Cibus sum grandium; cresce et manducabis me.

Augustinus.

Я пища для взрослых: расти, и ты вкусишь Меня

Блаж. Августин

Богословие — это разговор о Боге. Значит, богословие — это либо всё, либо ничто. Вся природа, и то, что над природой, и то, что ниже ее — всё это богословие; весь человек и всякая часть его — богословие; весь луг и всякий цветок на нем — богословие. Сириус и Млечный Путь, туманности и метеоры, Дунай и Копаоник, море и северное сияние — богословие. История планет и история людей, история радиолярий и бабочек, и каждой песчинки, и каждой капли воды, и каждого луча света — тоже богословие. Если вся природа — не богословие, то либо богословие ничто, либо природа ничто. Если вся природа не говорит о Боге, то кто поверит пророку Исайе и апостолу Павлу, Карлайлу или Божидару Кнежевичу? Если весь свет вокруг нас пустыня, чего стоит в ней вопиющий о Боге глас одного пророка? Не вопиет ли вся вселенная о Боге, который без презрения может слушать вопль одного человека? Посмотрите на лилии полевые: если они вам не говорят ничего о Боге, то не скажет вам о Нем и вся роскошь и мудрость Соломонова. Откройте учебник алгебры, и если он вам не покажет Бога, то не покажет и Моисеево Пятикнижие. Не видите Бога в логарифмических таблицах — не открывайте послание к римлянам: зачем вам это? Не нашли Бога в Гренландии — не ходите в Иерусалим, потому что не найдете Его и там. Прочитайте одну–единственную строфу Пушкина, и если она не откроет вам гениального поэта — закройте и оставьте. Если этот мир — «поэзия Всеобщего Отца», как мыслит Негош, тогда Великий Поэт должен был выразить Себя, гениальнее всех земных поэтов, в каждой строфе, в каждой строке и в каждом звуке Своей поэзии. Он не мог бы скрыть Своего гения от человеческих глаз и человеческого разума. Восточная мудрость гласит: спросите первую птицу, которая попадется вам на глаза, и она скажет вам то же самое, что и Кааба — что Аллах Великий Бог. Не сказала вам этого птица — не надо седлать верблюда, чтобы искать Бога на востоке: вернетесь ни с чем — с одним верблюдом.

Мытари и фарисеи требовали знамения с небес — и им не было дано. И наше поколение ищет небесный знак, то есть ищет чудо, чтобы уверовать. «Покажите нам Бога, — говорят многие наши современики. — Покажите нам Бога, и лишь тогда уверуем». Но как? Не требуют ли эти люди, презирающие чудеса и не верующие в них, еще большего чуда? Как Бог может им показаться? Бог — не элемент таблицы Менделеева, чтобы Его можно было показать. Представьте весь видимый мир окрашенным в белый цвет: дома, улицы, поля, леса, море, небо. И представьте, что у вас кто–то потребует показать ему белое. Как вы ему сможете показать белое? Конечно, вы удивитесь и скажете: лучше ты покажи мне не белое. Так и тем людям можно было бы сказать: лучше вы покажите нам Не Бога.

Не нужны другие знамения, другие чудеса, кроме тех, которые творятся ежесекундно, чтобы знать: Бог есть! Нарисуйте единицу на земле и поставьте за ней ряд нулей длиной до солнца: как вы думаете, разве получившееся число больше числа тех чудес, которые совершаются каждый миг в пространстве между землей и солнцем? В мире так много чудес, что их не может стать больше даже на горчичное зерно. Мысленно попытайтесь прибавить еще что–нибудь к нашей Вселенной, и вы сами над собой посмеетесь. Чудеса, которые нарушают естественный ход вещей, — самое примитивное доказательство бытия Божия, а чудеса, которые следуют ему, — самое возвышенное. Тот, кто основывает свое богословие на нарушении природных законов, строит мост через реку без единого столба. Значит, не ищите других знамений с неба, потому что вам не дастся ничего кроме тех знаков, что уже вам даны. Откройте глаза, узрите эти знаки, закройте глаза — и вы уверуете в Бога. Все эти знаки говорят о Боге, все они богословие.

Дикарь видит Бога в громе, ветре, буре, огне. И образованный человек видит Его в них же. А еще в физике и химии, в биологии и искусстве, то есть в том вселенском законе, который повелевает громом и ветром, бурей и огнем: в природе вещей, в гениальном творении, объединяющем элементы в целое.

Поэтому каждая наука есть богословие, ибо она представляет собой систематизированный разговор о Боге, и поэтому каждый ученый — богослов, ибо он, говоря о делах Божиих, говорит о Боге. Лавуазье богослов, как и Вольтер, Тесла и Штроссмайер. Напрасно некоторые ученые говорят против Бога — их наука говорит за Бога. Все мы, осознанно или бессознательно, желая того или не желая, служим Богу. Наше поколение из–за своей учености не стоит от Бога дальше, чем поколение Сирахово, а наоборот, ближе, и тем ближе, чем ученее. Каждый шаг вперед в науке — шаг, приближающий к Богу. Если бы какой–нибудь безбожник, живший до египетских фараонов, прочитал учебник химии ХХ века, он бы уверовал в Бога. Вот насколько современная химия — убедительное богословие и насколько превосходит богословие времен фараоновых! Кто знает, сколько наших современников–атеистов уверовало бы в Бога, прочтя единственный учебник химии или астрономии ХХХ столетия? Сейчас же они атеисты, но не потому, что не хотят верить в Бога, а лишь потому, что не хотят всерьез верить законам химии и астрономии.

А может, для них недостаточно убедительно современное богословское учение. Ведь богословское учение наших дней ищет Бога в каком–то особом времени или месте. Современный богослов говорит атеисту: перенесись во времена Авраамовы — и там найдешь Бога. Иди в Мекку — там Его увидишь. И вот, люди идут — и видят, что там всё то же самое, что и везде, то же самое, что и вокруг них самих; тогда они жалуются, что не нашли и не увидели Бога. А между тем, для современного поколения современность и есть самое сильное доказательство бытия Божьего. Если в 1911 году Бог не являет Себя во славе так же, как и во времена Авраамовы, как мы тогда уверуем? Как же уверовать, если Его дух не веет над Дунаем, как над Меккой? Как поверим в Его вечную силу, вечную юность, вселенскую красоту и добро? Не будем презирать наше время — ведь для неких дальних потомков оно будет тем же самым, что время Авраамово для нас. Не принизим современность — ведь из всей истории только она принадлежит нам; для нас это единственное пристанище, из которого мы можем рассматривать прошлое и искать будущее. Те, кто меньше всего склонны к вере, всё же инстинктивно верят в современную реальность. Так покажите им современность, чтобы обратить их в свою веру. Кто не видит современность, которая видна — как увидит прошлое, которого не видно? Современность — первое богословие, прошлое — второе. Вчера говорило нам о Боге, и сегодня говорит нам о Боге. И люди, конечно, лучше слышат голос, который говорит сейчас, чем голос, который говорил вчера. Сегодняшний день — самое новое творение Божие. Для нашего поколения она светит сильнее, чем огненный столп, который вел евреев при исходе из Египта, и поражает сильнее, чем чудесный переход через Красное море.

