и разговора с Радивоем Владарь принимает решение отправить сына в Белую Индию. Таким образом, третья и четвертая книги в сюжетном плане также достаточно законченны.

Книга пятая представляет собой своего рода вставку — «Послание Иоанна Пресвитера». Оно не связано напрямую с основным действием Повести и отличается от остального текста и с точки зрения стиля, и по своему содержанию. Послание написано особым архаизированным языком. Частично оно посвящено описанию Белой Индии, а частично — истории жизни пресвитера Иоанна. И место действия, и персонажи в Книге пятой иные, чем в предыдущих четырех. В одной из последних ее глав излагается предание о Богородице, апостоле Иоанне и св. Егории. Этот эзотерический миф объясняет появление Егория и его чудесной стрелы в славянской земле. Таким образом, Книга пятая композиционно «закольцована» с началом Повести.

Вопрос об общем замысле Вяч. Иванова важен для понимания не только всего задуманного писателем произведения, но и написанных автором первых пяти книг Повести в частности. Этот план в целом может быть реконструирован, однако для этого следует привлекать не столько «продолжение», написанное О. А. Шор, сколько другие источники (например, изложение содержания Повести в книге С. К. Маковского «Портреты современников», см.: Маковский 1955).

Повесть на первый взгляд достаточно проста для восприятия и доступна для «наивного» читателя: текст событиен и историчен, сюжет его развивается динамично. Горислава, Владарь и Отрада ведут себя как герои романа: влюбляются, совершают дурные поступки и затем мучаются угрызениями совести, меняются под влиянием обстоятельств, принимают сложные решения в конфликтных ситуациях и т. д.

Вяч. Иванов стилизует произведение под средневековое сочинение, ориентируясь на жанры воинской повести, жития, неканонической легенды, а также на сказку и рыцарский роман (см.: Венцлова 1988: 27–29). Стихотворные вставки Повести напоминают русские духовные стихи. Книга пятая в жанровом отношении следует за своим образцом — «Посланием пресвитера Иоанна» и его древнерусской версией — «Сказанием об Индийском царстве».

Познакомившись с Повестью в рукописи еще до публикации текста, Ф. А. Степун отметил, что в ней:

<…> чувствуется отчетливое присутствие русского духа. Кажется, что античность, Средневековье, Возрождение забыты, вытеснены мистически познаваемой Русью. <…> Несмотря на архаический язык, из содержания явствует, что этот «роман» некоторым образом подспудно связан с современностью. Я полагаю, что написанный ритмизованной прозой «роман» Иванова можно рассматривать как стилистически и содержательно «отстраненную» автобиографию и портретную галерею русской истории».

Степун 2012: 229–230

В Повести мы видим ситуацию, когда на протяжении одного поколения сменяются несколько исторических эпох, которые в реальности заняли столетия. Хотя название страны, в которой живут Владарь и Светомир, не упоминается, очевидно, что речь идет о Московской Руси. Об этом говорят и сам язык Повести, насыщенный фольклорной фразеологией и узнаваемыми цитатами из древнерусских книжных памятников, и имена персонажей, и политические отношения страны с Византией и Ордой, и многочисленные бытовые и исторические реалии: во время нашествия Владарь отправляет семью, святыни и сокровища «в северные монастыри дубравные» (см.: III.11.11864); с войны он возвращается «в палаты кремлевские» (см.: ІV.8.3) и т. д.

Вяч. Иванов создал своеобразную сказку о русской истории. Одно из самых существенных отличий такой версии от реальной в том, что в ней нет места для смутного времени: переход власти к Владарю и смена правящей династии осуществляются мирным путем. Великий князь отрекается от престола и своей волей передает его Лазарю, а народное собрание утверждает последнего в роли великого государя.

По мнению С. С. Аверинцева, в образе Владаря соединяются «образы московских государей от Калиты и Дмитрия Донского до Иоанна III и далее» (Аверинцев 1995: 24). При этом ученый отмечал «глубокую нетривиальность ивановской фантазии на темы русской истории, выразившуюся в особом внимании к царствованию Иоанна III», — великой поре, которая включала «и обретение независимости, и решающий шаг к централизации Руси через победу над Новгородом, и приглашение итальянского архитектора Аристотеля Фиораванти, и брак с наследницей династии Палеологов (особенно подробно тематизированный в “Повести о Светомире царевиче”), и многое другое» (Аверинцев 20026: 17, примеч. 12).

В Повести прямо названо только одно историческое событие, имеющее точную дату: падение Константинополя в 1453 году (см.: ІV.8.1). В принципе могут быть идентифицированы и некоторые другие факты. Например, рождение Светомира совпало с победоносным сражением, под которым подразумевается Куликовская битва865.

Есть в Повести и аллюзии на исторических личностей. Например, иеромонах Мелетий, грек по происхождению, учился в Константинополе, а потом путешествовал по Италии и Франции, откуда привез целую библиотеку. В образе Мелетия «без труда угадывается преподобный Максим Грек, принесший на Русь византийские традиции с Афона и возрожденческие из Италии» (Громов 2008: 278). Имя любимого ученика Мелетия — Епифания — является аллюзией на Епифания Премудрого (вторая пол. XIV — первая четв. XV в.) — инока Троице—Сергиева монастыря, автора житий Сергия Радонежского и Стефана Пермского и других произведений. Упоминание в Повести о том, что Мелетий Епифания «на Святой Горе из младых иноков словенских изыскал» (см.: II.10.5), перекликается с фактами биографии Епифания Премудрого, который бывал на Афоне. С. С. Аверинцев справедливо писал о том, что в Повести Вяч. Иванов «с большой непринужденностью ткёт славянское “плетение словес” в духе Епифания Премудрого» (Аверинцев 2008а: 18).

Для произведения характерно сочетание всеобщего и личного, архетипического и строго индивидуального. Читателю предоставляется возможность увидеть в Повести занимательную историю о приключениях ее героев или осмыслить текст как опыт мистического проникновения в мир сакральных христианских ценностей. За внешней простотой и незатейливостью сюжета в сочинении Вяч. Иванова скрываются неисчерпаемые мистические глубины, автобиографические признания, зашифрованные послания и пророческие предвидения, незаметные на первый взгляд.

Такая жанровая неопределенность создает предпосылки для сложной игры с ожиданиями аудитории и нарушениями этих ожиданий, с категорией правдоподобия / неправдоподобия, с различными рамочными конструкциями, «чужим словом» и т. д. В этом смысле полижанровый характер текста соответствует другим особенностям Повести, написанной необычной «стихоподобной» прозой с обильным включением церковнославянской лексики. Подобные литературные структуры, в которых категории рода и жанра не заданы изначально, предоставляют особые возможности для проявления писательского мастерства и способствуют живости читательского восприятия.

По–видимому, Вяч. Иванов задумал свою Повесть как своеобразный христианский эпос с опорой на Библию и русскую книжную и фольклорную традицию или как стилизацию под средневековое сочинение. Произведение поддается различным интерпретациям (см.: Венцлова 1988: 28–29). Оно может быть истолковано как:

(1) сказка с элементами исторического повествования;

(2) «роман воспитания» с мотивами сказочной фантастики;

(3) произведение, которое не укладывается в существующую классификацию литературных жанров и образует свою собственную жанровую разновидность, как «Божественная комедия» Данте или «Война и мир» Л. Н. Толстого;

(4) историософское сочинение о русской идее и миссии Руси / России;

(5) опыт мистического постижения сверхъестественного мира, которое дается человеку в сновидениях и видениях, вызванных экстатическими состояниями;

(6) своеобразная мистерия, основанная на переосмыслении и воспроизведении евангельского рассказа о воскрешении Лазаря в духе антропософской концепции Рудольфа Штейнера;

(7) исповедь поэта, в которой в «прикровенном» виде изложена его биография и семейная история;

(8) духовное завещание Вяч. Иванова (см.: Кошемчук 2003; Кошемчук 2006: 630–639).

Как модернистский «неомифологический» текст Повесть может быть поставлена в один ряд с романом Германа Гессе «Степной волк» («Der Steppenwolf», 1927) и романом–тетралогией Томаса Манна «Иосиф и его братья» («Joseph und seine Brüder», 1933–1943) (см.: Венцлова 1988: 29).

У современного читателя сочинение Вяч. Иванова скорее всего будет ассоциироваться с произведениями в жанре фэнтези из–за сочетания сказочных мотивов и квазиисторического повествования, элементов социальной утопии и рыцарского романа.

Повесть во многом ориентирована на иконографические (живописные) и музыкальные (оперные) традиции. Многие ее фрагменты обращены к визуальному восприятию и представляют собой сновидения героев, описания икон или божественных видений866. В соответствии с этим важную роль играют мотивы зрения, слепоты и прозрачности.

В произведении присутствуют стихотворные вставки: в основном это песни, исполняемые Гориславой и Отрадой. Повесть связана многочисленными перекличками с операми Р. Вагнера867и со «Сказанием о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Н. А. Римского—Корсакова.

Планы и наброски Вяч. Иванова, сохранившиеся в его Римском архиве и публикуемые в настоящем издании, свидетельствуют о том, что на определенном этапе писатель рассматривал свое произведение как оперное либретто или даже обдумывал планы двух сочинений подобного рода: одно — по первым двум книгам Повести, а другое — по мотивам так и не написанных им частей (см. с. 158— 160, 168–171 наст. изд.). В 1916 году поэт сочинил стихотворение «Виноградарь», которое было задумано как песня Светомира, и, по–видимому, тогда же или несколько позднее набросал план первого акта оперного либретто, в котором действие происходит в монастыре на Острой Горе, а главным героем является Светомир (см. с. 158–160 наст. изд.).

Среди бумаг Римского архива имеются также записи, свидетельствующие о том, что уже после написания первых двух книг Повести Вяч. Иванов планировал сочинить драматическое произведение и даже бегло изложил сам или продиктовал дочери содержание двух актов (см. с. 168–171 наст. изд.). Вероятнее всего, дочь поэта композитор Лидия Иванова предполагала создать оперу, главными героями которой должны были стать Лазарь, Горислава и Отрада.

Повесть соотносится с несколькими литературными традициями: библейской (ветхо — и новозаветной), античной (древнегреческой и латинской), средневековой (итальянской, германской и древнерусской), романтической и реалистической (немецкой и русской) и символистской (русской) начала XX века.

Можно сказать, что Вяч. Иванов писал Повесть так, как он создавал свои эссе: в постоянном диалоге со своими «вечными спутниками», с мировой литературной традицией. Среди произведений, которые входят в интертекстуальный фон Повести, Книга Бытия и Псалтирь, Четвероевангелие и особенно Евангелие от Иоанна, послания апостола Павла и Апокалипсис, «Исповедь» Блаженного Августина, «Послание пресвитера Иоанна», «Цветочки» Франциска Ассизского и его жизнеописания, «Божественная комедия», «Новая жизнь» и «Монархия» Данте, «Гейнрих фон Офтердинген» («Heinrich von Ofterdingen», опубл. 1802) Новалиса, «Так говорил Заратустра» («Also sprach Zarathustra», 1883–1885) Ф. Ницше, «Слово о полку Игореве» и «Сказание о Мамаевом побоище», житие Сергия Радонежского, написанное Епифанием Премудрым, «Борис Годунов» (1825) и стихи А. С. Пушкина, романы Ф. М. Достоевского «Идиот» (1867–1869), «Преступление и наказание» (1865–1866) и «Братья Карамазовы» (1879–1880), трактаты Вл. Соловьева «Россия и Вселенская Церковь» (опубл. 1889) и «Три разговора» (1900), его поэма «Три свидания» (опубл. 1898) и ряд стихотворений, поэзия и драмы А. Блока.

