Многим нашим современникам, как духовно богатым, так и нищим, религия кажется каким–то старым замком — башни его разрушены, крыша провалилась, стены обветшали, двери покосились, ворота упали и порог истоптан в прах. В этом замке некогда жил правитель, которому подчинялись и от которого зависели все вокруг. Из этого замка войска выходили в бой, а после боя возвращались сюда, чтобы получить награду. Ученый и воин, мастер и торговец приносили дань из всех всех частей, чтобы украсить эти стены. Словом, этот замок был важнейшей частью жизни всех людей — как знатных, так и простых. Здесь новорожденные получали благословение на жизнь. Здесь всякий при взрослении получал множество наставлений, инструкций, объяснений и напутствий, которых должен был строго придерживаться. Кто, блуждая в жизненном лабиринте, не свернул с верной дороги, тому была обещана награда. А кто из рожденных хотя бы на шаг отклонился от единожды проторенного верного пути, тому лучше было и не родиться. Тот замок властвовал над телом и душой своих подданных, то есть всех людей, властвовал неограниченно в каждый момент их жизни — не только этой, временной, но и вечной.

Однако время, тот общий враг, который, как опять кажется другим нашим современникам, просто не существует, веками неслышимо ударяло своим молотом по башням и крыше гордого замка, грызло его стены, разрушало двери и проделывало самые большие прорехи там, где были самые большие тайны, тщательно скрытые от малейшего солнечного луча. Время сделало с этим замком то же самое, что со всеми другими замками, то же самое, что от века случается со всеми людьми и их творениями. Время оставило от замка почти развалины, которые день ото дня становятся всё более дряхлыми и ветхими.

На этих развалинах, как и на других, всё–таки есть жизнь. Только там живут теперь не аристократы, а изгои, у которых нет ни воли, ни возможностей, чтобы построить себе новое жилище, и которым нравятся размеры и ветхость этого замка. Там, в аристократическом прахе, между щербатой посудой, ржавым оружием, битыми молью шелками и парчой, между колченогими столами, между старыми книгами и древними алтарями — там в долгих и недоступных разуму молитвах находят себе пищу нищенский дух и богатое воображение изгоя. Украшенный мечтою бедного плебея, этот замок абсолютно пуст для человека, живущего по духу нашего времени, для него здесь нет никаких ценностей, кроме памятников старины, интересных художнику или ученому.

Так думают многие наши современники, и думая так, пребывают в заблуждении, будто религия — не более чем старый разрушенный замок и что она уже никому не нужна, кроме изгоев, которые, за неимением лучшего жилища, довольствуются потрескавшимися сводами стародавнего замка своих отцов, в чьем очаге огонь едва теплится под пеплом.

Если бы религия воистину была такова, как думают эти люди, то можно было бы подумать, что наше столетие удостоится чести похоронить ту великую силу, у которой испокон века не было успешного соперника. Но тогда превыше чести нашего столетия был бы его позор за то, что именно в нем в могилу отправилось одно из самых лучших и благородных явлений, веками дававшее импульс всей человеческой культуре. К счастью, ни наше, ни какое другое столетие не удостоится ни такого чести, ни такого позора. Оно, как и любое другое, должно будет передать своим наследникам жизненные силы нашей нации, ведь ни из чего нельзя сделать вывод, что близится конец света и что жизненные силы человечества должны одна за другой сходить во гроб.

Религия — это одна из жизненных сил, а не просто маловажный факт в истории человечества. Предупреждать мир о ее предстоящей смерти могут только те, кому больше хочется пророчествовать о желаемом будущем, чем реально исследовать человеческую жизнь, какова она сейчас и какова была в прошлом. Ибо тот, кто как следует изучит человеческую жизнь, увидит, что религия — не изобретение человека, как топор, плуг или перо, но что она сама нашла человека прежде, чем человек ее. Прежде чем человек подумал о религии, она уже была в нем. Откуда она пришла, будут спрашивать те, у кого уже есть готовый ответ на свой собственный вопрос. Но мы кое о чем спросим и у них, а если они нам ответят, то и мы им ответим. Откуда у человека стремление к жизни, откуда влечение к доброму и прекрасному? Ответом на наш вопрос они в то же самое время ответят и на свой.