Прошлое и настоящее — богословие, природа и наука — богословие. Но всё это не четыре богословия, а одно. Нет двух богословий — природного и надприродного, но только одно — природно–надприродное.

Богословие Негоша — природа. Эта двуличная, сладкая и горькая природа, в которой за вечной улыбкой скрывается коварство, вечная любовь щетинится стрелами, за величавым спокойствием прячется неутомимое воинственное бешенство; эта суровая мать — суровая, но все же мать, хладнокровная, но все же «щедрая», вливающая желчь в мед, но и мед в желчь — она говорит о Боге красноречивее всех римских кардиналов. Природа — творение Божие, песнь Божия, и в качестве таковой она, конечно, выразительнее, чем любое человеческое богословие — поскольку люди ее только переписывают и копируют. «Полтава» говорит о Пушкине яснее, чем все его биографии, потому что «Полтава» — это непосредственное выражение, оттиск пушкинского духа, в ней сам дух Пушкина, в то время как биографии великого поэта — лишь слабый, отраженный свет луны, спутницы солнечного поэтического гения. Так и природа — это непосредственное выражение и оттиск духа Божьего, первый, исходный свет, в то время как человеческие слова о Боге — свет вторичный, преломленный и отраженный. Природа богословствует вещами — человек словами. Бог говорит, и его речи — это розы и сосны, изумруды и гранит, лавры и люди, планеты и звезды. Природа учит всех людей одному и тому же богословию, на всем понятном языке, в то время как человеческое богословие понятно далеко не всем.

Самоучка во всем, Негош был самоучкой и в богословии. Устами игумена Феодосия говорит он сам:

Если что и знаю — самоучкой,

грамоте по букварю учился,

по звездам освоил богословье,

а каков сей мир — узнал по людям.

(«Степан Малый»)

Таким образом, поэт изучал богословие у самого лучшего учителя, у которого учились и восточные мудрецы, и пастухи вифлеемские, и арабские бедуины, и ирландские друиды, и Руссо с Толстым — у учителя, более гениального, чем Ориген, и умеющего растолковать доходчивее, чем Белармин. И от этого учителя, который, не взимая платы, одинаково учит на Ловчене, на Темзе и на Неве, Негош выучил следующие три вещи:

1. Что видимый мир, без сомнение, есть откровение Бога

2. Что сущность Божия недоступна человеческому сознанию

3. Что судя по тому, что мы знаем о Боге, Он есть мысленный, животворный огонь, согревающий и оживляющий всю Вселенную.

1. Бог открыл и проявил Себя в природе. Всемогущий Бог не мог не проявить Себя в своем творении. Фидий открыл себя в своей статуе Аполлона, Августин в «Исповеди», Мильтон в «Потерянном рае», Пушкин в «Полтаве» — а Бог в природе. Всякий дух открывается в своем создании, всякая вещь в действии. Не пустые слова — что люди живут в своих деяниях. Художник, изображая природный вид, одновременно рисует и свой внутренний мир, свои мысли и ощущения. Автор «Полтавы», описывая Петра, Мазепу и шведского короля, пишет и о себе. Шекспир — это и Гамлет, и Лир, и Ричард, и Цезарь. Сила моралиста в том, что, изображая грехи и добродетели других, он говорит также о своих грехах и о своих добродетелях; поэтому величайшие моралисты — это обратившиеся грешники. Творя мир, Бог ваяет Себя и поет о Себе, воплощая и выражая Свои замыслы и чувства. Он сотворил Адама по образцу Своему и подобию. Так он сотворил и ангелов.

В каждом лике Ангела [Господня] 105

совершенство Творца воссияло

(Луч микрокосма)

Так Он сотворил всё. В целой Вселенной сияет совершенство ее Творца. Нет вещи, где его нет, поэтому каждая вещь существует только как проявление Божьего существования. Бог нарисовал и создал песней мир, и так Он нарисовал и воспел Себя. Всё творение — это единая поэма, или единая картина, или единый храм, который носит печать своего Творца. Каждая вещь — это огненный язык, говорящий о Боге. Сотни людей слушают это язык, а понимает один. Ибо Бог — это пища для взрослых, cibus grandium. Сирийские крестьяне находят в земле плиты, на которых вырезаны крючки и клинья, и бросают их в кучу с обычными камнями. А сириолог читает эти «крючки» и поражается судьбам людей, написанными на тех плитах. Так и мы: все смотрят, а один видит, все слушают, а один слышит, все думают, будто знают, а один понимает. Огненный язык Божий, которым пишет природа, кажется нам случайными каракулями неграмотных детей; и поэтому мы смотрим на природу равнодушно, как и те крестьяне на плиты с иероглифами, и всё без разбора бросаем в кучу, потому что мы сами — неграмотные дети. Холодный взгляд не проникает в глубину вещи; он скользит по поверхности, мимо слез и улыбок природы–дитяти. Посмотрите на природу равнодушно, и ничего не увидите. Послушайте равнодушно, и ничего не услышите. Дикарь видит луну и различает на лунном лике нахмуренный лоб, сведенные брови, сжатые губы, ему слышатся обиды, угрозы и просьбы — и он падает на колени, поклоняется, приносит жертвы. Человек ученый, который на всё смотрит холодно, всё понимает механистически, смотрит на луну и видит в ней мертвую, мрачную массу, освещаемую чужим светом и влекомую чужой силой — светом солнца и силой земли. Он видит просто шар, который Земля тянет вокруг солнца, как Ахилл тело мертвого Гектора вокруг Трои. И дикарь, который охотно сжег бы этого ученого на костре, и ученый, который предпочел бы запереть этого дикаря в сумасшедший дом, одинаково близки и одинаково далеки от истины. Потому что знать природу — значит видеть ее механизм, а понимать природу — это видеть в ней Бога. Возьмите зерно истины от этого образованного человека, и будете мудрее того и другого. Природа механистичная и божественна, одно и другое вместе, и никогда одно без другого.