Выбор цитируемых текстов определялся, с одной стороны, колоссальной эрудицией Вяч. Иванова (переводчика и знатока древних и средневековых поэтов, преподавателя церковнославянского языка, комментатора Псалтири и Нового Завета и т. д.), а с другой — художественными особенностями Повести, такими как стилизация «мозаичного» средневекового текста, ориентация на универсальные символы, попытка синтезировать традиции античности, Библии и славянской культуры, а также Восточного и Западного христианства.

В произведении Вяч. Иванова цитата является не только отсылкой к первоисточнику, но и знаком принадлежности к определенной традиции. Общая закономерность такова, что выдержки из памятников древности (Библия, античная литература) включаются в Повесть, пройдя через последующие тексты: от Данте до Ф. М. Достоевского и Вл. Соловьева и от Блаженного Августина до П. А. Флоренского и С. Н. Булгакова.

Весьма часто Вяч. Иванов предлагает собственные интерпретации цитируемых фрагментов из Книги Бытия, Евангелия от Иоанна или Апокалипсиса, причем эти толкования могут опираться не только на христианскую экзегетическую традицию, но и на идеи гностиков или Р. Штейнера.

Многие эпизоды и мотивы Повести могут быть возведены не к одному, а к целому ряду источников. Например, сон Лазаря, в котором он видит, как его несет по небу орел, восходит к мифу о Ганимеде, к сцене из «Божественной комедии» Данте и к ряду поэтических текстов самого Вяч. Иванова. Песня Бориславы о змеё и соколе имеет столь же сложный генезис: широко известный мифологический мотив о совместном полете сокола или орла и змеи, эпизод из «Так говорил Заратустра» Ницше и стихи Вяч. Иванова.

Как и полагается современному автору, создающему стилизацию средневекового текста, Вяч. Иванов придает своей Повести архаичную форму, но при этом наполняет ее актуальным содержанием. Основной парадокс произведения связан с противоречием между внешней организацией, ориентированной на древнерусскую литературу и фольклор, и психологией персонажей, близкой героям Ф. М. Достоевского. Например, образ Бориславы, которая пытается навязать свою любовь Лазарю и даже собирается зарубить топором своего мужа Симеона Управду, совершенно немыслим в древнерусской книжности. Здесь, правда, был известен образ «злой жены», но он трактовался с осуждением и сатирически. В плане литературной традиции Горислава ближе всего к Настасье Филипповне из романа Ф. М. Достоевского «Идиот». Кроме того, героиня имеет вполне узнаваемый жизненный прототип в лице Л. Д. Зиновьевой—Аннибал, что отчетливо прослеживается при сравнении Повести с перепиской поэта и его второй жены (см.: Топорков 20116).

Образ Отрады также напоминает не персонажей древнерусской литературы или фольклора, а Беатриче, какой она представлена в «Новой жизни» Данте, и Февронию из оперы П. А. Римского—Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии».

Жизнеописание Владаря отчетливо спроецировано на историю евангельского Лазаря, однако тот факт, что Вяч. Иванов представляет историю своего героя как серию умираний и воскрешений, а его путь ко Христу — как череду падений и заблуждений, сближает образ с традицией, восходящей к «Исповеди» Блаженного Августина, а в России представленной в романах Ф. М. Достоевского.

Общей чертой ряда произведений, составляющих литературный фон Повести, является то, что их создатели оказывались на сломе разных исторических эпох и воплощали этот тектонический сдвиг в своей личности и творчестве. Апостолы Иоанн и Павел обосновывают христианство, переосмысляя традицию Ветхого Завета. Блаженный Августин соединяет культурное наследие античного мира с христианскими ценностями. Используя средневековую форму видений загробного мира, Данте в своей «Божественной комедии» выступает как носитель нового ренессансного мироощущения. Новалис прокладывает путь в романтический период. Ницше является одним из создателей новоевропейского индивидуализма. Достоевский как христианский мыслитель и художник передал в своих романах трагизм наступающей безрелигиозной поры. «Повесть о Светомире царевиче» также возникает на границе разных эпох и цивилизаций — между востоком и западом Европы, между сказочным славянским царством и реалиями Второй мировой войны, между обломками античного гуманизма и «новым Средневековьем», в которое погрузились Россия и Европа в 1920–1930‑е годы.

От апостолов Иоанна и Павла к Блаженному Августину и Данте прослеживается определенная линия христианской мистики. Все они имели личный опыт мистического экстаза, который описали в своих сочинениях. Можно сказать, что апостол Павел, Блаженный Августин и Данте каждый по–своему смогли преодолеть в себе ветхого Адама и достичь просветления во Христе. Такой путь мистического посвящения в Повести наиболее последовательно проходит Владарь, однако нечто подобное можно увидеть и в судьбах Бориславы и Отрады. К обретению Христа в произведении Вяч. Иванова движется и славянская страна, которая побеждает тьму вражеского нашествия и находит во Владаре своего Жениха.

История замысла Повести868

Первоначальный замысел произведения о Владаре и Светомире возник у Вяч. Иванова за несколько десятилетий до того, как он приступил к работе над Повестью. В апреле 1894 года поэт записал следующий план869:

Из тесной ограды монастыря герой, после долгогосидения,выходит на волю (Калики перехожие),выдерживает искус в міре духов(ночь на Ивана Купалу),является к царю, встречает там своего брутального двойника, соперничает с ним и вырывает у него влияние на царя, совершает государственные дела, губит (сделавшись орудием в руках двойника), некоторую возлюбленную и ее замок и землю, освобождает народ, борется с народными мятежами и наконец утрачивает власть, которая переходит к двойнику, воцарившемуся над страной при помощи хитрых козней и народной воли. — Святогор. —

Во второй части поэмы герой блуждает в области высших идеалов человечества, возвращается на родину, ведет борьбу с двойником, который имеет за себя народ. Исход борьбы??

Последние сцены — загробный мір. Синтез средневековых западных и восточных представлений.

Народ убивает царя–освободителя870. 29/17 Апр. <18>94871.

ИРАН. Ф. 607. № 203. Л. 118–118о 6.

Приведенной записи предшествуют титульные листы с двумя вариантами названия: «Комедия о славных мужех Владаре и Боривое и Владареве сыне Светомире. 2 мая/20 апр<еля> <18>94» (ИРЛИ. Ф. 607. № 203. Л. 116) и «Комедия о великих мужах Владаре и Боривое и о сыне Володаревом Светомире. 2 мая/21 апр<еля> <18>94» (Там же. Л. 117). Все эти материалы имеют обложку с пометой «Faustus» (Там же. Л. 115) и датой: «Пасха 1894 г., Рим» (Там же. Л. П 5 об.).

На момент совершения записи план, по–видимому, находился на стадии формирования и не был еще вполне ясен самому автору. Например, он не знал, чем закончится борьба между героем поэмы и его «брутальным двойником». Бросается в глаза, что проекты заглавия и изложение самого замысла не вполне соответствуют друг другу. В вариантах титульного листа произведение названо «комедией», а в плане — «поэмой». В обоих заглавиях фигурируют Владарь, Боривой и сын Владаря Светомир, но в записи сюжета нет ни одного из этих имен, и действует один главный герой, о родственниках которого ничего не сообщается. Непонятно даже, как зовут данного персонажа: Владарь, Светомир, Боривой или как–то иначе. Стоит отметить, что проекты титулов и план произведения записаны на отдельных листах, и с точки зрения хронологии план предшествует титулам, хотя в рукописи листы с заглавиями располагаются, наоборот, впереди.

Приведенный выше план «Комедии…» носит лаконичный характер, и некоторые его указания нуждаются в расшифровке. Долгоесидениегероя и его последующий выход на волю как–то соотносится с образамикалик перехожих.Повидимому, имеются в виду эпизоды из былин об Илье Муромце: Илья сначала был калекой и сидел сиднем долгие годы; потом пришли калики перехожие и дали ему напиться вина, после чего к богатырю вернулась сила, он встал и отправился совершать подвиги. Эта ситуация упоминается и в Повести, в словах Отрады Владарю: «С постели воспрянешь, богатырем могутным обернешься, как Илья Муромец, что тоже не мало годков за печкою сиднем сидел; сядешь на добра коня, славу себе добывать уедешь» (II.7.15).

Помета «Святогор» отсылает к русским былинам, однако не вполне ясно, какой именно сюжет о Святогоре имеется в виду, поскольку их по меньшей мере два и оба могли быть значимыми для Вяч. Иванова: «Святогор и тяга земная», «Святогор и Илья Муромец» (смерть Святогора).

Членение задуманного произведения на две части, которые значительно отличаются друг от друга, и блуждание героя «в области высших идеалов человечества» (см. с. 157 наст. изд.) связывают данный набросок с замыслом Вяч. Иванова 1880‑х годов: «Фауст. Русские варианты общечеловеческой легенды» (см.: Вахтель 1993: 2 бб)872. Явно не случайно то, что эти материалы вложены в обложку с пометой «Faustus». В декабре 1887 года Вяч. Иванов начал писать стихотворную драму о русском Фаусте, в которой герой, в частности, видит вдали купальский костер; текст обрывается на второй сцене, и можно предположить, что персонажа ждал впереди «искус в мире духов» (см. с. 157 наст. изд.), как и героя «Комедии…». «Русский Фауст» также пытался дать свободу своему народу и испытал его неблагодарность:

В мои поместия к крестьянам удивленным

С доверчивой любовью я пришел;

Народ хотел я знать освобожденным, Забытым прежний произвол.

Я отпускал рабов, давал рукою щедрой — И успокоился, лишь тяжко разорен.

Вахтель 1993: 271

Обозначение жанра произведения как «комедии» может быть связано с пушкинским «Борисом Годуновым», который первоначально имел названия: «Комедия о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве» и «Комедия о настоящей беде Московскому государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве» (см.: Пушкин 2009: 704, 714). С произведением А. С. Пушкина соотносится и ряд сюжетных перипетий плана «Комедии…»: герой «совершает государственные дела <…> борется с народными мятежами и наконец утрачивает власть, которая переходит к двойнику, воцарившемуся над страной при помощи хитрых козней и народной воли» (с. 157 наст. изд.). Затем персонаж «освобождает народ», который тем не менее поддерживает его «брутального двойника»; заканчивается все тем, что «народ убивает царя–освободителя» (см. с. 157 наст. изд.). Очевидно, что сюжетный план «Комедии…» весьма напоминает сквозной конфликт «Бориса Годунова» между Борисом и Димитрием Самозванцем.

Наконец, и название произведения, и мотивы посещения загробного мира, и идея дать «синтез средневековых западных и восточных представлений» (см. с. 157 наст. изд.) связывают замысел Вяч. Иванова с «Божественной комедией» Данте.

