Владыка Петр II Негош пришел в жизнь сербского народа как великая радость. Он стоит наособицу от остальных знаменитых сербов, без предшественника и без наследника. Его единственными предтечами можно назвать несколько великих душ сербского народа, изображенных в народной поэзии, а место его наследников занимает множество восторженных почитателей, которые могут только дивиться его величию, отдавая себе отчет в масштабе этой личности, или же, в большинстве случаев, ощущая ее величие лишь интуитивно.

Представим, читатель мой, как перед нами пройдут все те сербы, которых мы называем знаменитыми.

(Правда, это немалая претензия — мы недостойны, чтобы великие люди оказали нам такую огромную честь. Но не смутимся этим, ведь мысли разрешена самая непредставимая свобода: разве мы, молясь, не ставим перед своим мысленным взором Божьих ангелов во всем их сиянии?)

Каждого из них мы встретим с почтением по его делам и характеру.

Пройдет ли перед нами Досифей Обрадович — мы радостно будем его приветствовать и просить, чтобы рассказал нам нечто полезное или забавное из своего богатого опыта.

Пройдет ли Вук Караджич — его мы поблагодарим за рвение в собирательстве народных сказаний и за верность грамматике.

Пройдет ли Джуро Якшич, и при нем мы без смущения закурим и попросим вина, он нас за это не осудит. С ним мы можем свободно плакать и радоваться.

Змаю мы почтительно поклонимся и скажем, что его «Стихотворения» делают нас лучше.

С остроумным аристократом Недичем можем вступить в яростный спор о хорошем тоне в литературе и вкусах «толпы».

Но пройдет перед нами владыка Раде, и мы должны будем, о читатель, приветствовать его стоя в молчании. В молчании, потому что ни один из нас не найдет подходящих приветственных слов, когда он с высоты своего роста и личности посмотрит на нас очами, темными, как морская глубина. Стоя, потому что мы карлики перед ним, даже когда стоим. И когда он уже уйдет, наш взгляд долго еще будет следовать за ним, так что многие великие тени, прошедшие следом, останутся для нас незамеченными.

Я часто воображал себе такие сцены, слишком, может быть, долго, злоупотребляя терпением этих великих теней. И особенно старался как можно дольше остаться наедине с Негошем, внимательно следуя за каждым его взглядом и каждой его мыслью, подмечая все свои ощущения. Свой опыт я излагаю в этой книге.

Я хотел дать читателю не просто очередной труд о Негоше, но картину его души, не документ о великом владыке, но описание чужой душевной драмы, в которую читатель мог бы вжиться вместе со мной и пережить ее вместе с нашим героем. Я не имел намерения говорить о Негоше объективно, но исключительно субъективно.

Иными словами, я старался совершенно перенестись в своего героя, так сказать, воплотить его душу в себе, отождествиться с ним в каждой жизненной ситуации, чтобы и говорить, и мыслить, и чувствовать как он. У меня не было задачи критиковать мысль Негоша, но только проникнуть в нее, понять и обрисовать. Я не собирался насильственно классифицировать и отнести к какой–либо категории его ощущения, но прежде всего прожить их самому вместе с ним.

Нужно, всегда очень нужно каждому из нас углубляться в душевную жизнь других людей. Таким путем человек, успешнее, чем любым другим, расширяет свой ум и сердце. Так мы учимся понимать и любить ближних — и, в конце концов, только это и делает жизнь интересной.

Полезно часто углубляться в душевную жизнь и простых людей, а насколько важнее — в жизнь людей выдающихся! Ведь на самом деле обычных людей нет: все люди необычны, своеобразны, чудесны и таинственны. Природа не копирует, а творит. Выражение «многие» как обозначение обычных людей создала немощь наша, чтобы мы остановились на каждом из этих «многих», заглянули в его душу и увидели его необычность. Если бы не мешала эта немощь, мы могли бы удостовериться, что все те люди, которых мы зовем обычными, на самом деле и необычны, и оригинальны, и многому могут нас научить.

А еще поучительнее углубляться в жизнь тех людей, которых мы называем великими. Согласно одному ошибочному изречению, один человек стоит стольких людей, на скольких языках говорит. Правильно было бы сказать: один человек стоит стольких людей, со сколькими он истинно знаком, то есть чьи душевные драмы пережил в своей душе. Ибо есть люди, которые говорят на нескольких языках, но едва стоят одного человека, но нет таких людей, которые прожили вместе с ближним его душевную борьбу и остались равны сами себе.

Прожить душевную драму Негоша значит прожить душевную драму не только одного человека, но и всего мира. Из своей души, судьба которой была управлять множеством бедных людей, Негош создал сцену, на которой разыгралась драма целой Вселенной. Эта сцена, его микрокосм, хотя и была больше любой другой души в сербском народе, всё–таки была мала и тесна, чтобы вместить всю Вселенную. Эта несоразмерность и стала крестом всей жизни поэта. В ней был источник мученичества всей его жизни. И все же в тесном общении с жизнью Вселенной и проявилось всё величие души Негоша. Силой и глубиной своей любви ко всеобщей, всеединой жизни и к ее Творцу Негош отметил себя как религиозный деятель первой величины.