Читать природу внимательно, с открытым умом и сердцем, значит ощутить ее глубокую душу, полную божественной гармонии, значит видеть в ней величественный храм, в котором обитает Бог. Величие этого мира человек может ощутить только в том случае, если верит, что он есть образ единого гениального, совершенного духа. Иначе вся красота мира ему будет безразлична или даже отвратительна, как телесная красота идиота. Люди не могут по–настоящему любить ни тело без духа, ни дух без тела; те, кто утверждает противоположное, несомненно, находятся в иллюзии. Предметом любви может быть только воплощенный дух, дух в теле. И Бога люди никогда не могли любить только как Дух, но только воплощенного. Языческие идолы были воплощением языческих представлений о богах. Стоит абстрагироваться от этих представлений — и идолы станут просто бездушными, мертвыми предметами, не внушающими ни любви, ни страха. Никто не обожествляет мертвые предметы, как это обычно кажется нашим современникам — обожествить можно только живое или то, что было оживлено человеческим воображением. Все идолы в действительности были только храмами, в которых обитали божества — рукотворные храмы богов. Наше представление о присутствии Божьего духа в природе приближается к богословию наших языческих предков. И эта мысль о непосредственном присутствии Божьего духа в этом мире объединяет все человеческие поколения. Конечно, и различие очевидно. Мы больше не верим, что дуб, или орел, или изумруд, или море, или огонь — это бог, но верим, что они — образ Божьего замысла, Божьего духа. Вселенная — не пантеон и не пандемониум, но храм Единого Бога.

На куполе собора Святого Петра в Риме Негош воспевал Бога такими словами:

«Ти си себи храм дига’ над свима,

што сав страшни простор обузима“.

(Ты воздвиг Себе храм над всеми,

Что весь страшный простор объемлет)

Мы видим лишь малую часть этого безграничного храма, только единый «свод», да и то

отраженный пучиною нашей

(Луч микрокосма)

В этом храме есть еще несколько миллионов или, кто знает, может, несколько миллиардов таких сводов, таких планетарных систем, как наша. Наша планета, которая нашим предкам казалась центром мира, — это всего лишь кирпичик вселенской храмины. Из–за этого кажется, что человек, незначительный обитатель этого кирпичика, должен оставить всякую надежду дойти до хоть какого–нибудь понимания о том Великом Существе, которое живет во вселенском Великом Храме. Однако Бог выражает Себя как в великом, так и в малом. В действительности в природе не существует ничего маловажного. Дуб и орел, драгоценный камень, вода и огонь — откровения одного и того же Бога, который открывается и во всем мировом храме. И если человеку недоступен этот храм в его целостности, то доступны отдельные части, которые ясно и чудно свидетельствуют о целом. Христианский догмат о живом всеприсутствии Бога — главный догмат символа веры Негоша. А этот догмат в реальности объединяет три четверти всех догматов веры. Можем сколько хотим спекулятивно размышлять об удаленности Бога от природы — нас опровергнут солнечный свет, устройство клетки живого тела, игра драгоценных камней, языки огня. Нас опровергнет любая хоть сколько–то драгоценная вещь на свете. Бог — в природе, Бог присутствует всюду. И в этом нет никакого особенно чуда в сравнении с чудом каждой вещи, которая заключает в себе присутствие Божие просто потому, что она существует. Бог — во всем, что существует, и всё существует только потому, что в нем живой Бог.

«Ти, божанство превисоко,

које живиш у простору,

над простором, под простором,

у свијетлим планетама,

у зракама сјајна сунца

и у сваку малу сшварцу

нам видиму, невидиму,

ти свачему живот дајеш

невидимом твојом силом“. –

(Црног. к Богу)

Божество превысочайше,

Ты повсюду — и в пространстве,

Над пространством, под пространством

И в сияющих планетах,

От сияющего солнца

До малейшей до пылинки Всё, что зримо иль незримо Всё Ты жизнью наделяешь

Силой тайною Твоею.

(Черногорец всемогущему Богу)

Своей жизнь все твари указывают на жизнь их Творца; всякая вещь на свете — манифестация Бога; в каждой из них открывается величие Божие. Лучи солнца — инструменты, в каждый момент готовые заиграть гимн Богу. Луна, как пророчица, готова открыть уста и проповедовать о своем создателе, говорить «день и ночь», чтобы донести до нас эту великию, прекрасную тайну. Стихи про заколдованного принца, превращенного в цветок, — не пустые слова. Дикарь, поклоняющийся Луне, поклоняется не мертвому телу Гектора. Суеверный простак вовсе не пребывает в безнадежном заблуждении, если верит, что родник, дуб, драгоценный камень и огонь — живые. Метерлинк писал о разуме цветов, а раньше него — Фехнер. А почему никто не пишет о разуме кристалла? Никто не говорит о разуме света, электричества, воздуха и эфира? Как будто в них меньше проявляется разум Божий, чем в цветке фиалки или лилии. А между тем великий мировой Художник выражает Свой замысел в золоте и бриллиантах не меньше, чем в лилиях и фиалках. Его мысли — это орел и человек, лучи солнца и сама Солнечная система.

[Сам] Создатель величьем сияет

в [этих] искрах, яко в солнцах [жарких],

в смертных [каплях] — как в божествах [чудных]

(Луч микрокосма)

Он всё объединяет Своим духом и оживляет Своей жизнь; вся природа боговдохновенна.

«Милионе живота си

живим прахом оградио,

милиони тобом дишу“.

(Вечерња Молитва)

Милионы тварных жизней

Ты одел живущим прахом Тобой дышат миллионы

(«Вечерняя молитва»)

«Тобой дышат миллионы»! Седьмой день, то есть день покоя после шестидневного творения, для Бога — самый короткий из дней. Ведь действительно, тот, кто Своей силой дает жизнь всему живому и кем дышат миллионы, не может надолго утишить эту силу и усыпить жизнь, которой живет всё сотворенное за шесть предыдущих дней. Тварному миру необходимо постоянное присутствие Божие. Бог держит мир. Но Негош не желает преуменьшать роль Творца: для него Бог не просто поддерживает жизнь однажды сотворенного мира; его Творец творит ныне и присно, творит непрестанно. Он беспрерывно «поэзией занят творенья». Мир обновляется каждый миг; в одну минуту Вселенная празднует Преображение, в другую — Воскресение, но одновременно с тем и другим праздником она празднует вечное Богоявление. Бог являет Себя в природе непрестанно, не как пассивный участник праздника, но как его активнейший устроитель и распорядитель. Природа — непрестанное торжество, на котором постоянно присутствует Бог. А Бог — не как человек, который, повернувшись лицом к одной вещи, отворачивается от другой. Он в один и тот же миг находится вместе со своими творениями, в них и вне их, всегда повернувшись к каждому из них лицом.