Поразительно, что между первыми набросками плана Вяч. Иванова и началом его воплощения прошло 34 года. Если вспомнить к тому же, что работа поэта над Повестью растянулась на 21 год, то перед нами уникальный случай, когда замысел занимал писателя в общей сложности на протяжении 55 лет. При этом план 1894 года трансформировался, обрастал реалиями, впитывал в себя жизненный опыт автора.

Вообще при знакомстве с данной записью и другими планами и набросками Вяч. Иванова создается впечатление, что у писателя было несколько замыслов повести о Владаре и Светомире, частично пересекавшихся друг с другом и находившихся в смысловом поле нескольких тем, к которым поэт возвращался неоднократно: «русский Фауст», «Церковь Невидймая», пресвитер Иоанн и Индейское царство, Китежская легенда и др.

К идее создания произведения о Владаре и Светомире Вяч. Иванов вернулся в Женеве в начале 1900‑х годов. Об этом свидетельствует, в частности, дневниковая запись М. М. Замятниной 1902 года:

Сейчас Вяч<еслав> нет–нет да и подойдет к «Богатырям»873, и все в нем бродит и пенится его «Володарь» со «Светомиром». Сегодня в детском уютном местечке он еще набрасывал некоторые черточки будущего содержания. Интересная будет драма–поэма в народном духе и для на рода, для широкого распространения доступная.

Иванов — Зиновьева—Аннибал 2009/2: 441874

В приведенной записи представляют интерес несколько моментов: во–первых, главными героями произведения по–прежнему остаются Владарь (Володарь) и Светомир; во–вторых, будущее сочинение как–то связано с образами былинных богатырей и предназначено для широкого распространения. При этом Вяч. Иванов черпает свое вдохновение, разглядывая известную картину В. М. Васнецова. Жанр задуманного произведения («драма–поэма в народном духе») указывает на то, что на этом этапе сочинению еще предполагалось придать драматическую и стихотворную форму (не исключено, что драма могла быть частично написана в стихах, а частично в прозе, как драмы У. Шекспира и «Борис Годунов» А. С. Пушкина).

Заметка М. М. Замятниной от 17/30 июня 1902 года подтверждает интерес Вяч. Иванова к данному сюжету:

Затем Вячеслав говорил о «Володаре». Ключ к нему — он «всечеловек», и он должен кончить трагическою смертью — вытекающею отсюда с необходимостью.

Иванов — Зиновьева—Аннибал 2009/2: 446875

Вяч. Иванов пользуется здесь словомвсечемвек,восходящим к знаменитой речи Ф. М. Достоевского о Пушкине: «Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей,всечемвеком,если хотите» (Достоевский 1984: 147. Курсив Ф. М. Достоевского). Это слово встречается позднее в поэзии Вяч. Иванова876. В Повести сообщается, что Владарь выучил греческий и латынь, овладел античной и византийско–православной книжностью (см.: II.10.7). Возможно, это в какой–то мере делает его «всечеловеком». Таким образом, определенная связь между замыслом 1902 года и окончательным текстом Повести существует, однако восстановить ее в деталях трудно.

Краткие записи М. М. Замятниной не позволяют судить о том, каким виделось Вяч. Иванову в 1902 году развитие действия Повести. Интересно, что в первой заметке говорится о Володаре со Светомиром, а во второй — об одном Володаре. По–видимому, этот персонаж занимал в замысле поэта центральное место.

Г. В. Обатнин обратил также внимание на то, что имя «Светомир» встречается в первоначальных редакциях стихотворения Вяч. Иванова «Озимь» (1904). В частности, в последнем варианте черновой редакции, не вошедшем в окончательный текст, говорилось: «Что канет в глубь, затянет вир | Жди: в мире встанет Светомир» (Обатнин 1994: 34). Под «Светомиром» здесь подразумевается солнце877. Контекст употребления этого слова в данном случае никак не связан с сюжетом Повести и с образом ее героя. Можно предположить, что Вяч. Иванову просто понравилось само имя «Светомир», которое он сначала ввел в стихотворение, а потом исключил из него в процессе правки текста.

Тематически Повесть связана со стилизациями духовных стихов, которые Вяч. Иванов сочинял с начала 1900‑х годов. В свою первую книгу лирики «Кормчие звезды» поэт включил раздел «Райская мать» с эпиграфом из «Стиха об Иоасафе–царевиче и Пустыне» (см.: Иванов 1995 аД: 91). Этот духовный стих является одним из источников песни Отрады о земном рае, а переводная повесть о Варлааме и индийском царевиче Иоасафе — один из важнейших интертекстуальных ориентиров Повести в целом.

В дневнике 1902 года поэт сделал запись:

Читаю св. Бернарда. Хотелось бы установить мне связь Богоматери и Древа Жизни. <…> Итак, в лирической форме, в ряде сонетов сказать то, что я знаю (не тем знанием, которое может быть выражено в прозе) о неумирающем Рае и Древе Жизни, о Мире и Девстве, de Mariano Civitatis Dei semine et fulcro878.

Иванов 1971–1987/2: 771

К теме таинственной взаимосвязи Богородицы и Древа Жизни Вяч. Иванов в своем творчестве возвращался неоднократно (см.: Топорков 2012: 332–333), хотя задуманный им «ряд сонетов» так и не написал. Замысел 1902 года воплотился в завершающих словах стиха, который Отрада поет Владарю. От лица Рая в нем говорится: «Посреди же меня Древо Жизни, | Древо Жизни — Пречистая Дева» (II.6.5).

По меньшей мере два текста из раздела «Райская мать» в книге «Кормчие звезды» стилизованы под русские духовные стихи: «Под древом кипарисным» и «Стих о святой горе». Последний был включен О. А. Шор в ее «продолжение» Повести (см.: Иванов 1971–1987/1: 490–491), что, возможно, соответствовало пожеланиям Вяч. Иванова. В одном из планов произведения о Светомире фигурирует «Церковь Невидимая» (см. с. 158 наст. изд.) — центральный образ «Стиха о святой горе».

В третьей книге лирики Вяч. Иванова «Cor ardens» имеется раздел «Эпические сказы и песни» (см.: Иванов 1995а/1: 386–400, № 356–359). Включенное в него стихотворение «Сон Матери—Пустыни» с подзаголовком «Духовный стих» (Там же: 386, № 356) имеет параллель в Повести — сон Отрады о древе, вырастающем из ее лона (см.: III.6.10–13).

В 1915–1916 годах поэт сочинил два стихотворения, связанные тематически с планами произведения о Владаре и Светомире. В ночь на 10 января 1915‑го Вяч. Иванов пишет в Москве стихотворение «Владычица Дебренская», которое было опубликовано им в газете «Раннее утро» 10/23 мая 1918 года (см.: Иванов 1995а/2: 218–219; 360 (примеч.)). В первой редакции текст составляли четыре строфы по шесть стихов каждая; позднее автор прибавил еще пять строф и включил стихотворение в Книгу вторую Повести как песню Отрады, разбив его на две части. Во «Владычице Дебренской» есть образы семи ключей и студенца в темном бору, которые стали лейтмотивами произведения.

В октябре 1916 года в Сочи Вяч. Иванов работал над стихотворением «Виноградарь». Ранняя редакция включала 53 стиха и была опубликована в той же газете «Раннее утро» 21 апреля /4 мая 1918 года (см.: Иванов 1995а/2: 224–226, 361 (примеч.)). Позднее поэт внес в текст небольшую стилистическую правку и приписал еще 22 стиха, которые вставил между стихами 41 и 63. В полном виде «Виноградарь» был опубликован впервые в первом томе брюссельского собрания сочинений Вяч. Иванова, в составе «продолжения» Повести (см.: Иванов 1971— 1987/1: 497–499).

Трудно сказать, сразу ли сочинял Вяч. Иванов эти стихотворения с намерением впоследствии включить их в Повесть или они рождались спонтанно, в силу того, что поэт последовательно разрабатывал определенную топику, связанную со славянской темой, образами и поэтикой духовных стихов.

О. А. Фетисенко обнаружила в Римском архиве писателя несколько редакций стихотворения «Виноградарь», которые публикуются в настоящем издании (см. с. 147–154 наст. изд.). В редакции 1916 года произведению предшествует запись: «Светомир (Топчет виноград.)»,а последующий текст, таким образом, предстает как песня, которую исполняет Светомир (см. с. 151 наст. изд.). Из содержания ясно, что поет «млад царевич», который при этом топчет виноград, а вино предназначается для причастия. Можно провести параллель со стихотворением Вяч. Иванова «Моление св. Вячеславу» (1917), в котором, обращаясь к своему святому покровителю Вацлаву (Вячеславу) Чешскому, поэт писал:

Как некогда ты сам у вышеградских башенСок гроздий выжимал для литургийных брашен.Так сопричастникам божественную Кровь Для общей вечери воскресной уготовь!

Иванов 1995а/2: 645. Курсив мой. — А. Т.

Имеется в виду эпизод из жития св. Вацлава, который «тайно от других трудился по ночам над изготовлением просфор и вина для церковных служб» (Никольский 1909: XI)879. Впервые «Моление св. Вячеславу» было опубликовано в статье Вяч. Иванова «Духовный лик славянства» (1917), причем автор отметил, что «в стране св. Вячеслава, который, по легенде, своими руками возделывал священный виноградник и выжимал гроздия для литургийного Таинства, жажда причащения Крови Христовой знаменует духовное самоопределение целой чешской народности» (Иванов 1971–1987/4: 671). В стихотворении из «Римского дневника 1944 года» св. Вячеслав назван и «виноградарем», и «владарем», хотя согласно замыслу Повести виноградарем должен был стать Светомир, а не Владарь:

Ликуя, топчет спелый грозд

Багряный Вресень, виноградарь,

Мой запевало Кормчих Звезд

И старины про то, как Владарь

Землей владал. В полудни, бос,

С кривым ножом, в ночи с Весами,

Стоит Сентябрь, сбиратель гроз

Под золотыми небесами.

Стоит над ними, в небе слав,

Заклан, земли славянской владарь,

Мой ангел, юный Вячеслав,

Причастной Чаши виноградарь.

Иванов 1995а/2: 191.

Курсив мой. — А. Т.

В материалах Римского архива Вяч. Иванова О. Л. Фетисенко также были обнаружены планы произведения о Светомире, которые впервые публикуются в настоящем издании. Фрагмент, озаглавленный «Острая Гора», начинается словами: «Светомир виноградарь — поет о Горе — топчет виноград — играет со Стрелой — убегает на вершину» (см. с. 159 наст. изд.). Очевидно, что данный план связан со стихотворением «Виноградарь». Вполне вероятно, что он должен быть датирован тем же, 1916 годом, к которому относится работа поэта над «Виноградарем».

Трудно сказать, ясно ли в 1915–1916 годах автор представлял себе, как свяжутся впоследствии образы стихотворений «Владычица Дебренская» и «Виноградарь». О. А. Шор пишет о творческих поисках Вяч. Иванова, основываясь, вероятно, и на его собственных рассказах, и на знакомстве с рукописями писателя:

И вот в разгар Первой мировой войны в Москве ночью на 10-ое января 1915 г. написался стих о Богородице, «Владычице Дебренской» и Иосифе, старце Обручнике. <…> Осенью 1916 г. поехал в Сочи. Ему мерещился образ царевича–послушника; он толчет виноград для причастного вина; монастырь, острая гора, море; в челне — Богородица… Царевич поет880. В. И. записал его песнь. Узнал имя его — Светомир. То было в октябре. <…> В. И. не видел, не понимал связи между Студенцом серебряным и Светомиром. Шли года.