Кто изучает человеческую жизнь, тот сможет увидеть, что результаты религиозного творчества не стойки, но, как и все создания человеческой души, подвержены непрерывным изменениям, проходят череду взлетов и падений. Бесчисленные религиозные шедевры пропали и умерли. Целые пантеоны языческих богов лежат в наших музеях такие же мертвые, как и материал, из которого они высечены. На месте несчетных святилищ распаханы поля, бесчисленные культурные формы распались, старые верования позабыты. Но религия как творческая сила человека не мертва, но жива. Она и сейчас столь же могуча и животворна, как и в иные времена, хотя имена и способы выражения стали другими. Среброголовый и золотобородый киевский Перун, четырехликий рюгенский Святовит, олимпийский Зевс и египетский Осирис, шеол и нирвана, Аид и Вальхалла, пагоды и храмы, жертвы и обряды — всё это результаты религиозного творчества; некоторые из них умерли, а некоторые существуют и поныне, растворившись и ассимилировавшись в новейших религиозных творениях. Но сила, которая привела в мир эти творения, религия, проходит через все времена и перемены, как и носитель этой силы — человек. Эта сила человеческая, религия, представляет собой не один какой–то элемент в душе — выражаясь в старых психологических терминах, — но результат сплава двух таких элементов. Религию порождает единство чувства и мысли, но не всякого чувства и не всякой мысли. Я ведь могу думать о своем умершем брате и чувствовать жалость, но это все же не будет религией. Но если я думаю о мироздании, что оно есть и чего оно стоит, и сопровождаю эту мысль эмоциональными ощущениями — тогда у меня уже есть религиозное чувство. Первобытный человек верит, что все предметы вокруг него — а это и есть его мир — населены добрыми или злыми духами, и ощущает при этом страх или радость. Буддист думает, что мир — это только иллюзия, и лишь нирвана начало и конец всему, и он ощущает глубокую ничтожность своего и чужого существования. Иудей верует, что Иегова — податель его жизни, и чувствует себя вечным должником и слугой Его. Деист считает, что провидение мудро управляет миром, ведя его к благой цели, он благодарит и радуется всему, что посылает ему провидение — и радостям, и невзгодам. Это всё религия.

Таким образом, религия может возникнуть только тогда, когда мысль о мироздании соединится с произведенными ею чувствами. Сама по себе мысль, как у Гегеля, или само по себе чувство, как у Шлейермахера, еще не создает религию, но только их единство. А значит, религия рождается лишь тогда, когда мысль вызывает чувство, тогда и рождается религия.

Но как дети часто подчиняют себе родителей, так и религия начинает властвовать над мыслью и чувством, давая им форму и направление, хотя и сама происходит от них. Это верно не для всех людей, но лишь для тех, чье религиозное чувство постоянно — кроме них есть еще и те, кто религиозен лишь в отдельные моменты. У последних редко возникают эмоционально окрашенные мысли о мироздании. К тем, чье религиозное чувство постоянно, относятся люди, которыми религия владеет настолько, что постоянно управляет их чувствами. Таких людей меньшинство, но и это меньшинство можно разделить на два лагеря: одни — экзальтированные фанатики, другие — представители поистине высокого душевного склада, которых так мало между несчетными массами маловерных или легковерных, вера которых часто становится главным аргументом в пользу безверия. Точно так же мало настоящих поэтов среди множества самодовольных графоманов, чья поэзия — лучший аргумент в пользу того, чтобы «говорить прозой».

К избранному меньшинству по–настоящему религиозных людей, которых можно назвать попросту представителями религии, мы, сербы, можем назвать и владыку Петра II Негоша. Он сам включил себя в разряд этого избранного меньшинства, и нам остается только признать и констатировать этот факт. Он достиг той высоты не благодаря своему общественному положению митрополита и князя, но благодаря своему глубокому пониманию мироздания и своей горячей поэтической любви к Богу, человеку и природе.

Как поэтический и философский гений Негош уже оценен по заслугам, но как гения религиозного его никто не рассматривал до сих пор. Но эта триединая гениальность неразделима, трудно понять и оценить одну ее составляющую без других. Мы и не будем этого делать. Религия Негоша — это плод его философии и его поэзии, то есть его мысли и его чувства.

Так проанализируем же его мысли и чувства, потому что только так мы сможем, в той мере в которой нам это дано, охватить и понять ту силу, которая прожигала насквозь, как пламя, освещая ум и согревая сердце этого великого цетинского подвижника.

Лицо природы

Прекрасный видом шар земной

Окутан в девять покрывал тайны

Ральф Уолдо Эмерсон

Задаем правильный вопрос: какова была мысль Негоша о природе? Это первая загадка, возникающая перед человеком, который смотрит на окружающий мир. Вопросы о своей собственной личности он, напротив, задает уже потом, после всех других вопросов. Человек сначала ощущает и познает всё окружающее, и только потом себя самого. «Познай себя» стало девизом философии уже на зрелом этапе культурного и интеллектуального развития человечества. Человек стал объектом рассмотрения и изучения уже после того, как им стали боги. Таким образом, человек видел и то, что видно, и то, чего не видно, прежде чем увидел себя самого. Это парадоксально, но это так, ибо так хотела природа человеческая. Внешний мир — первый объект сознательного рассмотрения; для многих он на всю жизнь останется и первым, и последним, то есть единственным, предметом внимания, потому что они либо не дойдут, либо не дорастут до размышлений о Боге или о себе.

Первая мысль Негоша о природе — это мысль о ее красоте. Природа прекрасна, и это столь же несомненно, сколь и сам факт, что она существует. Или даже не так — красота природы еще более несомненна, чем ее суть. О природе можно говорить дурно, обоснованно или нет, но красоту ее отрицать нельзя. Если бы Негош захотел создать языческий культ, он бы посвятил его красоте природы.