«Око моје сљеди и налази

свуда чуда твога присуствија“.

(X. Ноћи)

Око мое ищет и находит

Всюду чудеса твоего присутствия

(Гимн ночи)

О силе Божией свидетельствуют все стороны света. Достаточно лишь взглянуть на мир; бесчисленные памятники воздвигла она себе, бесчисленными делами засвидетельствовала бытие и присутствие на свете своего носителя — Бога. И муравей — творение силы Божией, такое же, как и слон: не меньше силы нужно было для сотворения муравья, чем для сотворения слона.

Так говорит о Боге патриарх Бркич:

“ Колико му труда свијет стаде,

«онолико један трунак мали,

«што се игра вјетром до облака“. –

(Шћепан Мали)

Труд Его лежит в основе мира,

даже в самой маленькой пылинке,

что взметает ветер в поднебесье.

(«Самозванный царь Степан Малый»)

Все химические лаборатории мира не смогли создать живую клетку — если бы это им удалось, тогда они бы из этих живых клеток могли создать и муравья, и слона. Количество тут вторично. В своем «тайном делании» Бог творит живые клетки и создает из них облик всех возможных существ. И облик каждого из них выражает одну из мыслей, одну из идей Божьих. Поэтому все они, вся вселенная живых существ — это слава и величие Божие, выражение его Духа и силы, точно так же, как «Потерянный рай» — это выражение духа и силы Мильтона.

,, Куд года се ја обратим

величаство свуд ти видим:

погледам ли кита, слона,

погледам ли мравца, муху,

погледам ли равна поља,

разним цвјећем накићена,

погледам ли горде горе

у зеленост обучене,

или цвјетак једва видни,

свуд те видим свемогућа;

најмањи те цв’јетак слави

ка’ највишег свјетлост сунца“.

(Црног. к Богу)

И куда бы ни взглянул я Там Твое величье вижу

В облике кита, слона ли,

Муравья, пчелы иль мухи.

Или посмотрю на поле

В ярком праздничном цветенье,

Иль на горы превысоки

В их зеленых одеяньях,

На цветок едва заметный Вижу я Твое всесилье.

Тебя славит и травинка,

И огромное светило!

(«Черногорец всемогущему Богу»)

К природе относится и человек. Даже если бы не существовало ничего больше, человеческая душа и тело были бы достаточным свидетельством о Боге. Древние греки ценили тело как настоящий храм Божий; все их боги, великие и малые, были богами во плоти. Телесную красоту и храбрость считали они образом божественного. Полубогам и титанам поклонялись за силу, Афродите и Персефоне — за красоту. Когда эллинство пришло в упадок, тело перестало служить образом Божьим, и основным — или даже единственным — свидетельством бытия Божия стал дух. Первые христиане своей верой в телесное воскресенье восстановили его значимость. Тело — храм Духа Божьего, и прославлять Бога должно не только душой, но и телом, говорил апостол Павел (1–е Кор., 6, 19–20). Второе поколение евангельских проповедников недооценивали и принижали тело, как и александрийский учитель платоновской мудрости, а третье умерщвляло плоть как демоническое оружие греха. Только дух стал достоин прославлять Бога. Зря искал Августин Бога в видимом мире — он Его нашел в себе. Так и Паскаль и, с некоторыми отличиями, Негош. Как мы уже видели, поэт не презирал тело так страстно, как манихеи или пустынники Фиваиды; отличался он и от Августина с Паскалем. Для него человек, при всем своем ничтожестве, всё же «прекрасное естество», которое вместе со всей остальной природой прославляет величие Божие и свидетельствует о Его мудрости. Но и для Негоша, как и для Августина и Паскаля, дух представляет собой непосредственное свидетельство Божие в нас.

Так говорит он с определенной сдержанностью:

«Ја се надам, нешто твоје

да у душу моју сјаје.

(Ц. к Богу)

От Тебя, я верю, нечто

И в моей душе сияет

(Черногорец Богу)

В другом месте восклицает он

«пламен божествени у ништавом храму

ако ми нијеси бесмртности свједок,

а ти бич си мени и тирјанин љути“.

(Мисао)

Пламень божественный в ничтожном храме,

То ли ты свидетельствуешь о моем бессмертии,

То ль бичуешь меня, как тиран жестокий

(«Мысль»)

Итак, откроет глаза человек и поглядит на себя — увидит Бога. Закроет и посмотрит внутрь себя — и снова увидит Бога. Даже если бы на свете не было более ничего, сам человек был бы достаточным свидетельством Божьим. У человека есть два способа познавать Бога в себе — по телу и по духу. Эти два способа часто разделяются, как две линии под углом, но в конце концов пересекаются в одной точке. В итоге получается что–то вроде параллелограма, которым можно описать взаимоотношение этих способов богопознания. Одно называется «природным богословием», другое «богословием духа». В начале они расходятся, а в конце вновь сливаются, потому что говорят об одном и том же Боге, точно так же, как сотворенные Им душа и тело. Для Негоша человеческая душа — это луч микрокосма, который, в свою очередь, представляет собой луч от луча макрокосма и непосредственно свидетельствует о его существовании, как луч солнца свидетельствует о солнце даже тогда, когда солнце прячется за облаком.

Природа, в которой дух Божий выражает себя в формах, говорит о Боге не так прямо, как дух, независимый от материального мира, а символически, тропами и фигурами, но говорит не менее, а может, и даже более ясно, чем дух, потому что чувственный мир, мир обличий, не так скрыт от нашего восприятия, как мир духовный.

Итак, существование Бога для Негоша ясно из природы, «из видимых вещей», столь же ясно, как цвета и формы этих вещей и устройство природы в целом. Эти цвета и формы могла создать и упорядочить только разумная сила, да и устройство природы в целом могло исходить только от той же самой разумной силы, которая присутствует в мире, но скрытно.