Дешарт 1971: 220

Обнаруженные планы и фрагменты в совокупности со свидетельством О. А. Шор дают основания предполагать, что в 1915–1916 годах Вяч. Иванов обдумывал новый замысел произведения о Светомире, который не имел почти ничего общего с планом 1894 года, кроме самого имени «Светомир». Сообщение О. А. Шор о том, что поэт «узнал» имя Светомира только в 1916 году, не соответствует действительности, так как оно уже присутствовало в записи 1894‑го. Однако вполне вероятно, что, рассказывая О. А. Шор о творческой истории своего произведения, Вяч. Иванов не посчитал нужным сообщать ей о замысле 1894 года или просто забыл о нем. Если рукописи «Виноградаря» и планов произведения об Острой Горе хранились в Римском архиве и были доступны О. А. Шор в период ее работы над биографическим очерком о писателе, то рукописи 1894 года находились в России и, естественно, остались неизвестными Ольге Александровне.

Можно предположить, что образ Светомира–виноградаря сформировался в 1915–1916 годах, причем Вяч. Иванов воспользовался именем, которое фигурировало ранее в его планах 1894 и 1902 годов. Как уже говорилось выше, в набросках титулов 1894 года фигурирует сын Владаря Светомир, однако в самом плане сочинения он не упоминается и отождествить с ним героя произведения не удается.

Среди материалов, опубликованных О. Л. Фетисенко, имеется два почти идентичных плана, в которых фигурируют: «Острая Гора», «Христофор», «Церковь Невидимая», «Сергиева Пустынь», «Китеж», «Индейское Царство», «Пустынь Дебренская», «Святоград» (с. 158–160 наст. изд.).

Под «Сергиевой Пустынью», по–видимому, подразумевается обитель св. Сергия Радонежского — Троице—Сергиева лавра. Запись «Китеж» подразумевает легенду о городе, затонувшем в озере и существующем только на дне его и в отражении на воде. «Индейское Царство» явно связано с фольклорным образом Индии, Повестью об индийском царевиче Иоасафе и духовным стихом об Иоасафе и Пустыне. Может быть, на этом этапе сюжет мыслился как паломничество Светомира по разным святым местам. Не исключено, что перед нами не запись плана задуманного произведения, а перечень легендарных и реальных топосов, которые автор хотел так или иначе затронуть в своем сочинении.

Упомянутый выше набросок имеет ряд перекличек с Повестью и со стихотворениями Вяч. Иванова. «Пустынь Дебренская», очевидно, соотносится со стихотворением «Владычица Дебренская». «Церковь Невидймая» перекликается со «Стихом о Святой Горе», описывающим, как монахи строят невидимую церковь. «Индейское Царство» соответствует Белой Индии, устройство которой описано в Книге пятой Повести.

За планом следуют два варианта начального фрагмента самого произведения. По наблюдениям публикатора, второй отрывок записан позже, чем первый (см. с. 159–160 наст. изд.). Он более развернутый и содержит моменты, отсутствующие в первом наброске, который, однако, охватывает больше эпизодов. Последний озаглавлен «Острая Гора», то есть он соответствует первому пункту плана и, по–видимому, должен был открывать все произведение в целом.

Отметим, что в этой записи нет явных пересечений с планом 1894 года. Отсутствуют в нем Владарь, Горислава, Отрада, и вообще нет никаких женских образов. Светомир предстает как взрослый человек, а не ребенок, каким он рисуется в Повести в третьей и четвертой книгах.

С точки зрения формы и жанра фрагмент больше всего напоминает оперное либретто: Светомир поет, все действие происходит на фоне одной декорации, место действия обозначено обобщенно (Острая Гора, персонажи «выходят из леса» и т. д.). Можно предположить, что перед нами план первого действия оперы. Его сюжет, по–видимому, такой: царевич Светомир живет в монастыре на Острой Горе и топчет виноград для причастного вина. Его разыскивают три странника; под пение птички путники засыпают, и, пока они спят, на Острой Горе происходит какое–то торжество; проснувшись, путешественники видят старого монаха, который приглашает их к трапезе; затем повествуется об осаде Святограда; странники излагают цель своего посольства; Светомир рассказывает о своей жизни. Далее, вероятно, Светомир покидает монастырь и отправляется в странствие.

Подспудно некий замысел произведения об исторических судьбах России существовал в сознании Вяч. Иванова и в 1920‑х годах. Возможно, что с этим проектом связаны слова поэта из письма к О. А. Шор от 27 июня 1925 года: «<…> я писал бы большую, важную, оригинальную поэму о России, как я ее прежде видел, — если бы я видел в духе Россию и теперь; но это зрение у меня отнято…» (Иванов — Шор 2001: 192).

Возвращение к старому замыслу в 1928 году, по–видимому, стимулировалось новым положением, в котором Вяч. Иванов оказался в Италии. После отъезда из СССР 28 августа 1924 года поэт некоторое время жил в Риме и искал себе службу. Одиннадцатого сентября 1926‑го он писал дочери о своей будущей работе в Колледжо Борромео в Павии: «<…> Слава Богу, меня зовут в Павию, с ноября по май. Предполагавшихся лекций не будет, их вообще отменили, а буду я попросту обучать студентов немецкому языку на первых порах, а там остальное будет видно <…>» (Избранная переписка 2008: 463).

Оказавшись в относительно благополучном материальном положении с запасом свободного времени Вяч. Иванов попытался переосмыслить свой личный опыт и исторический путь покинутой им родины. Характерен в этом отношении цикл из четырех лекций о русской религиозности и русской культуре, который писатель прочитал в Павийском университете 24, 26, 28 и 31 января 1927 года. По свидетельству дочери поэта, «к этим лекциям Вячеслав усердно готовился. Читал много книг о русской истории, о истории русской Церкви» (Иванова 1992: 171).

Во второй половине 1920‑х годов в размышлениях Вяч. Иванова о России и славянском мире появляются новые черты, отмеченные таким чутким современником поэта, как С. К. Маковский:

Мыслями о России было полно его римское одиночество, — когда же и мечтать о России, как не из прекрасного далека? Но эти мечты не были только воспоминаниями о снежном пути, о странничьей тропе с «веригами и кандалами». Во время римского изгнания своеобразно выкристаллизовалась «русская идея» Вячеслава Иванова, целое историософическое построение. Можно даже сказать — эсхатологическое построение… Думая о покинутой родине, покинутой безусловно, — приняв итальянское подданство, он переменил вскоре и христианское свое исповедание, сделался католиком, — Вячеслав Иванов поверил в мистическое будущее именно России, или — вернее сказать — не России, а мира, преображенного русским ощущением святости. Перестав оглядываться на античное прошлое, на европейское Средневековье, на Возрождение, он увидел, когда захотел заглянуть далеко в будущее, над землей русское солнце — русское, хоть и ставшее вселенским.

Маковский 1955: 297–298881

Кроме того, во второй половине 1920‑х — начале 1930‑х годов Вяч. Иванов стремится интегрироваться в европейскую литературную и интеллектуальную жизнь. Выходят в свет на немецком языке брошюра поэта «Русская идея» (1930)882, книга «Достоевский. Трагедия — миф — мистика» (1932)883, статьи на немецком, французском и итальянском языках в журналах «Corona», «Hochland», «Vigile», «II Convegno» и др. Параллельно печатается в переводах на европейские языки знаменитая «Переписка из двух углов» Вяч. Иванова и М. Гершензона: в 1926 году появляется немецкий перевод в журнале Мартина Бубера «Die Kreatur», в 1930‑м — французский перевод в журнале «Vigile» (отдельное издание в 1931‑м), в 1932‑м — отдельное издание на итальянском языке, в 1933‑м — испанский перевод в журнале «Revista de Occidente»884.

Вяч. Иванов приступил к работе над Повестью в ночь с 27 на 28 сентября 1928 года (см.: Иванов — Шор 2001/3: 375). Он написал Книгу первую осенью 1928 года в Риме; над Книгой второй работал в Павии и закончил ее 16 июня 1929‑го885. Первые шесть или десять глав Книги третьей были написаны в Павии в 1930–1932 годах. После переезда в Рим в 1934‑м Вяч. Иванов работал с перерывами над главами 11–17 Книги третьей в 1936–1939 и в январе 1945 года (см.: Иванова 2002а: 300–301, № 3). Автограф Книги четвертой имеет авторские датировки с февраля по декабрь 1945 года (см.: Там же: 301, № 4). Автографы Книги пятой датируются периодом с 28 августа по сентябрь 1948 года (см.: Там же: 301, № 5, 6). По свидетельствам О. А. Шор и дочери поэта А. В. Ивановой, Вяч. Иванов продолжал свой труд над произведением до последних дней жизни (см.: Иванов 1971–1987/1: 856; Иванова 1992: 287)886.

О начале работы писателя над Повестью О. А. Шор рассказывает:

В. И. любил горячее римское лето. <…> В 1928 г. он в Рим приехал после университетских экзаменов <…> Гуляя по террасе, мы много молчали, много говорили. В. И. все пытался сообщить что–то точное о мучившей его, не могущей родиться «поэме». Он знал уже: золотая стрела; она носит и кормит; имеет всякую власть; она в руках Светомира; готова служить; он не умеет, не смеет ей приказывать; уходит в монастырь; стрелу свою прячет в расщелину дуба. О дубе этом еще раньше были написаны стихи — добавочные, строки к песне царевича на «острой горе». Мастер, «кудесник» языка не умел найти словесной плоти для своих видений. Чего он только не испробовал — даже силлабический стих: не то, не то. Время летело. Лето кончилось.

Двадцать восьмого сентября утром В. И. сказал мне весело и смущенно: «Я начал писать». И прибавил после короткого молчания: «Это — проза». — «Проза?!» (До тех пор он не стихами писал только статьи и научные книги.) — «Да, проза особая, а все же проза; в этом–то и разгадка. Повесть о Светомире Царевиче рассказывает келейник… Сказанье старца–инока…» — «Того самого старца?» — «О, нет. Тот вершит судьбами царства. А этот просто записывает что видит и слышит». — «Летописец?» — «Пожалуй». В. И. задумался: «Может быть, он и не один… Но, что ж так говорить. Не лучше ли прочесть?» Он прочел написанное за ночь: две главки. Прочитанное меня поразило своей необычностью, показалось значительным, убедительным; язык с налетом старины, по–особому ритмичный, ни на чей язык не похожий. «Как хорошо!» В. И. улыбнулся: «Что Бог даст!»… <…>

В течение последнего месяца в Риме В. И. писал легко, в непрестанном радостном подъеме. К концу каникул оказалась готовой вся первая книга.