Красивейшие и трогательнейшие образы использует поэт, когда хочет изобразить красоту природы.

Вся природа солнечным чистейшим

молоком питается повсюду

(Горный венец)

Природа — прекраснейшая невеста, которая роскошно украшается и облачается, чтобы предстать перед глазами своего владыки самой красивой, самой непорочной. На ее «лоне цветоносном» часто пребывал поэт, глубоко погрузившись в раздумья и вопрошая свою «кормилицу»:

чего ради Творец ее создал?

на потребу ль многим ее чадам,

или чад [сих] — для ее довольства,

иль друг друга [сотворил] их ради?

(Луч микрокосма, пер. И. Числова)

Ответ матери сыну вовсе не нравится, и он жалуется:

Кормилица бренная, однако,

украшена порою цветущей,

увенчана солнечной короной,

заплетая пряди [много]цветны

[и] кропя их росою жемчужной 45

при мерцаньи звезд светловолосых,

чтоб наутро [еще] горделивей

появиться пред своим Владыкой,

на жаркое мое любопытство

отвечала [одним только] смехом.

(Луч микрокосма, пер. И. Числова)

Природа вечно юна, свежа и весела. Она прекрасна не только вся целиком, но и каждая ее часть; ее наряд заботливо продуман до мелочей.

Самый малый цветок тебя славит,

Как и свет великого солнца

(Отшельник цетинский)

Всё от малейшего до величайшего так чудесно устроено внутри себя и находится в такой гармонии с другими вещами, что человек в восхищении видит природу как волшебную пеструю ткань, как некий ковер, который, говоря словами Якшича, не людские руки соткали, а вила распростерла. Тот ковер вилы соткан из совершенных живых форм. Эта волшебная ткань постоянно распадается и постоянно обновляется; мы видим ее нити, но ткач и станок как будто скрыты под ее плащом, вечно присутствующие, но незримые. Полотно ткется по некоему порядку, неизменному закону. Это–то и делает природу прекрасной: порядок и гармония частей прежде целого, единое прежде множественного, и неизменные законы, которые держат этот порядок и гармонию из века в век.

Всем правит порядок священный.

(Луч микрокосма, перевод И. Числова)

А этот святой — освященный — порядок обещан законами, которые Бог дал как Свой обет природе.

Мирозданья общие законы

[суть] обет Мой, [как] и жизнь природы;

(Луч микрокосма, перевод И. Числова)

Не было бы этих законов — тогда не то что красота природы превратилась бы в нечто хаотичное, бесформенное, что человек даже представить себе не может, но и о самой жизни говорить бы не приходилось. Жить и быть прекрасной — для природы это одно и то же. Ее жизнь обусловлена ее гармонией, которая, в свою очередь, обуславливает ее красоту.

Целым вселенским простором владеет гармония, всё пространство исполнено чудес красоты, перед которым человеческий взор тает от блаженства, а язык застывает. Весь этот безграничный простор предстает поэтическому воображению как «океан воздушный», наполненный «островами сиянья», которые, будучи соединены

всеобщим притяженьем,

взглядом лишь они друг друга держат.

(Луч микрокосма, перевод О.Мраморнова)

Эти сияющие острова — вовсе не мертвые освещенные шары, бессмысленно вращающиеся друг вокруг друга, у которых жизнь если и существует, то только на поверхности. Нет: они живые, они знают свой путь и сознательно исполняют свое задание. Бог их позвал

на благое бытие

Из чудовищного лона смерти

(Луч микрокосма, пер. О. Мраморнова)

А «благое бытие» (в более точном переводе — сладостное) может означать только жизнь, потому что быть мертвым — не хорошо и не плохо, а безразлично.

Негошу могут возразить, что это противоречит научной гипотезе, согласно которой жизнь есть нечто редчайшее во Вселенной. По этой гипотезе, которая скорее просто любима учеными, чем собственно является научной, возможность жизни случайно возникла только на поверхности Земли, даже на малой части этой поверхности; этой жизни так мало, и сама она так хрупка, что может быть уничтожена в любой момент взаимодействием атомов или переменами в атмосфере. А вся остальная вселенная мертва. Мертвы «острова сиянья», а «воздушный океан» Негоша — просто бескрайнее кладбище, чью тишину ничто не нарушает, ибо крик человека или зверя, копошаихся в земном прахе, не слышен в масштабах великой и обширной Вселенной. Лишь там–сям на освещенных могилах по счастливой случайности может пробиться из вечного небытия–нежизни клок травы или горстка червей. Но мертвая могила в своем строгом светлом покое остается совершенно равнодушной к микробам на своей поверхности, производящим потомство и ведущим незаметное существование в течение пары минут или даже миллионов лет, обреченным погибнуть и вернуться в сверкающее небытие.