2. Нетрудно поверить в существование Божие — трудно постичь сущность Божию. Вопрос, есть ли Бог, куда легче вопроса, что такое Бог. Мы видим присутствие Божие в кристалле или цветке, но знаем, что Бог — это не кристалл, не цветок, не какое–то химическое соединение или математическая формула, не какая–то из планет. Всякая вещь в природе, на которую мы смотрим, одно нам подтверждает, а о другом спрашивает. Подтверждает, что Бог есть, и спрашивает: а что есть Бог?

Посмотрите на подсолнух. «Да, Бог, Бог меня сотворил!» — говорит он вам. Но он же и спрашивает таинственным шепотом: «А кто такой Бог?»

Прислоните ухо, откройте глаза — и во всей природе очами будете видеть и ушами слышать и это подтверждение, и это вопрошание. «Бог меня сотворил, но кто такой Бог?»

«И звијезда звијезди жубори:

Који бог нам овај закон метну?“

питају се волне међу собом:

Ко је ово те је нас обузда’?“

а гром пита буру сопутницу:

Знаш ли бога како зову твога?“

(X. Ноћи)

У звезды звезда узнать хотела:

Что за Бог закон нам наш поставил?

Волны друг у друга вопрошают:

Кто же тот, что может обуздать нас?

Спрашивает молния у грома:

Как зовут Творца, что сотворил нас?

Но один говорит другому лишь то, что тот и так знает; и спрашивает о том, чего тот не знает. В Афинах некогда был храм Богу неведомому — этого Бога апостол Павел проповедовал афинянам. Но даже и апостольская проповедь говорит о том, что сотворил «Бог неведомый», а не о том, что Он есть сам по себе. И Мухаммед проповедовал деяния Аллаха и его заветы людям, а не то, что Аллах есть сам по себе. Пророки израильские открывали волю Иеговы, но не Его сущность. Никогда ни один пророк не размышлял о сущности Божьего бытия — этим размышлениям предавались Святые Отцы и средневековые философы. Негош невысокого мнения об умственных спекуляциях людей о Боге, и весь их результат он сводит разве что не к нулю. Все мудрецы мира не могли сказать поэту о Боге больше, чем они говорили о судьбе человека. А что, на его взгляд, представляют собой все речи мудрецов о судьбе человека, выразил поэт в этих горьких и страшных строках:

все их мысли, собранные вместе,

не являли ничего другого,

кроме жажды темного блужданья,

[а] в итоге — лишь немое слово,

взор, что с [первым] угасает мраком.

(Луч микрокосма, пер. И. Числова)

То же самое говорит поэт и про людские мудрствования о Боге:

«Свеколике умне главе,

што су до сад на св’јет биле,

и посада те се роде,

да у једно перо слију

силу мислих највишијех,

нити р’јечи уписати

о твојему величанству“.

(Ц. к. Богу)

Даже если все мудрые головы,

Что до сих пор жили на свете

Вместе с теми, что родятся уже после нас,

Сольют в одно перо

Сиду своих высочайших мыслей Всё равно у них не будет слов описать

Величие Твое

(Черногорец Всемогущему Богу)

«И те, что родятся после!» Значит, не только ignoramus, но и ignorabimus. Ум человеческий «короток», «недальновиден», в то время как Бог — это «ум без границ», «бытие бесконечное», «вещь превысокая», «глубина неизмеримая», «высота недостижимая». Как исследовать океан, если мы не видели даже ни одного его берега? Как измерить вещь, начало и конец которой мы не знаем — откуда начнем измерять? Как определить то, что не попадает ни в одну группу известных вещей, то, что нельзя втиснуть в человеческие категории? Бог «обитает в неприступном свете», учил апостол (I Тим. 6. 16). Тот божественный свет не далек от нас. Мы смотрим на него и живем им, но не знаем его сущности. Не знаем мы также и сущности солнечного света и многих других вещей. Элементы, из которых состоит всё сущее в природе, известны нам только относительно, в сопоставлении одного с другим. Бог нам менее известен даже относительно, потому что мы почти ничего не знаем о его отношении. Даже дела Божии человек не может понять, как же он тогда поймет Бога? Дела Божии приводят человека в восхищение, воодушевление, которые тем сильнее, чем впечатлительнее дух созерцающего.

Поэт утверждает:

слабой твари не постичь их смысла,

у нее Ты лишь восторг рождаешь

(Луч Микрокосма)

И еще:

«Трудно в Божии дела проникнуть»

(«Самозваный царь Степан Малый»)

Полностью постичь дела Божии означало бы полностью постичь Бога. Первое недоступно, а значит, и до второго всегда будет далеко. Не можем мы человеческим умом постичь ни сущности вещей, ни сущности Бога. Достаточно было бы постичь сущность одной вещи, и тогда мы бы приблизились к постижению сущности всех вещей. Природа в целом повторяется в миниатюрных копиях. У атома — та же сущность, что и у целого, и наоборот — но что такое атом? Все эти непостижимые чудеса вокруг нас составлены из атомов, утверждают многочисленные мыслители. Значит, поглядев на любую вещь, вы увидите атомы — только скопление атомов, и ничего более. Но на самом деле вы и атомов не увидите — ни простым глазом, ни в микроскоп, ни с помощью самого абстрактного мышления. Атомы столь же недоступны нашему исследованию, как и Бог; они тоже живут в неприступном свете — а правильнее будет сказать, в неприступной темноте. Предположим ли мы, что атомы материальны или что они духовны, в обоих случаях мы будем в той же самой неизвестности, так как и материя, и дух для нас так же недоступны.