Дешарт 1971: 220–222

Вяч. Иванов завершает работу над Книгой первой Повести 16 июня 1929 года. Первоначально она включала 45 глав и объединяла тексты, которые позднее были разделены на первую и вторую книги. В письме к О. А. Шор от 19 июня 1929 года писатель рассказывал: «О себе: 16 июня в воскр<есенье> окончена и вписана в тетрадку 1‑я Книга Ахинеи887. 45 глав. В 40‑й сидень исцелен, в 43 выбран царем, в 45 — родился Светомир! Знаю, что эти преждевременные роды Вас испугают, но мать чувствует себя хорошо» (Иванов — Шор 2001/3: 373). Можно отметать, что работа над первыми двумя книгами Повести заняла около девяти месяцев (см. письмо Вяч. Иванова от 3 июля 1929 года на с. 196–197 наст. изд.). Работа же над следующими тремя растянулась в общей сложности на 19 лет!

После 19 июня 1929 года О. А. Шор посылает Вяч. Иванову тетрадку, чтобы он «скорее начал бы вписывать в нее 2-ую часть888» (Иванов — Шор 2001/3: 375). Тем не менее работа над Книгой третьей у писателя явно не заладилась. Во всяком случае, в последующих письмах он ничего на эту тему не сообщает.

Можно предположить, что Вяч. Иванов планировал объединить два замысла, которые до этого были связаны друг с другом лишь отчасти или вовсе существовали раздельно. Это, во–первых, сюжет о Владаре и, во–вторых, о его сыне царевиче Светомире, причем о второй линии нам известно больше, чем о первой. Между тем хронологически рассказ о Владаре должен идти первым, и именно к его написанию и приступил Вяч. Иванов в 1928 году. Эта работа явно захватила писателя, он «писал легко, в непрестанном радостном подъеме» (см.: Дешарт 1971: 222). В первых двух книгах Повести Вяч. Иванов воплотил воспоминания о своем мистическом пути, о любви к Л. Д. Зиновьевой—Аннибал и ее дочери Вере, переживания своего духовного родства со св. Георгием Победоносцем и волками. Если первая сюжетная линия была почти полностью отражена в Повести, то вторая давалась автору с большим трудом. Возможно, это объясняется не нехваткой времени, а недоработкой самого замысла. Если Владарь и Горислава являлись подлинными героями, то образ Светомира вполне мог остаться схематичным. Паломничество и общение с праведниками и героями древности предполагало совсем другого читателя, нежели описание любовных страстей и трагических переживаний, которыми наполнено жизнеописание Владаря. В этом смысле мнение О. А. Шор и Д. В. Иванова о том, что поэт написал только незначительную часть своего сочинения, является заблуждением. Вяч. Иванов создал именно то произведение, какое он мог создать, оставаясь великим художником и мыслителем, и не написал того, что могло бы превратить его текст в собрание аллегорических эпизодов.

В процессе работы первые книги Повести разрослись и приобрели такое значение, какое, вероятно, не отводилось им в первоначальном замысле. Вяч. Иванов вдохновенно писал о пути Владаря к посвящению, его взаимоотношениях с Гориславой и Отрадой, включая в текст дорогие воспоминания о пережитом и наделяя героев чертами своих близких. Не случайно эта часть произведения была написана в краткие сроки и сразу после этого автор задумался о переводе ее на немецкий язык и частичной публикации. Первые две книги Повести и сегодня производят такое впечатление, как будто они созданы на одном дыхании.

В письме к О. А. Шор от 3 июля 1929 года поэт делится своими творческими планами:

Прежде всего сердечно благодарю Вас за вторую тетрадку — дар, несомненно, преждевременный и наводящий на превратные мысли, а именно: не о второй книге Ахинеи, а о новой переделке первой. Впрочем, это не очередная забота, ибо не то вовсе теперь на уме. А Светомир–то, в самом деле, оказывается, родился через 9 месяцев, без 12 дней, по точному счету (но это, скорее, возвещение о его рождении; а к некоторым обстоятельствам оного автор еще вернется во 2‑й книге, уже ему посвященной) <…>.

Иванов — Шор 2001/3: 376

Речь идет о второй книге, которая впоследствии стала Книгой третьей. Повидимому, первоначальный план состоял в том, что главным героем этой части будет Светомир, однако в окончательном тексте протагонистом становится Владарь, а Светомир появляется только в отдельных эпизодах.

В письме к О. А. Шор из Давоса от 29 июля 1929 года Вяч. Иванов излагает свои размышления об образах Повести:

Да, я думаю об Ахинее, но попытка проникнуть в ее ущелья и перевалы далеко не так легка и крылата, как наше путешествие. Пробираешься в густой туман, в облака, и из них вырисовываются чудовищные Hörner889. Как, напр<имер>, мое новейшее, глубоко огорчающее меня открытие, что Володарь должен чувствовать вражду к Светомиру (horrible dictu, und wie husslich890), —ревность,— по тысяче причин, из коих ближайшая та, что сын разлучает его с Отрадой.

Иванов — Шор 2001/3: 380. Курсив Вяч. Иванова.

В августе 1929 года поэт читает Повесть в Давосе Э. К. Метнеру. В письме к О. А. Шор от 12 августа 1929‑го он описывает впечатление слушателя: «Последний в восторге от Ахинеи (это был с моей стороны опыт) <…>» (Иванов — Шор 2001/3: 382). Можно предположить, что особое внимание Э. К. Метнера должна была привлечь столь важная для произведения Вяч. Иванова и для самого Э. К. Метнера волчья тема.

В 1929‑м, восьмого ноября, Вяч. Иванов сообщает из Павии О. А. Шор об отсутствии продвижения в работе над Повестью: «Светомир, в самом деле, должно быть, целуется со звездами, ибо пребывает в бессрочной отлучке» (Иванов — Шор 2001/3: 389).

В письме к Д. В. Иванову из Павии от 23 марта 1930 года писатель благодарит сына за ценные подарки:

<…> Благодарю тебя за поздравление в письмеце милом, и за подарочки дорогие. Альбом старинной росписи церкви Св. Георгия в Ränzüns891— прелесть, и очень замечательная вещь. Я знаю, что ты думал, как полезны эти картины для моей Ахинеи: и ты не ошибся. И не только история св. Георгия, но и все другое — очень вдохновительно и мифологическими деталями изображенных легенд, и стилем. Сердечное тебе спасибо.

Иванов — Димитрий и Лидия 2008: 590–599

Хотя альбом, присланный Вяч. Иванову сыном, пока не найден, в настоящее время несомненно, что речь идет о церкви Св. Георгия, расположенной в кантоне Граубюнден (Graubünden) на юго–востоке Швейцарии неподалеку от деревни Rhäzüns892. Эта церковь, основанная в X веке, знаменита своими готическими фресками 14‑го столетия. Показательно внимание поэта к визуальным образам и старинной иконографии, мифологическим мотивам росписей и их стилистическим особенностям. Вероятно, в процессе работы над Повестью Вяч. Иванов черпал вдохновение, рассматривая изображения, в которых запечатлелись легенды о св. Георгии Победоносце, Божьей Матери, земном рае и др.

В открытке от 25 августа 1930 года О. А. Шор неожиданно написала поэту, что ей открылась история жизни Светомира: «К тому же Светомир преследует. Всю биографию свою (неожиданную) рассказал Птице893до самого момента получения стрелы. Но об этом, пожалуй, лучше не говорить до встречи. Впрочем, как хотите» (Иванов — Шор 2001/3: 419, примеч. 1).

В ответном письме из Давоса от 29 августа 1930‑го писатель отмечает:

Несравненный друг мой, я очень взволнован Вашим таинственным сообщением, что Вам открылось то, что от меня спрятано за непроницаемыми завесами, — вся история Светомирова отрочества. Я долго колебался просить Вас, чтобы Вы мне рассказали это в письме, — вполне оценивая все преимущества устной передачи с сопровождающими ее расспросами и неожиданными дополнениями и разъяснениями; но почему–то мне кажется, несмотря на доводы рассудка и сентиментальности, прелесть перешептаться об этом с глазу на глаз, — и вовсе не от чрезмерного нетерпения, которого поощрять не следует, — что я должен быть осведомлен об этом теперь же и что плодотворнее выносить это до нашего свидания в душе. Поэтому подаю свой голос за немедленное сообщение; но Вы властны решить вопрос, как Вам внушит та сила, которая дает Вам видеть «meine schwankenden Gestalten»894за меня.

Иванов — Шор 2001/3: 418

Приведенная переписка очень важна для истории создания Повести и ее «продолжения». Она выразительно рисует творческие взаимоотношения между О. А. Шор и Вяч. Ивановым. Во–первых, из письма поэта видно, что у него на тот момент не было четкого плана продолжения произведения. Во–вторых, О. А. Шор считала возможным сочинять сюжетные ходы Повести за ее автора. В-третьих, возникает вопрос: не записала ли она в своем «продолжении» ту самую версию «Светомирова отрочества», которую сама же сочинила в 1930 году? В таком случае данный текст может оказаться еще дальше от замыслов Вяч. Иванова, чем это представляется сегодня.

Не позднее июня 1930 года писатель начинает прорабатывать вопрос о переводе Книги первой (вернее, двух первых книг) Повести на немецкий язык. Он пишет об этом 10 июня 1930 года Бернту фон Гейзелеру, сыну Генри фон Гейзелера, переводчика на немецкий язык «Тантала» Вяч. Иванова:

Нижеследующее я говорю доверительно, лишь Вам одному. До последнего времени я не писал художественной прозы. Однако полтора года тому назад я затеял большое поэтическое произведение в прозе, которое должно состоять по меньшей мере из 9 книг (libros)— каждая по 60–70 страниц, — из коих сейчас готова лишь первая. Но поскольку этот фрагмент сам по себе закончен (это, собственно, рассказ о том, как отец моего героя достиг высшей власти в некоей сказочной стране, символически изображающей Россию), то я мог бы, пожалуй, решиться опубликовать его в достойном немецком переводе в качестве образца как по форме, так и по содержанию абсолютно нового, стилизованного под Средневековье романа–легенды и жития святых. Райнхольду фон Вальтеру, возможно, по плечу эта задача: художественно постичь и передать старинный стиль повествования, в которое вплетено также некоторое количество мистических песен в народном тоне. Я настаиваю на том, что старинная патана должна остаться, что язык перевода должен отличаться от современного весьма и весьма — причем не меньше чем в оригинале. Эта задача необычайно сложна, и практически такое предложение, пожалуй, неисполнимо… Так что —конфиденциально!

Поджи 2008: 692–693; оригинал — на нем. языке. Курсив Вяч. Иванова.

В письме к Л. В. Ивановой из Павии от 17 июня 1931 года Вяч. Иванов сообщает о новых планах относительно немецкого перевода Книги первой Повести. Такой перевод предложил осуществить издатель Г. Штейнер895для журнала «Corona»:

Потом он (Г. Штейнер. —Ред.)очень соблазняет дать им, за повышенную плату (чтобы заработать тысячи две марок сразу) 1-ую книгу Ахинеи, и мне кажется, что это хорошо, п<отому> ч<то> в немецкой одежде она будет почти столь же недоступна и неизвестна русским, как если бы лежала в ящике моего письменного стола, и, кроме того, будущая русская публикация будет уже благодаря форме абсолютною новинкой. Прибавь еще, что им нужны фрагменты, а не целое, а именно одна 1-ая книга их лучше всего устраивает, но отнюдь не исключает и продолжения у них же. Я разрешил Штейнеру переговорить об этом с Метнером, кот<орый> понимает мои стихи и худож<есгвенные> намерения и владеет нем<ецким> языком, м<ожет> б<ыть>, лучше других, ничего не смыслящих в старом стиле. Друг Нашимбене896, идеалист, однако — и это можно было угадать — против первого опубликования моей поэмы, о кот<орой> почему–то высокого мнения, по–немецки — ему кажется это профанацией, а деньги он презирает столько же, сколько я их жажду, как кислорода для нашей подводной лодки, путешествующей под полярными льдами.