Повторяем: можно возразить Негошу с точки зрения этой ученой гипотезы, т. е. этого пессимистического верования, но он остается при своей и Ламартиновой мысли, что

живы высокие небеса

(Отшельник цетинский, «Гимн ночи»)

и те «златые и лазурные волны» — это не частицы праха, а живые капли из источника жизни или живая пыль, которую Ты рассеял, Боже,

под Своим небесным светлым троном

(«Горный венец»)

И с этой мыслью Негоша единомыслен не только Ламартин, но и целые поколения людей более ранней культуры, которые обожествляли звезды как живое разумное бытие, а также целый ряд гениев уровня Платона, Джордано Брудо, Ньютона и Фехнера, для которых Вселенная не была немым кладбищем, да и жизнь представляла собой вовсе не случайное возмущение на поверхности небесных тел, но чудную структуру из живых творений, неустанную и неисчерпаемую живую силу, которая проницает всё насквозь и дает могущество существованию всего на свете.

Жизнь — это первое и первозданное свойство природы, благодаря которому она для Негоша прекрасна. Мы уже говорили, что с жизнью неразрывна связана и гармония. Она прекрасна не как статуя Елены Троянской, а как сама живая Елена. И как из–за Елены — именно потому, что ее красота живая, а не мертвая — из–за нее разыгрываются войны. Но о войнах мы поговорим позднее.

Природа жива, потому что прекрасна — и это удивительно, — и прекрасна, потому что жива, — и это интересно. Ткань природы состоит из живых форм, потому что красота природы превышает красоту человеческих искусств. Красота человеческого искусства — это статуя, красота природы — живое творение. Человеческое произведение искусства навсегда остается тем же самым — природа каждое мгновение меняется. Произведение искусства временно — природа вечна. Если погибнет произведение искусства, замену ему создать будет невозможно, но в природе не так — прервется одна нить ее чудной ткани, как тут же на ее месте, как по волшебству, возникнет другая.

Когда Бэкон увидел в галерее изображение нагих мужчин и женщин, он воскликнул: «Это воскресение!» А что можно сказать наблюдая за природой, в которой одновременно с гибелью одного мира рождается другой? Это волшебство? Да и нет. Это природа? Да. А что такое природа?

«Природа — это то, что…» — начнут ученые давать определение, но эти слова — единственное, в чем они согласятся между собой.

«Природа — это совокупность всего видимого и невидимого, известного и неизвестного», — говорит простой человек с обычным строем мысли, уверенный в своей правоте.

«Природа — это беспорядок», — учат одни философы. «Нет, природа — это порядок», — возражают другие.

Одни: «Природа — мать». Другие: «Природа — тиран».

«Природа — это нечто». — «Природа — это ничто».

Для нашего поэта природа — это произведение искусства. Произведение, которое поражает, восхищает — живое, изменчивое произведение искусства. Древнее — и вечно новое. Созданное из тленной материи — и при этом неразрушимое, непреходящее. На первый взгляд небрежное, как женщина в беспорядочном одеянии, но находящееся в высшем порядке и наряженное в богатый убор, которых у него всегда в избытке, ведь

Алых одеяний в небе много

(Горный венец)

Но нашего языка недостаточно. Недостаточно сказать о природе только то, что она — произведение искусства. Природа — это нечто большее, она сама есть искусство: да — целое искусство. Она — ars artium, искусство искусств, если бы было достаточно и этого выражения. Она — совокупность всего искусства и, конечно, совокупность всех произведений искусства. Это целая бескрайняя галерея во всем блеске красок и величии очертаний, с бесконечным многообразием форм и неисчислимым множеством экземпляров. Ближе всего к человеку — его матерь–земля, «украшенная порою цветущей», облаченная в зеленый плащ, гордая своей красотой, смеющаяся юным звонким смехом. Вдалеке переливается

свод лазурный сих небес священных,

засеянный семенем алмазным

(Луч микрокосма, перевод И. Числова)

Еще дальше

круги солнцами сияют;

главенствуют солнца над мирами,

у каждого мира — своя сфера.

(Луч микрокосма, перевод И. Числова)

И так далее, пока не устанет взгляд смертного и не потеряется в далях,

где и солнца — только капли света,

и миров едва заметны искры

(Луч микрокосма, перевод О. Мраморнова)

Каждый этот мир — совершенное творение, но не только скульптурное, по роскошеству своих форм, и не только художественное, по яркости красок, не только музыкальное, по сладкозвучию, как голос сирены, не только архитектурное или поэтическое, но все они одновременно. Совершенное творение, утверждаем мы. Но сколько же ступеней совершенства есть во вселенной! Высочайшую степень совершенства представляет только вся целокупная вселенная. Мы не постигнем своим умом ни всю эту целостность, ни всё совершенство. В наших глазах совершенны и части этого целого, ведь для нас и малая частичка вселенной уже выглядит как нечто цельное, и мы не можем ни наглядеться на эту красоту, ни изобразить ее словами. Макрокосм не может поместиться в микрокосм. Целое непостижимо не только нашей логике, но и самой роскошной мечте.