Что такое материя, что такое дух? Материалист знает о материи столько же, сколько спиритуалист о духе. То есть каждый из них знает о своем предполагаемом субстрате мира не больше и не меньше, чем любой набожный человек о Боге. Для материалиста существование материи точно так же очевидно, как для спиритуалиста существование духа, а для верующего — существование Бога. Материалист утверждает: субстрат мира — материя, дух вторичен, так как обусловлен материей, а Бог идентичен с материей, сознание относительно, оно только призрак, только один из аспектов бессознательного абсолюта. Спиритуалист же утверждает: субстрат мира есть дух, материя вторична, так как обусловлена духом; Бог идентичен с духом, сознание абсолютно, бессознательное есть только призрак, один из аспектов сознательного целого. И вот на двух этих предположениях или комбинациях из них и останавливаются все небрежные метафизические спекуляции о сущности мира. Считается: необходимо познать вещь в себе, чтобы познать вещь вообще и, значит, чтобы познать мир. Необходимость познания «вещи в себе» ощущали еще мыслители древнейших времен; мыслители современного образца просто по–другому выразили эту необходимость; способ выражения новый — потребность старая. Чем является то, что лежит в основе мира явлений, что непреходяще, неизменно, вечно, абсолютно, «само в себе», что лишь проявляет себя с помощью этого видимого мира, но за всеми своими проявлениями остается сокровенным и недоступным. Сознание, дух, материя, эфир, энергия? Ученый, который хочет не только описывать жизненные условия, условия и отношения мира явлений, но и понять жизнь саму по себе, не может обойтись без какой–либо гипотезы о сущности вещей, то есть об их пра–основе, пра–субстрате. Но с такой гипотезой ученый становится метафизиком. Граница научного метода — там, где граница мира явлений. Но граница человеческой мысли — дальше, чем граница человеческого опыта. И за границами опыта можно идти дальше с помощью воображения, аналогий и логических выводов. Pour trouver la verite il faut fermer les yeux, говорил Мальбранш. «Чтобы найти истину, необходимо закрыть глаза». Это изречение не правдиво, но в нем есть правда. Необходимо закрыть глаза, да, но только там, где они больше не помогут, то есть на границе доступного нам мира явлений — но не внутри этой границы. «Вещь в себе» не может даже вообразить тот, кто раньше не познал вещь вне себя, то есть в мире явлений. Цвета — это нечто абсолютное или нечто производное? Об этом не может судить тот, кто не видел никакого цвета. Мир — иллюзия или реальность, «вещь в себе» или нет? Слепой игумен Стефан мог размышлять об этом только потому, что некогда видел свет зрячими глазами.

Но в словах Мальбранша есть правда, и она вот в чем: до последних истин о мире не дойдешь опытом, но только мыслью; их не достигают ученые, а только метафизики. Но и они доходят только до преддверия истины, потому что истина — в свете неприступном. И даже этих пределов достигают не все метафизики без разбора, а только метафизики–поэты как Гераклит, Платон, Джордано Бруно. Негош считает, что и им не дано в этой жизни видеть небо. Хотя они и ближе всех к истине, хотя

Святу тайну Шепот всемогущий

[рек]лишь душам пламенных поэтов.

Пусть они тоже «удержаны смертной цепью», ибо и они — заключенные в этой земной тюрьме, как и все их смертные собратья

ярчайшие смертные поэты

с врат небесных упадают в бездну

Но они хотя бы достигают тех небесных врат, ключ от которых находится с другой стороны и которые могут отвориться только изнутри.

Достигнув высоты, они сводят всё разнообразие и богатство мировых форм в единое первозданное, простое Х. С этой высоты они смотрят на неизмеримое разнообразие этого простого неизвестного и удивляются больше, чем удивлялись бы простые люди, если бы те вдруг смогли увидеть этот праэлемент за многообразием мировых форм. И в этом удивлении поэты восклицают вместе с Негошем:

Ой ты, тайна, Богу лишь ведома,

устроенье сверхмощной машины,

безчисленны миры яже движет!

Только Бог целиком знает мир, потому что Он — центр познания. Только Ему одному ведома «вещь в себе». Он стоит за вратами явлений, Он — суть всего, ultima ratio rerum. Он «был сам для себя», а вне его

Впредь не может ничто для себя быть,

это против закона природы,

печать Мою на лице носящей

(Луч микрокосма)

Природа носит на лице печать Божию, она показывает Бога, но не доказывает. Она — не Бог, но она божественна, потому что она — храм Бога. Этот храм мы видим, и мы знаем, что в нем Бог, как и во всяком храме. Но дух Божий скрыт от нашего взора за символами, которыми Он изображен.

Мы не достигаем полного понимания вещей, потому не достигаем и полного познания Бога. И наоборот: не понимая полностью сути Бога, мы не можем понять сущность вещей. Мир явлений — это только покрывало, скрывающая блистательную сущность Бога. И человек — часть этого покрывала. Легко проследить узор на ткани — но только если ты сам не являешься нитью в этой ткани, а человек ею является. Тяжело, находясь на месте, где находится человек, увидеть конец хотя бы одной из нитей. Человек видит нити, но только вплетенными в ткань. Нет увеличительного стекла, в которое можно было бы во всех подробностях разглядеть каждую нить вселенской ткани. Бог видит каждую нить саму по себе, как и все нити вместе, сплетающимися в ткани — потому что Он видит Себя. Возвыситься до Бога и соединиться с ним значило бы дойти до совершенного понимания Бога и мира, это значило бы быть Богом. Это совершенство, и извне этого совершенства, то есть извне Бога, суть Бога остается непонятной человеческому уму. Негош, который, без сомнения, был одним из тех, кого Джордано Бруно называл furioso eroico, то есть одним из вдохновенных героев, стремящихся познать абсолютное, обращался к этому абсолютному сокрушенно, с сознанием своей немощи:

«Свети! Тајни! Царствујући!

Ума мога слаба хитрост

твог суштаства величаство

кадро није исл’једити“

(В. Молитва)

Святый, тайный, царствующий

Ума моего ничтожная хитрость

Твоего существа величие

Ни за что не сможет постигнуть

(Вечерняя молитва)

3. При всём том Негош не агностик. И правда, ему недостаточно своего знания о Боге — поэтам никогда не достаточно, — но свое незнание он сам же опровергает своими позитивными утверждениями о Творце мира.

На основании одних из этих известных утверждений можно было бы заключить, что Негош прежде всего пантеист. Бог для него — везде и во всем, Он наполняет всё пространство, всё вселенную, он — в планетах и в лучах солнца.

«и у сваку малу стварцу

нам видиму, невидиму“

и в малейшей из вещей,

видимых нам и невидимых

Бог — как единый океан, из которого поднимается всё сотворенное и в который опускается обратно. Или как воздух, который все они вдыхают и которым живут, или как максимум, из которого всё, и минимум, который во всём.

На основании других утверждений Негоша можно было бы записать в деисты. А именно, Бог сотворил мир

Он старше начала и конца

Бог и мир — не одно, а два, и между ними — различие как между художником и его творением. Божественный художник сотворил этот мир, дал ему законы, которые больше не менял, создал для него порядок, который никогда не нарушается ни изнутри, ни извне, поставил ему цель, которую можно и должно достичь и без дальнейшего Божьего творческого содействия:

«Законе си и вјечити

утврђени устав дао

савршеном овом св’јету

да к јединства тежи концу“

(Веч. Молитва)

Законы и вечный

Утвержденный устав дал

Совершенному этому миру

(Вечерняя молитва)

Бог, таким образом, находится в определенном отдалении от мира и издалека рассматривает Свое совершенное творение, которое движется и разворачивается по единожды созданному плану.