Избранная переписка 2008: 607897.

В 1934 году писатель вынужден был по возрасту оставить работу в Колледжо Борромео и возвратиться в Рим. После неудачи с получением должности профессора во Флорентийском университете он назначен профессором церковнославянского языка в русской католической семинарии Руссикум, а позднее — профессором старославянской грамматики в Папском Восточном институте: «<…> Иванов начал читать курс церковнославянского языка в Руссикуме 11 февраля

1936 г., и его лекции проходили регулярно по вторникам. Его занятия посещали почти все студенты Руссикума» (Поджи 2008: 646). По свидетельству дочери поэта Лидии, «лекции в Восточном институте давали повод читать священные тексты, возвращаться к любимому церковнославянскому языку — что было и плодотворно для никогда не забываемого “Светомира”» (Иванова 1992: 249).

Ректор Руссикума о. Филипп де Режис направляет 20 января 1938 года Папе Пию XI письмо с рассказом о работе Вяч. Иванова над Повестью и просьбой поддержать писателя материально, чтобы дать ему возможность завершить свое сочинение:

Святейший Отец,

По зрелом размышлении, я дерзаю представить Вашему святейшеству следующее дело. Речь идет о русском изгнаннике, профессоре Вячеславе Иванове, весьма известной фигуре в русской литературе, о котором известнейший философ Николай Бердяев написал, что «это наиболее знаковая личность русской культуры последнего века, а возможно, и всей русской культуры в целом». Convegno посвятил ему целый выпуск. Он обратился в католичество и пребывает практикующим католиком уже 15 лет898. Он является итальянским гражданином уже два года. Преподавал в университете Павии. Когда ему исполнился 71 год, он переехал в Рим, где живет в данный момент с дочерью на улице Монте Тарпео, 61, в очень скромных условиях. Он бы хотел опубликовать произведение, в котором в форме повести или романа он раскрыл бы свою концепцию жизни и религии и которое стало бы его духовным завещанием, проистекающим из автобиографии. Труд, замышляемый Ивановым, должен иметь большой отклик в истории русской мысли и был бы связан с книгой Владимира Соловьева La Russie et l’Eglise universelle («Россия и Вселенская Церковь»). На данный момент проф. Иванов делает все, чтобы исполнить свое намерение, но, с другой стороны, существует препятствие, из–за которого его осуществление весьма затруднительно, а именно отсутствие длительной и постоянной финансовой поддержки, типа пенсии, что смогло бы освободить его от всей другой работы по переводу и редактированию, которую в настоящий момент он вынужден выполнять для поддержания своего существования. Помощь, которую он искал в различных местах, оказалась незначительной и кратковременной. Осмеливаюсь поэтому представить Вашему Святейшеству свой проект, в убеждении, что речь идет о большом апостольском деле. Я предложил бы предоставить проф. Иванову материальное вспомоществование из «фонда Руссикума», поскольку он уже получает от меня гонорар (30 лир за одну лекцию), как преподаватель славянского языка моим студентам. Преподавательский труд, который он ведет, оправдывал бы эту помощь в виде постоянного пособия, указанного выше. Если есть возможность повысить ежемесячную сумму, получаемую Руссикумом, с 21. 250 лир до 22. 000 лир, то разница (750 лир), была бы предоставлена проф. Иванову.

Поджи 2008: 693–694; оригинал — на итал. языке.

Кардинал Доменико Мариани, стоявший во главе управления финансами Святого Престола, сообщает Филиппу де Режису 7 февраля 1938 года о выделении Вяч. Иванову ежемесячного пособия в размере 750 лир (см.: Поджи 2008: 693–694). В письме к Папе Римскому от 19 февраля 1938‑го поэт благодарит за предоставление ему финансовой поддержки:

До меня дошло известие, что Ваше Святейшество удостоили меня ежемесячным пособием, обеспечив мне таким образом возможность посвятить мои последние годы продолжению и заключению работы над обширным трудом, задуманным мною как духовное завещание поэта и христианского мыслителя с намерением воззвать к замутненной и опустошенной душе русского народа, которая ingemiscit et parturit usque adhuc («стенает и мучится доныне»: Рим 8, 22), прося ее обрести незапятнанный взгляд на свое истинное положение и судьбу в Церкви Христовой.

Я расцениваю отеческую милость Вашего Святейшества, что невыразимым образом животворит и укрепляет мою душу, как заповедь не медлить, а следовать с еще большим рвением по пути моего досточтимого учителя Владимира Соловьева, чье личное побуждение направило меня к акту исповедания католической веры, совершенному мной двенадцать лет тому назад в базилике Святого Петра перед алтарем Святого Вячеслава, покровителя моего и всего славянского народа.

Поджи 2008: 695–696; оригинал — на итал. языке.

В 1944 году поэт создает цикл «Римский дневник». В стихотворении «Ликуя, топчет спелый грозд…», помеченном 8 сентября, фигурирует старина «про то, как Владарь | Землей владал» (Иванов 1995а/2: 191). В завершающем же сборник стихотворении, датированном 31 декабря 1944 года («Прощай, лирический мой год!»), Вяч. Иванов пишет о желании вернуться от стихов к «баснословию», то есть к работе над Повестью (см.: Иванов 1995а/2: 206). В своих воспоминаниях Л. В. Иванова рассказывает:

Заключительные стихи Римского дневника вводят нас в последний период жизни Вячеслава, период, посвященный роману «Светомир».

О чем задумалася Дева,

Главой склонившись на копье,

Пойдем гадать. Ее запева

Ждет баснословие твое.

Все мысли, вся работа до самого последнего дня жизни были направлены на «Повесть о Светомире царевиче». Наряду с Вячеславом, им была всецело поглощена и жила им также и Ольга Александровна. Вячеслав охотно разговаривал о своем романе также с близкими и даже далекими друзьями. Он читал отрывки его, делился своими творческими трудностями. По правде сказать, у него в Риме было очень мало русских друзей, проявляющих искренний интерес к его литературной деятельности и способных следовать за ее ходом; однако он ценил и уважал тех, кого ему посылала судьба. Таким образом, часто устраивались интимные чтения, где два или три слушателя посвящались в последние приключения романа. <…> Последний эпизод романа, написанный самим Вячеславом, — это письмо Иоанна Пресвитера. Здесь, однако, дело шло не о простом, естественном языке, а о форме языка совершенно своеобразной, над которой Вячеслав долго, упорно работал. Это был труд его самых последних дней.

Иванова 1992: 287

О. А. Шор отмечает хронологическую соотнесенность работы над Повестью с военными событиями:

В. И. продолжал писать роман и в Павии, и после 1934 г. в Риме. Писал медленно; не торопил, не вызывал видений грядущих событий в жизни Светомира; записывал, когда они представали. К началу войны были окончены три книги. Война прервала писание романа: ведь весь он был сказанием о «грешнице святой», имя которой не упомянуто — о России. В конце 1944 г. исход войны был уже ясно виден. И Муза призывает поэта обратиться от стихов к роману, который она называет «баснословием».

В 1945 г. В. И. опять стал писать «Повесть» и писал ее тихо–тихо до последнего дня своей жизни. Он успел закончить книги — четвертую и пятую, но всего романа кончить не успел.

Дешарт 1971: 222

О последних днях писателя его дочь Лидия вспоминала: «Вячеслав лежал в постели, тихий, гармоничный, всем интересовался, на все радовался, с полной ясностью, даже, может быть, с повышенной деятельностью ума, и работал до последнего дня над своим Светомиром» (Иванова 1992: 296).

Планы продолжения Повести

Согласно первоначальному замыслу Вяч. Иванова, Повесть должна была состоять то ли из девяти, то ли из двенадцати книг. Данные об этом, к сожалению, разнятся. В письме к Б. фон Гейзелеру от 10 июня 1930 года поэт писал, что его произведение будет состоять «по меньшей мере из 9 книг» (см.: Поджи 2008: 692). Однако О. А. Шор в примечаниях к брюссельскому собранию сочинений Вяч. Иванова сообщает о планах писателя, согласно которым его Повесть «будет состоять из двенадцати книг» (см.: Иванов 1971–1987/1: 854). Свидетельство автора, конечно, заслуживает большего доверия, однако и сообщением О. А. Шор не следует пренебрегать, поскольку она много лет была в контакте с поэтом и, несомненно, зафиксировала то, что от него самого услышала. Расхождение в числах может быть обусловлено тем, что планы писателя менялись с течением времени. Нужно также учитывать, что при работе над рукописью границы между книгами сдвигались. Отметим, кстати, что «продолжение», написанное О. А. Шор, включает четыре книги: таким образом, сама Повесть и ее «продолжение» в сумме составляют девять книг, что соответствует числу, указанному Вяч. Ивановым в его письме 1930 года.

В набросках и планах Повести, обнаруженных О. А. Фетисенко в Римском архиве Вяч. Иванова и публикуемых в настоящем издании, есть отдельные заметки, относящиеся к книгам, которые автор не успел написать. Один из планов заканчивается эпизодами, о которых говорится в шестой книге, созданной О. А. Шор: «Падение Светомира с башни. Чудесное восстановление и тайное бегство» (с. 162 наст. изд.). Аналогичным образом в другом наброске за Посланием Иоанна Пресвитера следует: «Уход Свет<омира>» (с. 164 наст. изд.). Общая логика сюжета подсказывает, что Светомир отправится с Хорсом в страну пресвитера Иоанна и пройдет там некий путь посвящения. По дороге ему и его спутникам придется преодолеть реку Фисон и выдержать какие–то испытания. В ряде эпизодов произведения встречаются предсказания будущих событий: например, говорится, что сын Владаря будет лежать в хрустальном гробу и его еще при жизни будут считать мертвым.

Важнейший источник для реконструкции замысла Вяч. Иванова — книга С. К. Маковского «Портреты современников» (1955). С. К. Маковский (1877— 1962), известный поэт, искусствовед и издатель, посетил Рим уже после смерти Вяч. Иванова. В своем очерке о поэте он довольно подробно пересказал Повесть, которая еще не была опубликована к тому времени, и изложил со слов О. А. Шор замыслы автора. В частности, С. К. Маковский сообщает:

О. А. Шор прочла мне по рукописи этой повести почти всё, что успел написать Вячеслав Иванов, и рассказала вкратце со слов самого автора то, что должно было следовать, но чего он написать не успел. К сожалению, не успел он очень многого! Написано, как я уже упомянул, меньше половины всего задуманного произведения. А именно: повесть по замыслу состоит из двух частей более или менее одинакового размера, но второй части не написано вовсе, даже набросков, схемы от руки автора не сохранилось. Первая часть закончена приблизительно на три четверти: в конце ее важнейшие для хода действия эпизоды остались проектом. Однако О. А. Шор знает отчетливо, что и как должно было следовать, — всё доверенное ей поэтом она для памяти записывала. Вячеслав Иванов знал, что сил не хватит ему на литературную обработку замысла, оттого и посвящал в него своего друга с тем, чтобы когда–нибудь О. А. Шор схематически изложила окончание «Повести».