Вместо глаз два солнца возникают,

ангела окликнуть хочет смертный,

чтобы стал тот ангел провожатым

по владеньям вечного Владыки,

чтоб его пресветлыми глазами

совершенство видеть неземное

(Луч микрокосма, перевод О.Мраморнова)

Всё, что доступно нам, смертным — это только созерцать свод тех блистающих, порфировых Божиих чертогов, которые плывут в лазури и переливаются оттенками, и именно этот свод «отражен пучиною нашей». А если даже один только свод для нашего взора и чувств так величествен, так неизмеримо прекрасен, то каковы должны быть сами этих чертоги? Что все человеческие мечты о дворцах фей или драконов перед миллиардами реальных воздушных дворцов, которые «взором друг друга держат» или «подвешены на круге на власах невидимых и светлых».

Что чудесного могла бы создать человеческая фантазия, чего реальность не превзошла бы, создав нечто еще более чудесное? Просто представьте себе солнце с его сияющими спутниками и скажите: окружило ли людское воображение багдадского калифа таким блистательным, великолепным, ярким и роскошным двором? Посмотрите, сколько раз солнце смотрит на своих спутников, и скажите, сравнится ли с ним стоокий Аргус? Представьте крылатых фей и драконов и сравните с одним живым, светлым шаром, одной звездой, которая и без крыльев летит по эфиру, неся свои бесчисленные порождения!

И если даже наша фантазия, которая не признает никаких ограничений для изображения, творения и сочетания, даже близко не достигнет тех чудес, которые создает природа, как достигнет их наш «чистый разум»?

«Чистый разум» с его мелочными, мгновенно устаревающими исследованиями не может — и никогда, никогда не сможет — поднять нас до единой, неоспоримой, положительной мысли о целом. Он тщится проложить тропинки, которые вывели бы нас на свет из темноты нашего бытия; он ограничивает и разграничивает, классифицирует и детализирует, ставит маяки и башни, и в один прекрасный день уничтожает весь свой труд одним движением, когда кладет всё, что изобрел и упорядочил, под нож своей собственной критики. Никогда поэтому тот критический разум и не доходил до мысли, а если бы и дошел, то мгновенно отбросил ее, что природа — это поэзия, а все научные законы, которые он изобретает, это ее законы стихосложения. До этой мысли без страха доходят только творцы.

Дошел до нее и Негош. Его дух жил и пребывал в этой мысли: природа — это поэзия, всё сущее есть совершенное творение совершенного поэта — в этом мысль Негоша.

Чудеса святых небес высоких,

всё, что здесь цветёт, искрит, лучится,

все миры, что лишь уму доступны,

лики все и смерти, и бессмертья —

вкупе всё, что только есть на свете,

создано Отцом поэтов общим

(Луч микрокосма, пер. О. Мраморнова)

В полете через Вселенную за своим светлым провожатым поэт увидел ее Творца, который занят «поэзией творенья». Бог поет и поэтому творит, и наоборот. Бог творит как поэт, создающий стихотворение. Божье творение — это поэзия, Божье создание — песня, но не одна отдельная песня, а одновременно все песни, слившиеся в одну. Над этой песней Творец трудится вечно и ею вечно наслаждается. При этом та песня не является незаконченной; наоборот, она вечно законченная и совершенная, ее дух вечно неизменен, потому что это дух совершенной поэзии, а вот форма ее всегда другая, всегда новая, и постоянно в этой форме одно — ее совершенство в каждый отдельно взятый момент.

Божественная поэзия охватывает и обновляет всё. На кристальном шатре, образующем небесную сферу, явилась нашему поэту

Поэзия Творца всемогуща,

венчанная короной творенья

(Луч микрокосма, пер. И.М. Числова)

Идея поэзии, первая после идеи времени, властвует над всем, потому что она же и творит всё, поэтому она всемогуща. Ее венец и есть творение, ее суть и ее цель состоит в сотворении, и еще короче: поэзия есть само творение, и наоборот тоже можно сказать, это и говорит поэт в другом месте.

Поэзия венчает всё, что вызвано к бытию. Поэт продолжает так:

все красоты, яже тварь имеет,

[всe,] что разум Творца безпредельный

в царстве света [духом] видит ясно,

под короной тою обреталось,

на лице том чудно выражалось

с велелепым святым совершенством

(Луч микрокосма, пер. И.М. Числова)

– Поэзия, всё поэзия! — мог воскликнуть Негош, как премудрый ветхозаветный пессимист восклицал: суета, всё суета! И коли всё в мире есть поэзия, а Творец мира — великий поэт, то, конечно, поэты ближе всех к Богу, потому что их занятие — буквально то же самое, что и Божие. Они не исследуют, как ученые — они проникают в дела Божии и сами непроизвольно творят. Ученый издалека видит природу и описывает ее — поэт стоит плечом к плечу с творящими силами и вершит совместно с ними. Ученый холоден и трезвомыслящ, он хладнокровно, недоверчиво и часто цинично рассматривает и классифицирует, а поэт — это полубог, демиург, который творит или через которого творит Бог. Поэт — это сверхчеловек, безумец в глазах обычного мира, который думает не о звездах, а о хлебе. Обычный мир живет хлебом, а всё иное для него вторично — поэт живет тем, что выше хлеба. Различие огромно. Поэтому не удивительно, что поэт и обычный мир враждуют. Поэтому и гневается владыка–поэт на «глупцов» — а это влиятельная сила в мире, — в чьих глазах поэты безумны.