И все же Негош ни пантеист, ни деист.

Пантеизм может быть атеистическим. Бог — это мир, мир — это Бог, deus sive natura, Gottnatur. Стоит вдобавок к этому воспринять мир так, как его понимает материалистический монизм, и — неразумная, неживая материя (как ее понимают яростные германские или материалистические славянские «дарвинисты») становится богом неразумным, слепым, мертвым и все же всемогущим, везде присутствующим вечным Богом. Так как у Негоша и речи не идет ни об атеизме, ни об идее неразумного Бога, то нельзя даже подумать, что он был пантеистом этого типа.

Далее, пантеизм может быть и мироотрицающим. Бог существует, но мир не существует. Бог — это дух, абсолютный дух: мир — это мерцание, игра этого духа. Мнимые, нереальные очертания, которые вытесняют друг друга, как тени — некая фатаморгана. Бог — всё, мир — ничто. Очевидно, что Негош не был пантеистом и этого типа. Он мог ингда пребывать в сомнении относительно реальности мира, но это был преходящий момент скепсиса, от которого не застрахован даже самый суровый догматик.

Для Негоша существует и Бог, и мир. Бог старше мира, значит — Бог может существовать без мира, а мир, даже если не может существовать без Бога, всё же реален, пока он существует.

Мысль Негоша нельзя приписать и к параллелистическому пантеизму. Пантеисты этого типа принимают, что дух и материя в равной степени реальны, параллельно существуют во Вселенной и вечны оба; материальный мир в этом случае представляет собой тело Божие, духовный — Дух. Одно без другого невозможно, и одно другому никак не подчинено. Нашего поэта нельзя причислить к ним уже потому, что он верует: Бог — творец материального мира, а также потому, что он решительно подчиняет материю духу.

Деизм и полуатеизм. Бог существует, он существует вне мира. Значит, в мире Бога нет. Мир — как заведенные часы, он полон порядка, гармонии и мудрости, но творец удален от него, ему нет необходимости ни смотреть на часы, ни подводить их. Где тогда Бог? Вне мира. А где кончается мир? Мир — бескрайний. Где Бог? Нет Бога. Гете иронично критиковал деистическое понимание Бога такими строками

Was wär' ein Gott, der nur von außen stieße,

Im Kreis das All am Finger laufen ließe!

Наоборот, поэтому более вероятным казалось, что Бог — в природе:

Ihm ziemt's, die Welt im Innern zu bewegen,

Natur in sich, sich in Natur zu hegen,

So dass, was in ihm lebt und webt und ist,

Nie seine Kraft, nie seinen Geist vermisst.)

Но так Негош тоже не думал. Бог не пребывает в созерцательной пассивности, после того как совершил свое дело, и не смотрит безучастно на него из дали. Напротив, Бог постоянно и неутомимо творит. Он постоянно «поэзией занят творенья». Бог не удален от мира, но в мире, и не пассивный наблюдатель за миром, но активнейший его деятель.

Негоша можно было бы назвать теистом. Бог настолько же имманентен, находясь в мире, насколько и трансцендентен, над миром. Будучи личным Богом, Он никогда не растворяется в мире, и, будучи всегда в мире, Он не перестает быть личным. Бог сотворил мир, но этим Его роль не ограничивается: Он и поддерживает мир. Своим духом Он непрестанно одушевляет природу, Своей жизнью ее непрестанно оживляет.

Но Негош — не такой теист, как умозрительные мыслители–теисты, и не такой, как простой набожный человек. Он — теист–поэт, то есть с одной стороны он возвышается до самой абстрактной мысли о Боге, до которой могут дойти в своих умозрениях философы, с другой — он тяготеет к той форме, к образу, к такому выражению абстрактной мысли о Боге, к которому инстинктивно тяготеет большинство человечества, народ. «Покажи нам Бога!» — вот требование этого инстинкта, который хочет и может понимать только облеченное в образ. Иметь дело с абстракциями могут только философские умы — большинство людей этого не может. Поэты — посредники между философами и простым народом. Они облекают в плоть глубочайшие и абстрактнейшие мысли философов и одухотворяют самые грубые порождения народной мысли. Нет пропасти без моста между Еклессиастом, размышляющим о Боге, и простым израильским народом, который чувствовал потребность высечь Бога из золота, чтобы дать ему видимую и ощутимую форму. Между ними есть мост, созданный Исайей и Псалмопевцем — пророками и поэтами, или, лучше сказать, пророками–поэтами.

Между немецким народом, который склонен поклоняться идолам не меньше других народов, и великим Кантом стоит Шиллер; между Спинозой и теми, кто ниже его, посредничествует Гете. Между трудностями схоластической теологии и суеверной народной массой Средних веков — Данте и Франциск Ассизский, между римско–католическим материализмом и квакерским спиритуализмом — Мильтон.

Варианты теизма бесчисленны, как и уровней развития тех, кто называет себя теистами. И вера в Иегову — теизм, и высокая мудрость Лессинга; теизм — богословие Корана и метафизика Гамильтона.

Теизм Негоша, с одной стороны, приближается к абстрактным построениям метафизиков. В «Луче микрокосма» Бог представлен как исключительный человек, исключительно сильный, прекрасный, мудрый. Бог восседает на престоле и говорит со Своими архистратигами, которые представлены как люди менее сильные и блистательные, чем Бог, но выше всякого земного человека. Бог глядит, размышляет, ощущается, гневается, судит, управляет колесницей в бою с сатаной:

страшным гневом вооружившийся:

о, какою взор Его пламенный

яростию [за]сверкал ужасной!

Бог Негоша может гневаться на людские грехи, как израильский Иегова:

Господь Бог разгневался на сербов

за все смертные их прегрешенья!

(Г. В.)

Бога радует гармония света, добродетель, прогневляет дисгармония, тьма и грех. Поэтому первое он утверждает, а второе гонит и наказывает. Поэтому у Него есть свой долг, соответствующий Его силе. Бог так говорит Своим верным служителям:

отступи Я от долга святого,

царство мрака пребывало б вечно

(Л. М.)

Бог обдумывает будущее, как человек. Всё как человек — только как необычный человек, сверхчеловеческой мощи и мудрости.