Ольга Александровна, дочитав мне последние страницы рукописи, рассказала остальное так, как слышала из уст поэта; о «второй части» сообщила скорее только общий план, — подробности, видимо, не были еще выработаны автором. Но не в них дело.

Маковский 1955: 298–299

В рассказе С. К. Маковского привлекают внимание сведения о том, что «повесть по замыслу состоит из двух частей более или менее одинакового размера» (Там же: 298); при этом вторая часть существовала скорее в виде общего плана, без детализированной проработки. Автор очерка не знает о каких–либо рукописных материалах Вяч. Иванова, относящихся к «продолжению» Повести, однако сообщает, что О. А. Шор «всё доверенное ей поэтом <…> для памяти записывала» (Там же: 298). Он говорит о желании писателя, «чтобы когда–нибудь О. А. Шор схематически изложила окончание “Повести”» (Там же: 298), но не пишет ни о том, что поэт завещал О. А. Шор завершить Повесть, ни о том, что Ольга Александровна предполагала создать ее «продолжение». Продолжим цитировать С. К. Маковского:

«Повесть» предстояла Вячеславу Иванову как органическое целое. Сам поэт считал «Светомира»трудом всей своей жизни,— отдельные места (как, например, песенка героини в первой части) сложились еще двадцать лет тому; уже тогда рисовалась ему, хоть и смутно, последовательность событий, и если повесть не родилась раньше, то потому лишь, что Вячеслав Иванов долго не находилформы выражения.Пробовал — и стихами с рифмой, и белым стихом… Всё казалось не то. Лишь за рубежом обрел он желанную форму: прозаический сказ в духе, пожалуй, летописного сказания, с разделением на неравной длины строфы, которые соединяются в главы.

По наитию вдруг сложилось начало, и тогда всё дальнейшее естественно улеглось в слова <…>899

Язык этого сказа — как видите — нельзя сказать, чтобы былинным был, народно–сказочным или церковным, или подражал языку какого–нибудь из памятников русской письменности. Нет — это язык свой, ивановский, хоть и народнозвучащий, с архаизмами, сокращенными прилагательными, иногда с богослужебными славянизмами. Встречаются в нем и «аки» и «токмо», и «допреж», и «зане» и пр., но тут колорит придают не столько эти ушедшие из обычного словаря слова и словечки, сколько ритмическая интонация фразы, по большей части короткой и с дактилическим окончанием, с прилагательными, следующими за существительными, с баюкающей, почти стихотворной певучестью.

Автор захотел придать этой напевной (сказительной) прозе сгрофной вид; каждая фраза начинается с красной строки и строфы снабжены (в последней редакции) порядковым номером, как в Евангелии. Невольно после каждой такой строфы останавливаешься, чтобы взять дыхание для следующей. Очень напомнило мне превосходное чтение О. А. Шор напевную речь сказительницы былин, которую мне довелось слышать еще в России, хотя в «Светомире» строфа поет едва–едва, а в былинном сказании одна и та же простейшая каденция ритмически однообразно повторяется с начала до конца. Впрочем, «Светомира» можно читать и как написанную в строку прозу…

«Повесть о Светомире царевиче» — рассказанный миф о некоем государстве, о судьбе его княжеской династии в лице — сначала родителей Серафима—Светомира, затем его самого: в детстве, до первой его мнимой смерти и мнимого воскресения; затем — в годы отрочества, когда он был взят на воспитание некиим пресвитером Индийской земли Иоанном, после чего скитался по миру до второй, подлинной, смерти, и наконец должен был он, Серафим—Светомир, просиять после второго, чудесного воскресения в образе Царь—Девицы и утвердить свое благословенное царствие.

Имена героев, — многие сочинены по образу сказочно–народных, как Володарь, Боривой, Горислава, Отрада, Радослава и т. д., — придают рассказу характер традиционно–русский. Это впечатление еще усиливается от ссылок на всякие события, войны с нехристями, княжеские междоусобия, как бы заимствованные из «Слова о полку Игореве» или из житий святых и занесенных к нам легенд, приобретших фольклорный отпечаток. Но о каком–либо уподоблении этого мифического царства и его судеб — России, русской истории, говорить не приходится. Русская вековая действительность — только смутный, художественно–вдохновительный фон, хотя местами и чудятся намеки на русскую, очень русскую историческую канву. Смысл повести — общечеловеческий и, может быть, эсхатологический, насколько дозволено судить о «Светомире», не имея перед глазами всего текста. Его символика охватывает будущность всего человечества на апокалиптической «новой земле». Католик Вячеслав Иванов в конце своего религиозного пути пришел к социальной мистике Иоанновых пророчеств, небо низошло на землю и воскресший из мертвых Светомир, сказочный Царь—Девица, — завершение сложного универсального мифа.

Вот развитие этого мифа <…>.

Маковский 1955: 299–301. Курсив С. К. Маковского

Далее на четырех с половиной страницах С. К. Маковский пересказывает содержание пяти книг Повести и, наконец, доходит до того места, на котором Вяч. Иванов остановился:

Рукопись обрывается на середине Иоаннова письма. Остальное вспоминаю со слов О. А. Шор, поневоле очень кратко, может быть и не всегда с безукоризненной точностью.

Еще до коронования Владаря прекрасная Зоя стала кружить ему голову, в то время как Отрада, тяжко переживавшая убожество сына–царевича, после смерти второго ребенка (дочери) всё больше думала о монастыре.

Во время процессии коронования Светомир стоял у окна терема, рядом с неразлучным молочным братом своим, и, узнав во главе шествия мать, бросился к ней навстречу через окно, не сознавая разделявшего их пространства. С ним, удерживая его от падения, упал и братохранитель, прикрыв его своим телом. Оба остались недвижимыми на земле, но погиб–то лишь молочный брат; сам Светомир, на него упавши, только надолго чувств лишился; все подумали, однако, что убиты оба, и обоих похоронили. Один Парфений–монах догадался, что Светомир жив, и вывел его ночью из гробницы. А Серафим не только ожил, но от толчка при падении вдруг выправился и всё разуметь стал. И решил Парфений отправить мальчика на обучение к мудрейшему Иоанну, в далекой Индии Пресвитеру.

В рукописном виде имеется еще длинное письмо этого баснословного пресвитера к Владарю, с очень примечательными мудрствованиями, написанное в духе старинных русских грамот, но о жизни Серафима под опекой этого таинственного иерарха ни слова не сохранилось.

По рассказу О. А. Шор, — после отправления сына в Индию Отрада сейчас же постриглась и вскоре умерла, а Владарь много позднее вступил в брак с молодой вдовой, бывшей византийской царицей Зоей, и продолжал свои ратные подвиги. Время шло, рос Серафим и мужал вдали от родины, и было ему в некий день свыше указано вернуться и ждать у родной криницы свершения Егорьева чуда. Так и сделал Серафим, и когда пришел к кринице, ударила в дерево молния и расщепила его и повалила, а на месте его увидел царевич Егорьеву стрелу. Владение этой стрелой давало ему всемогущество: что ни пожелает — всё исполнится. Но одновременно получил он и пророческий дар — видеть заранее всё, что за собой повлечет осуществление желания. И каждый раз так горестны были, в этих пророческих образах, последствия осуществленных желаний, что никак не мог Серафим согласиться ни с одним.

Тогда началось его странствование по белу свету и встречи в заморских далях с разными мудрецами. Всех пытал он о том, как использовать ему великую власть от стрелы Егория? Никто ответить не мог. Скорбел Серафим и продолжал свое странствие, пока не нашел убежища в монастыре уединенном на острой, у моря, горе и стал там жить послушником… И вот видит однажды: по морю ладья плывет, Богородица в лодке стоит, а за Нею видны Горислава и Отрада. Тут умилился Серафим и, обратясь к Богородице с горячей молитвой, отдал Ей в руки стрелу Егория. Но стрела была поручена Егорием ему, Серафиму—Светомиру, и не вправе был он отдать ее самовольно никому, ниже самой Царице Небесной. И, оставшись на земле без всякой воли и силы, он умер — на сей раз уж настоящей смертью и в хрустальном гробу положен был в храме (о чем и пророчествовала колыбельная Отрады).

Но и эта вторая смерть оказалась не окончательной. Воскрес Серафим—Светомир — в преображенном виде, в образе Царь—Девицы, владыки праведного, умудренного ведением потустороннего мира, и просияло его государствование на очищенной от зла земле…

Мне представляется, что самым увлекательным в этих ненаписанных главах оказался бы рассказ о встречах Светомира с мудрецами, в поисках случая сказать, пользуясь всемогуществом стрелы Егория: да будет так! Ведь это почти тема Фауста: «Остановись, мгновение!» Что касается заключительной части, то, вероятно, она вылилась бы в попытку символического описания того «рая на земле», который в конечном счете является осуществлением социальной мечты не только в безбожном, но и в мистическом «плане».

Маковский 1955: 305–307

В заключительной части своего очерка автор размышляет об идее «Тысячелетнего царства» и образе Царь—Девицы, привлекая стихотворение Я. П. Полонского «Царь—Девица» и комментарии к нему В. С. Соловьева и С. Н. Булгакова. В частности, С. К. Маковский отмечает:

Что касается самого образа Царь—Девицы — то это вопрос сложный, требующий для своего выяснения исторического, филологического и философского углубления, со ссылками на теоретические труды Вячеслава Иванова, — их я не касаюсь. Во всяком случае, между понятием «вечной женственности» у Гёте и хотя бы Владимира Соловьева — разница существенная. К кому из них ближе Вячеслав Иванов? <…> Вячеслав Иванов, мне думается, только конкретизировал это мистическое понятие, придав Царь—Девице образ Правителя на преображенной земле.

Маковский 1955: 308–310

В приведенных фрагментах наиболее ценный характер имеет изложение сюжета той части Повести, которую не удалось написать Вяч. Иванову. При этом мы узнаем, что ни о жизни Светомира при дворе пресвитера Иоанна, ни о его беседах в царстве мертвых, по–видимому, не сохранилось каких–либо ясных указаний автора. Таким образом, можно предположить, что эти обширные эпизоды «продолжения» являются плодом творчества самой О. А. Шор.

Рассказ о мнимой смерти Светомира и его путешествии в царство пресвитера Иоанна, обретении золотой стрелы, жизни в монастыре и сне в хрустальном гробу соответствует «продолжению» О. А. Шор. Однако читатель узнает и о том, что должно было последовать дальше. «Продолжение», написанное Ольгой Александровной, завершается тем, что Царь—Девица пробуждает Светомира ото сна: он встает из хрустального гроба и видит, что в руках у него золотая стрела; герой приказывает стреле отнести его в родную сторону; прибыв на место, он встречает апостола Иоанна, который его благословляет, и св. Георгия, дающего ему белого коня.

В версии С. К. Маковского, ситуация рисуется по–другому: «<…> небо низошло на землю и воскресший из мертвых Светомир, сказочный Царь—Девица, — завершение сложного универсального мифа» (Там же: 301); «Воскрес Серафим—Светомир — в преображенном виде, в образе Царь—Девицы» (Там же: 307); Вячеслав Иванов придал «Царь—Девице образ Правителя на преображенной земле» (Там же: 310). Такое развитие событий ранее было предсказано в Повести Симоном Хорсом (см.: III.10.16).