Когда б [слепо] глупцам доверяли,

безумцами [звали бы] поэтов.

(Луч микрокосма, пер. И.М. Числова)

Это проклятие и в большинстве случаев — клевета. Поэты не безумцы, а посланники Божьи, которые говорят с Богом, которые находятся «близ Бога и чуда», которые являются — используем старое доброе, но немало дискредитированное выражение — посредниками между Богом и людьми. Через поэтов говорит Бог. Тайны Божии, тайны природы и нашей жизни Бог открывает только поэтам.

Святу тайну Шепот всемогущий

[рек]лишь душам пламенных поэтов.

(Луч микрокосма, пер. И.М. Числова)

Негош говорит не обо всех поэтах, но только о пламенных — а их очень мало. Если уподобить историю железной дороге, а поэтов станциям, то их совсем мало между Гомером и Мильтоном, и несколько больше — между Мильтоном и самим Негошем, потому что больше стал сам мир. Но, как и на любой дороге, кроме немногих больших вокзалов есть огромное множество шумных, дымных, суетливых станций, на которых волей–неволей, с досадой и скукой приходится останавливаться, когда едешь в товарном вагоне. Поэтому, решив путешествовать через мировую историю, нужно сесть в самый скорый поезд, который делает остановки только на самых больших, освещенных вокзалах, где можно и задержаться без всякой досады и тяжести. Но для этого нужно быть богатым. А Негош был богат — богат умом. Негош не был одним из тех несчастных, называемых литературными критиками, которые всегда обязаны путешествовать через историю поэзии — то есть через историю вообще — самым медленным, тяжело груженным поездом. От долгого пути и усталости этих людей начинает обманывать воображение: маленькие сельские станции они принимают за просторные городские вокзалы, а усталость и неудобства этих шумных полустанков — за удовольствие, которое можно предложить и другим. Эти люди — как тот осужденный у Диккенса, которому давали только сухой хлеб, а он лепил из него рыбу, цыпленка, яблоко и прочее, что хотел съесть, и ел это «с хлебом». Но Негош хочет иметь дело только с пламенными поэтами, напоминающими солнце, вокруг которого кружатся бесчисленные сияющие пылинки.

О высшем происхождении этих поэтов говорит Негош в «Тени Александра Пушкина»

Над многоочитым звездным сводом

и под самой верхней сферой неба,

там, где взгляд людской достичь не может

юных солнц бессменное рожденье, —

выбитые из кремня творца рукою,

осыпаются они роями, —

там и был зачат твой гений

и поэзией миропомазан

(Перевод Б. Слуцкого)

Поэтому

Священно есть звание пиита,

голос его — эхо небесное,

луч [пре]светлый им руководствует,

в нем глаголет Творца величие

(Луч микрокосма, пер. И.М. Числова)

Поэт — это настоящий жрец, его призвание — вечно восхвалять Творца. Он вдохновлен свыше, рожден от богов и девы Земли. Дух поэта возрос либо на Олимпе, омытый светом и нектаром, если этого поэта зовут Гете; или в мрачном тартаре, если жрец этот Леопарди или де Виньи; или прямо под небом, таким же лазурным, как в Аравии, на расстоянии взгляда от родины Данте или Гундулича, если этот воплощенный луч микрокосма зовется владыкой Негошем.

Итак, есть поэты блаженные и неблаженные, так же как и боги или ангелы, но это не главное. Главное — что есть просто люди и есть поэты, и именно последние стоят ближе всего к Творцу мира, потому что и Творец, и поэты заняты одним и тем же — поэзией. Люди и вещи — только слоги и строчки великой вселенской песни, а поэты — нечто большее: они певцы, а не просто часть песни, они творят, а не просто сотворены.

Поэты — единственные, кто умеет разбирать шифр природы; они единственные могут прочесть, что природа — это песня. Ученые этого не могут: ученые видят буквы, но не видят слов. Они не видят леса за деревьями, не могут сложить музыку из отдельных нот. Ученые — не поэты, а просто люди. Нет ничего особенного в том, чтобы быть человеком; особенное — это быть поэтом. Складывать буквы — не редкое умение; читать и понимать мировую песнь — вот что такое редкость.

Негош так высоко поднимает поэта над обычными людьми, потому что понимает природу как поэзию. Он был всецело вдохновлен таким творческим пониманием мира. Это ведь и есть верное решение настоящего поэта — понимать природу как произведение искусства. Обычный человек этого не видит. Но если поэт не в состоянии видеть то, чего не видит обычный человек — значит, тут нет ни поэзии, ни поэта.