Это — героический народный антропоморфизм. Всё наилучшее, что есть в человеке, приписывается Богу в превосходной степени; всё наиблагороднейшее, чего жаждет человек, свойственно Богу. Этот героический антропоморфизм стоит намного выше суеверий человека некультурного, который представляет свое божество ревнивым хитрецом, коварным волшебным существом, которое меняет обличия, чтобы использовать одних и вредить другим. Это благородная, героическая форма антропоморфизма, согласно которой Бог — носитель добра и света, согласно которой Бог похож на человека, но все–таки не человек, а сверхчеловек. И эта форма — самый высокий уровень представления о вере, до которого может возвыситься народ. Этой народной верой часто пренебрегали глубокие мыслители — также, как и народ со своей стороны пренебрегал их абстрактными постулатами. Но поэты никогда не пренебрегали созданиями народной мысли — они принимали их как свои, очищая и сублимируя. Настоящими просветителями народа были не так называемые «культуртрегеры», а поэты. С другой стороны, поэты далеки и от пренебрежения и глубокими философскими доктринами — и эти мысли они принимают как свои, но крестят их огнем и духом, дают им очи, чтобы видеть, и сердце, чтобы жить.

Платон и Бруно сами дали своим доктринам очи и сердце, ибо сами были поэтами — они сами себя популяризировали наилучшим образом. Спинозе и Канту были нужны популяризаторы, поэты, каковыми они сами не были.

Поэт соединяет верхи и низы человеческого общества, всё понимает и ничего не презирает; он помогает везде и каждому: народу — влить дух в свои формы, мыслителю — дать мыслям форму и тело. Поэт охватывает и соединяет всё, поэт — самый большой враг партий и сект.

Но если говорить без поэтических метафор, то для Негоша Бог — это абсолютная разумная творческая сила Вселенной. Бог «разумная сила», которая господствует над «огромной мешаниной» вещей и явлений природы; Бог — это ум, творящий доброе и прекрасное, дающий облик и гармонию, «оживляющий всякую частицу праха» и засевающий ее «умным семенем», то есть самим Своим существом. Одно небольшое зернышко того «умного семени» сияет и в душе человека; не знаем, как и откуда, знаем только, что мы имеем «сродство» с Богом через это божественное зернышко, которое находится в нашей душе.

Поэтому мы — дети Божии, так как происходим от Бога, и братья Божии, ибо носим в себе некую часть Божиего бытия. Божественное внутри нас — это душа, божественная печать на нас — это облик. Поэт воспевает душу, единосущную с Богом:

«О ти, коју он најволи

и коју он својом зове,

пој му песму добра оца,

пој му, душо, бића мога!

(Веч. Молитава.)

О ты, которую Он любит,

Которую зовет своей,

Воспевай доброго Отца,

Воспевай Его, мое бытие.

(Вечерняя молитва)

Итак, Бог любит душу более всего, ее Он называет Своей — конечно, разумную душу. Как синонимы разума и одновременно синонимы Бога употребляет Негош слова «свет» и «огонь». Это то божественное, что сияет в человеческой душе. Блистание Бога скрыто за многоликим покрывалом природы, ее «ослепляющим занавесом». Каким же должно быть само это блистание, если и покрывало его так сияет! Между тем весь этот внешняя блистательность мира — это только отблеск Божественного света.

Только отблеск Его славы

Этот Божественный свет есть животворящий, бессмертный огонь, который и есть Бог. Та малая часть, что сияет в человеческой душе — это лишь «луч огня бессмертного». Бог — единый «огненный океан», из которого по всему пространству изливается лучами свет и тепло, то есть жизнь.

«могућим зажиже погледом

сва свијетла кола у простору“.

Могучим зажигает взглядом

Все светлые шары в пространстве

Пока не зажжет Он их огнем жизни, пока не «окрестит и не наполнит лучами», до тех пор они не могут стать светоносными «воздушными светилами», но остаются «хаосом бесформенным».

Во всех своих творениях Негош неизменно говорит о Боге как об огне, или свете, или пламени — что для него одно и то же. Душа человеческая, говорит игумен Стефан, это «пламя», сокрытое в теле, как в «подземной пещере»; «луч микрокосма» — это то же самое пламя, которое в сравнении с Богом, «вечным пламенем», есть только небольшая искра. Бог — вечное пламя в центре храма, которым является Вселенная.

«диск средине, с ког лучах пламови

свуд се сипљу како вихорови“

(у Риму)

Диск в центре, с которого лучи огня

Всюду разливаются, как вихри

(«В Риме»)

Этот «диск в центре» и есть «живого огня источник», т. е. Источник вселенской жизни, центр Божественного жития, или Божественного разума, или Божественного сознания. Оттуда, из того источника, разливается по всему миру, как свет от солнца, божественная жизнь, или разум, или сознание. Во всех вещах горит божественный огонь, и он отличается от первоисточника не сутью, но степенью.

Огонь — старейший Бог человеческого рода. Его обожествляют на всех пяти континентах и почти во всех народах, которые существуют на земле. И поныне он не только греет тело, но и разжигает воображение миллионов людских существ, которые со страхом или любовью, но всегда с одним и тем же удивлением глядят на него, в чем бы он ни проявлялся: в солнце и звездах, в громе и извержении вулкана. Огонь обожествляли не только невежественные и простые люди, но и первые между первым в человеческом роде. Эмпедокл считал, что Зевс — это тепло, Гераклит предполагал, что семя всех вещей — огонь, в платоновском «Тимее» говорится то же самое, пифагорейцы и стоики верили, что огонь — это мыслящий праэлемент, из которого всё исходит и в который всё возвращается. Беркли говорит о «чистом огне, или духе универсума» или об «огне как общем океане» всего что существует. И так божественный огонь, или Бог–Огонь объединяет мысль самых грубых и самых утонченных человеческих умов. Тепло и свет — условие жизни, говоря научным языком; а говоря языком веры, этим условием является божественный огонь или огненный Бог — и это одинаково точно выражает и веру дикаря, и веру многих философов. Жизнь — горение, учит химия; жизнь — огонь, пишет Негош, но не огонь грубый и слепой, а огонь разумный, дающий жизнь, сознательный и поэтому обладающий личностью. Этот разумный огонь, или Бог, имеет свой центр сознания, свой «диск в центре», который свободен от косной земной материи. От этого центра наша планета удалена, божественный огонь является нам только в виде отблеска, лучей, искр, как свет солнца в облачной атмосфере. Но если земля для нашего разума — это темница, наполовину освещенная вечным пламенем, в которой искупают свой грех заточенные воины сияющего Адамова легиона, то для нашего глаза, привыкшего к более сильному свету, эта земля все–таки «кипит в сияющих лучах».