Таким образом, очерк о Вяч. Иванове дает нам возможность оценить замысел писателя не на основе «продолжения» О. А. Шор, в котором все–таки многое додумано, а в версии, более приближенной к планам автора.

Ольга Александровна полагала, что, дописывая Повесть, она выполняет предсмертную волю поэта. О своем последнем разговоре с ним и последующей работе над «продолжением» она рассказала во введении к первому тому брюссельского собрания сочинений Вяч. Иванова:

За два часа до смерти он сказал мне: «Спаси моего Светомира». — «Что это значит?» — «Допиши сказание». Я ужаснулась: — «Этого я не могу, не умею». Он смотрел на меня строго, почти сурово: — «Допиши. Ты все знаешь. Я помогу». Он вздохнул. Помолчал. «Спаси моего Светомира». И больше ничего не сказал…

Я собрала все, им написанное, все разбросанные листочки, все зачеркнутые страницы. Изучила источники, о которых он хотя бы вскользь упоминал. Через три года начала писать. Первая трудность: язык. Но он точно предвидел: форма летописи подсказывала решение: другой век, другой летописец. Под язык В. И. подделываться было бы совершенно нелепо и невозможно. Он помогал. Через пятнадцать лет я, наконец, «сказанье» дописала. Приказ исполнила. Спасла ли Светомира? Кто себе судья?

Дешарт 1971: 222–223

По словам О. А. Шор, существовали какие–то записи поэта, относящиеся к тем книгам Повести, которые сам он не успел написать. К сожалению, эти материалы до сих пор не обнаружены. Архив О. А. Шор, хранящийся в Римском архиве Вяч. Иванова, в настоящее время находится в стадии обработки; не исключено, что упоминаемые наброски еще будут найдены в будущем.

Вполне вероятно, что Вяч. Иванов предполагал являться своей собеседнице после смерти и помогать ей записывать Повесть, как некогда покойная Л. Д. Зиновьева—Аннибал якобы представала перед ним и диктовала тексты, которые он записывал посредством автоматического письма900. Слова поэта, переданные О. А. Шор: «Я помогу!», явно соотносятся с ее собственными: «Он помогал». Д. В. Иванов сообщает: «Смерть с любимыми ее (О. А. Шор. —А. Т.)не разделяла; с усопшими духовного общения не теряла, верила в их присутствие и помощь» (Иванов 1979: 692).

Среди материалов Римского архива Вяч. Иванова сохранилось письмо О. А. Шор к Д. и А. Ивановым, отосланное из Рима 26 августа 1967 года. В этом ценном документе, который публикуется в настоящем издании впервые, содержатся важные подробности, касающиеся интересующего нас эпизода:901

Было это 16 июля после 12 часов. Постель Пуфи902стояла еще на обычном месте возле стены. Я к нему подошла; он смотрел куда–то вдаль и, не глядя на меня, сказал: «Много мне нужно сказать тебе». Я ждала, но он молчал. Потом стал смотреть на меня, точно даже всматриваться, и сказал: «Спаси моего Светомира».

— Что это значит?

— Допиши роман, не смей печатать его, не дописав.

— Пуфи! Этого я не умею, не смею.

Лицо его было строго, почти сурово; вдруг что–то, какая–то полуулыбка, что–то милое, детское, почти шаловливое его осветило: «Не бойся, я тебе помогу».

Кто–то вошел в комнату. Мы стали его устраивать, передвинули постель ближе к воздуху и свету. Он молчал. И, помните, пред самой смертью в три часа пополудни сказал: «Откройте окно; душно»…

Три ночи, что я провела с ним, я изо всех сил старалась припомнить и скорее записать все его планы, предположения, намеки насчет будущего в романе, судьбы героев, воспитания Светомира. Он сам еще многого не знал. Было целых три ночи, потому что, как Вы помните, из–за каких–то технических задержек и Воскресенья, его хоронили 19 июля, в тот самый час, в который мы с ним за шесть лет до того из нашего окна смотрели на первую бомбардировку Рима, — Верано, когда бомбою разрушена та самая могила, в которую через шесть лет его опустили.

Три года — ничего. Я не только не знала, что писать, но не могла себя заставить перечитать написанное Пуфенькой.

Пуфи сдержал свое обещание: когда я начала писать, он стал мне помогать, и в малом, и в большом. Стрелу и грозу на кладбище Вы помните. Было еще много другого…

<…> Неужели Вы могли бы хотя бы отдаленно предположить, что я посмела бы подумать об окончании Пуфиного творения, если б не имела от него не во сне, а наяву прямого, строгого приказа?

Но Пуфи сказал: «Спаси моего Светомира». У меня теперь мучительное, дикое сомнение: спасла или погубила? Степун говорит: «Как Вы ухитрились? Он бегает, растет, совсем живой!» Так ли это? Вот главный вопрос к Вам. Всюду я педантично в отношении идей следовала высказываньям Пуфи. Уверена, что додуманное мною — в его духе. О св. Николае он ничего не говорил. Но тут у меня нет сомнений. Я следую Житию, подчеркиваю только приказ свыше служить людям на земле. Это Пуфи, наверное, принял бы. О чем мы с ним никогда не говорили — это о Моисее. Сие есть Птичья додумена (тяк!). Но мне чудится, что и это совсем в его духе. Вот это второй вопрос к Вам. Третий: не длинна ли девятая книга? Та часть, где Светомир спит. Если найдете возможным сократить философскую часть так, чтобы от сокращений она не перестала быть понятной, «более длинной от укороченья», то скажите, что там лишнее. Это главное. А затем язык и всё прочее. Очень важно то, что не доходит до читателя; об этом я не могу спрашивать, т. к. этого не вижу, иначе исправила бы сама.

РАИ. Оп. 2. К. 2. П. 27. Л. 7–15

Анализ содержания Повести, очерка С. К. Маковского и «продолжения», написанного О. А. Шор, позволяет составить представление об общем замысле Вяч. Иванова, но мало дает для понимания именно первых пяти книг, созданных самим писателем. Следуя по стопам С. С. Аверинцева, мы полагаем вполне возможной публикацию Повести без ее «продолжения». Кроме того, издание данного текста в серии «Литературные памятники» было бы совершенно неуместно: если сама Повесть представляет собой выдающееся произведение, художественные достоинства которого вряд ли могут быть оспорены, то «продолжение», принадлежащее перу О. А. Шор, не выдерживает критики с художественной точки зрения и представляет интерес исключительно как один из источников для реконструкции замысла поэта. В то же время в тексте Ольги Александровны содержатся ценные указания на символическое содержание отдельных образов, связанных с гностико–каббалистическим пластом текста: О. А. Шор расшифровывает и проясняет некоторые намеки, рассеянные в произведении и рассчитанные на эрудированного знатока, но не всегда понятные обычному читателю.

С. С. Аверинцев обратил внимание на наличие определенных параллелей между Повестью и романом Новалиса «Гейнрих фон Офтердинген» и высказал предположение, что такому «знатоку и любителю Новалиса сознательно или бессознательно припоминалось, как друзья немецкого романтика посмертно издали его “Гейнриха фон Офтердингена”, приложив перечень тем, которые по его замыслу должны были последовать» (Аверинцев 2002а: 119).

Как известно, роман Новалиса состоит из двух частей; первая из них («Ожидание») была полностью написана автором, а вторая («Свершения») — только начата. О том, каким был замысел писателя, известно из краткого пересказа другого немецкого романтика, Людвига Тика. Быть может, желание Вяч. Иванова заключалось в том, чтобы О. А. Шор сделала для его Повести то же, что осуществил Людвиг Тик для произведения Новалиса, то есть дала бы краткое изложение авторского замысла и тем самым сохранила бы его для потомков. Даже если Ольга Александровна передала буквально последние слова поэта, есть сомнения, что, обращаясь к ней с просьбой «дописать роман» (см. с. 211 наст. изд.), он предлагал ей заняться сочинением обширного произведения, додумывая новые сюжетные ходы и новых персонажей.

Текст, созданный Вяч. Ивановым, имеет открытый финал. Вовсе не обязательно, чтобы все намеченные в нем линии получили продолжение, все пророчества сбылись и все концы связались друг с другом. Подобная открытая структура, которая может домысливаться читателем на основе общей логики развития сюжета, характера конфликтов и отдельных намеков, имеющихся в тексте, не менее привлекательна, чем тот вариант «продолжения», что написала О. А. Шор. В качестве параллели можно привести другие литературные произведения, которые не имеют сюжетного завершения, но при этом воспринимаются как вполне самодостаточные, например, «Евгений Онегин» А. С. Пушкина или первый том «Мертвых душ» Н. В. Гоголя.

Сошлемся на сходные наблюдения Томаса Венцловы:

Мифические символы в «Повести», постоянно вступая в новые и новые связи, создают бесконечно меняющийся контур, как в многомерном калейдоскопе. По мысли Иванова, их окончательный смысл не может быть высказан человеческим (и, вероятно, даже ангельским) языком; окончательное состояние мира «Повести» выходит за пределы всякого опыта. Именно поэтому «Повесть о Светомире царевиче» обладает единственным в своем роде литературным статусом. Она закончена — и не закончена; необходимо должна быть завершена — и завершена быть не может.

Венцлова 1988: 247

Действительно, Повесть в значительной степени имеет профетический характер, на что указывает и обилие библейских цитат, и форма произведения (графически текст оформлен как текст Библии), и его стилистика (часть сочинения написана высоким стилем с многочисленными архаизмами). Можно предположить, что Вяч. Иванов сознательно предпринял попытку создать своеобразную «русскую Библию».

О возможности и значимости такого рода теургического творчества поэт говорил в Религиозно–философском обществе 2 февраля 1914 года в своем выступлении по поводу доклада С. Н. Булгакова о Ф. М. Достоевском:

Иногда мне кажется, что Достоевский оставил нам какие–то веды и что из этих вед начинается наша настоящая мудрость о нас самих и о Боге. <…> Пушкин тоже дал нам величайший завет, но все же, что подлежит, собственно, истолкованию — это именно, конечно, Достоевский, а не Пушкин, потому что в Пушкине все это слишком имплицировано, все то, что он знал и предугадал о России, а в Достоевском это уже разъяснено, как в некоей русской Библии, так что нам остается ее только читать и понимать.

ВИАМИ 1999: 64

Далее Вяч. Иванов утверждает, что постановка Художественного театра («Николай Ставрогин») «не что иное, как начаток действительно некоей русской мистерии» (Там же: 64). Оба термина — «русская Библия» и «русская мистерия» — вполне могут быть отнесены к «Повести о Светомире царевиче».

Профетическое значение произведений Ф. М. Достоевского, по Вяч. Иванову, таково, что их чтение приводит человека к обретению веры и мудрости и, в конечном счете, к духовному возрождению. Характерны в этом смысле слова поэта из приписки к «Автобиографическому письму», посланному С. А. Венгерову в мае 1917 года: «Я говорил, что мы, представители творчества келейного, мыслим и творим “про запас” для будущего, предуготовляя в духе народу–пришельцу горницу убранную903, и что дело наше постольку нужное дело, поскольку оно организует народную душу».

(Обатнин 2000: 163).