Негош постоянно направляет свой духовный взор на природу во всей целостности. И для него прекрасен цветок, но красота — это природа. Цветок — это нота, звезда — это слог, солнечная система — слово. Хотя и цветок — это тоже целая песня, и звезда, и солнечная система тоже, пусть и слегка по–другому. Но, тем не менее, все это подчинено единому порядку, и весь мир — единая цепь концентрических кругов. Там, где люди видят один круг, поэты замечают сотни кругов, вписанных в него, и еще сотни тех, в которые он вписан. Простой глаз видит одну каплю воды, а вооружившись микроскопом, может разглядеть целый океан. Глаза настоящих поэтов от природы вооружены микроскопом, поэтому они видят глубже и точнее, чем обычный взор.

Первое, что видели глаза Негоша, когда осматривали этот огромный мир, — это живая красота природы, то есть красота в гармонии, сотканной из живых существ. Природа — это совершенное искусство, совершенная поэзия, повторяем мы, потому что это каждый день и каждую ночь повторялось в духовном мире нашего вдохновенного поэта. В отличие от человеческой поэзии, у которой дух живет внутри мертвой оболочки, у поэзии природы и оболочка живая: форма, слоги, слова — всё живо.

Дух Негоша поражен живой гармонией, в которой живет вся природа. Живет, умирает и снова оживает. Жизнь — великий победитель, который и на рассветной заре, и торжественным вечером триумфально выступает во всей юношеской красе. На просторах неба царит вечный май.

Вместе с жизнью шагает свет. Свет — еще одно чудо природы, которое делает ее воплощенной красотой. Для Негоша красота неотделима от света, как и от жизни. Он любит свет всем сердцем своим, всей душой и всей силой. Свое великое поэтическое творение назвал он «Луч микрокосма». Сквозь бескрайние просторы ведет его

искра огня безсмертного

которая обещает своему гениальному спутнику вести его

к очагу извечну,

из коего сама возлетела

И они оказываются

среди солнца пламенных пределов,

что богатством [тех] лучей безсмертных

затопляют миры и пространство!.

(перевод Ильи Числова)

И вот его взор «светом поражен“, и он падает, закрывая глаза руками. На небесных равнинах он видит реку бессмертия,

ее струи — словно луч прозрачный

А посредине этих равнин стоит гора, которую поэт описывает так:

основанье — чистого рубина,

из брильянтов — прочая громада;

о размерах престолодержавной,

о сияньи ее переливов

ни един взор, ни воображенье

представленья получить не могут.

(Перевод О.Мраморнова)

Далее — ангелы, одетые в сияние. Их лица сверкают, их одеяние — свет, они едут на огненных колесницах. Но божественное сияние затмевает свет всего остального. Престол Божий — как «страшный пожар в ночи», от которого через облака густого дыма «роем ввысь стремятся искры», а искры эти — не что иное, как

мириады солнц блестяще–ярких,

которые

свет струят в обширную сферу

Тут находится извечный очаг, куда искра привела поэта. Из него волшебным образом излетают вечно юные солнца и рассыпаются роями по пространству. Тут центр обширного огненного океана, из которого свет изливается реками на все стороны. Отсюда Всемогущий

Зажигает взором

Все светлые колеса в пространстве

Когда человек читает эти описания и похожие на них, которых так много в трудах Негоша, он чувствует себя, будто находится посреди некоего колоссального пожара, который не обжигает, но светит с такой силой, что глаза невольно закрываются от воображаемого света. Читатель Негоша благодаря одним только описаниям сможет увидеть картину пожара несравнимо более яркую и величественную, чем та, которую своими глазами видел Нерон при пожаре Рима.

Каким же должен был быть вселенский пожар в душе этого черногорского владыки, который одним взглядом мог охватить всю вселенную и со своих мертвых, мрачных гор видел, как «жизнью брызжет луч яркий»! Вера Негоша — это вера в свет, его этика — любовь к свету, его гениальность — светоносное воодушевление. Негош очень похож на персидского религиозного гения — Зороастра. Зороастр прожил 20 лет в пустыне, прежде чем его осенила истина. Негош прожил всего 39 лет, и все 39 в пустыне. Это разница, и она единственная, за исключением тех различий, что принесли с собой тысячелетия развития человечества. Живи Негош во времена Зороастра, они были бы апостолами одной и той же веры; а если бы Зороастр вдруг родился под Ловченом, он первый бы стал учеником цетинского тайновидца. Но время разделило их своими гигантскими шагами, и они нигде не могли бы встретиться, разве что в храме Бога света.

И все же время всепобеждающее, которое само побеждается верою, сделало так, что Ормузд Зороастра больше не то же самое, что Бог Негоша, и Ариман персидского пророка — не Сатана христианского владыки. Люди меняются вместе с богами, и только Бог остается неизменным.

И всё же есть, есть одно сущностное различие между этими двумя глубоко верующими людьми. Негош прежде всего человек искусства, его взгляд на природу и ее Творца главным образом эстетический, в то время как Зороастр моралист, и его мировосприятие преимущественно этическое. Негош больше воодушествен божественной красотой, Зороастр — добром Ормузда. Негош тоже способен был смотреть на жизнь под углом этики, иначе не был бы он настоящим человеком и христианским епископом; с другой стороны, и Зороастр должен был обладать великим поэтическим даром, иначе как бы он вдохновил, через три тысячелетия, известного современного философа (Ницше).

Мы не знаем, под влиянием каких обстоятельств формировалось мироощущение Зороастра. Это неудивительно. Прошло несколько тысячелетий, разрушены Сузы и Экбатана, и реальные свидетельства о жизни великого персидского религиозного реформатора оказались погребены под землей — остались лишь сказки, которые повсеместно и во все века растут на могилах великих людей.

Куда ближе к нам Негош. И опять–таки эта близость во времени может ввести многих читателей в самообман, что мы хорошо знаем все влияния, которые дали форму и направление духу нашего поэта. Ни в коем случае! Негош не стал поэтом — он им родился, как сосна родилась сосной. Сосна не становится сосной под влиянием лип и елей, так и дух Негоша — поэтический от рождения, и не важно, в Черногории или Британии он возрастал, жил ли под монашеской рясой или под доспехами военачальника. Если кто–то считает, что окружение и обстоятельства делают поэта поэтом, тот поколеблется в своей уверенности, когда побывает в Черногории и прочитает творения Негоша на сербском языке.

Великий владыка — самоучка. Не это ли первый парадокс в его жизни? Кто–нибудь скажет: этот вовсе не парадокс для сербского народа, в котором самоучками были все величайшие люди в политике и литературе — и это еще в самую просвещенную эпоху человеческой истории.

А как быть вот с этим? Владыка Раде вырос в краю, где ничего не растет, кроме (как верят местные жители) камня, а на том камне, как учит горький народный опыт, не родится ничто, кроме змей да орлов. В краю, где между грудами мертвых серых камней едва заметна живая зелень. И все–таки Раде был поэтом красоты и жизни, совершенной красоты и бессмертной жизни природы.

И еще один парадокс. У владыки Негоша было одно свойство, объединяющее его с папой римским — оба они наследники апостола Петра и монахи. Раде должен был стать монахом, и он им стал. А сто лет назад, равно как и сейчас, монашеская жизнь отнюдь не располагала к служению Ормуздову, то есть к такому обожествлению света, которому предавался цетинский правитель. Ведь сама жизнь Негоша проходила скорее под властью тьмы, чем света. Светлые часы его жизни были так малочисленны!

Краткое время в благодатном приморском краю, несколько прекрасных часов в Триесте, несколько женских симпатий, несколько ночей в веселой компании в Которе, задушевные беседы с Сарайлией (Сима Милутинович Сарайлия, поэт, учитель Негоша), немногочисленные развлечения в «Бильярде» (дворец Негоша в Цетине), ночи на охоте и сказания под гусли — что значит всё это по сравнению с тем ужасным мраком, который сгущался, наползая со всех сторон, нагоняемый демоническими силами.

Владычество турецкого султана во всех окрестных землях — этого одного не достаточно ли, чтобы помрачить для несчастного цетинского князя весь солнечный свет? А это был только один шип в его терновом венце — были и другие. Междоусобицы племен, которые пили не чужую, а родную кровь. Интриги «губернатора» и шпионаж русских дипломатов. Самовольство и жестокосердие горского народа, который хотел бы называться народом и в урожайные, и в неурожайные годы, но налог платить только в урожайные. Разочарование в людях, необходимость отложить на неопределенный срок реализацию идеалов сербства и славянства. И болезнь — неизлечимая болезнь, как черный вестник смерти.

Кто в таких внешних обстоятельствах не отдал ключи от мира владыке мрака Ариману и не поклонился на запад, где властвуют грозные горгоны, про того никак нельзя сказать, что его дух — то, чем его сделал случай.

Но Негош был и остался, среди всех искушений, певцом света в красоте и красоты в свете. Всё варварское, что было в его жизни (он и сам называл себя «господином среди варваров и варваром среди господ»), было не в состоянии исказить его художественный взгляд. Взгляд бедуина в сожженной, мертвой пустыне устает от монотонного пейзажа и наконец устремляется в небесную вышину, наслаждаясь созерцанием звезд. Так и этот князь–епископ, этот удивительнейший князь и удивительнейший епископ, часто бежал из своей мрачной пустыни, ведомый бессмертными очами своего разума, в высокое царство света, где отдыхал и наслаждался зрелищем «божьей поэзии», сотканной из миллионов светил, омытых светом и одетых в свет. С такой вышины, не всякому смертному доступной, видел он нашу планету как одну крупинку праха, свое бедное княжество — как одну не знаем сколько тысячную часть этой крупинки, а свое великое терпение — как единственную каплю воды, падающую в огромный костер.

Только воды жизни находил на звездной высоте этот жадный художник, этот мученик земли, который затем, ободрившись и укрепившись, снова спускался на эту отнюдь не сияющую планету, в далеко не самую благородную точку на ней, чтобы делить правду с жестокосердными горцами и готовить порох и сталь на борьбу с угнетателями их ужасной свободы.