В новой сербской истории нет личности, которая в религиозном плане могла хотя бы отдаленно сравниться с Негошем. Тот факт, что среди наших литераторов редко встречаются очень религиозные люди, дал повод некоторым славянским исследователям утверждать, что сербы — народ менее религиозный, чем другие. (Сочинение польского профессора М. Здеховского, см. «Московский еженедельник» за 16 мая 1909. Схожее сочинение московского профессора А.И. Веденского, см. (перевод) в «Гласник правосл. цркве» за 1908 год. Это сочинение оспаривали Ч. Марьянович в «Христианском вестнике» за 1908 год, С. Радованович в предисловии к своему русскому труду «Семейные праздники у сербов», Петроград, 1910 и «Гласник Православне Далмат. цркве» за 1909 год).

По своей сути сербский народ ни более, ни менее религиозен, чем другие христианские народы той же культуры. Но в сербском народе, как и вообще во всех народах, мало по–настоящему религиозных, вдохновенных людей. Религиозность вообще встречается редко. Карлайл и Эмерсон, Ламартин и Достоевский вместе с еще немногими такими же исключениями исчерпывают весь список религиозных гениев XIX века.

У нас, сербов, есть Негош. Он один, но даже один он опровергает идею о нерелигиозности нашего народа. Какими бы самобытными и особенными ни были великие люди, все же нельзя отрицать, что они в какой–то мере представляют миру душу того народа, в котором рождены.

У нас есть также Досифей (Обрадович). Но Досифей — это не то же самое, что Негош. Его талант средний, далекий от гения. Досифей по–народному набожен, хотя и не суеверен, в отличие от народа, то есть он верит в Бога и загробную жизнь, в сотворение мира и спасение души, как и весь народ. Но в высшем смысле он не религиозен, то есть не ощущает потребности в постоянном духовном соединении с божественным, постоянном мысленном и чувственном общении с Богом и сущностью бытия, каковую чувствовал Негош.

Досифей мог необычайно долго и с необычайным долготерпением повествовать о фрушкогорских монастырях, но при этом ни на минуту не ощутить на себе тяжесть нерешаемых вопросов бытия. Негош этого не мог. Негош постоянно ощущал навязчивое присутствие вселенской экзистенции, которая занимала без остатка его ум и сердце, иногда ласково, являя свое лицо, иногда жестоко, показывая свою изнанку.

Если бы хотелось охарактеризовать природу этих двоих языком церковного календаря, можно было бы сказать «блаженный Досифей» и «великомученик Негош».

Досифей — поистине блаженный. Он как будто не верит в то, что человек был изгнан в этот мир из рая, не верит в греховность человека и метафизическую неизбежность зла в мире. Он верит, что если бы люди немного больше напрягли свой здравый разум и свою волю. то земля быстро бы превратилась в рай. Любое зло можно победить так же легко, как сдуть пыль с ладони. Немного больше учителей, немного меньше монахов — и Срем превратился бы в Эдем.

Досифей ощущает себя в мире сем как дома, Негош как на чужбине. Досифей обращается со всеми вещами по–свойски, а Негош, наоборот, с интересом чужака и со страхом. Негош боится мира и непрестанно борется с этим страхом.

Досифей — благочестивый позитивист, но не мистик, как поздний Огюст Конт, а скорее позитивист новейшего американского образца. Он трезвый прагматик, который уверен: есть некая другая загробная жизнь, но мы сейчас находимся в этой, посюсторонней, и должны заботиться о ней. Веруем в ту, но всю заботу посвятим этой. Трудимся, предполагая, что здесь всё существует ради человека и что реально ценно только то, что человеку может быть полезно. Поэтому важнее разобраться в экономике монастырей Фрушки–горы, чем в жизни ангелов на небе, а вопрос просвещения народа важнее вопроса о предсуществовании души.

Эта трезвая, вечно современная философия, существовала и раньше современных прагматиков (основателем этого философского направления считается недавно скончавшийся профессор Гарвардского университета Уильям Джемс), и раньше Досифея, и раньше Бэкона, и даже раньше практичного послания апостола Иакова. Совершенно правильно называет проф. Скерлич Досифея «одним из самых современных наших писателей, которые со временем только молодеют» (Ј. Скерлић: Српска књижевност у XVIII. веку, стр: 330)

Совершенно правильным было бы сказать то же самое и о Негоше, хотя мысли Негоша — это не мысли Досифея. Но и Негошева мудрость нисколько не исключает мудрости Досифеевой, как могли бы решить судя по моим предыдущим словам. Нет, и Негош измеряет человека тем же самым, что и Досифей — «делом и добродетелью» (цитата из стихотворения Негоша «Србин Србима на части захваљује»). Однако мысль Негоша простирается дальше, за пределы практического. Негош хочет объяснить мир, взяв его как целое, и уяснить место человека в нем.

Досифей прежде всего просветитель–практик, Негош прежде всего деятель искусства и трансценденталист. Досифей верит, что Бог есть — и этого ему достаточно. И Негош верит, что Бог есть — но ему этого недостаточно, он изнуряет себя трудом, чтобы познать Бога, создать единое упорядоченное представление о Боге и быть с Богом в непрерывном общении. Словом: Досифей набожен, Негош религиозен. Досифей набожен, так как верит в Бога, Негош религиозен, потому что своим умом и сердцем ощущает религиозную связь с Богом. Религиозность — намного более широкое понятие, чем набожность, как и религия намного шире веры. Людей религиозных намного меньше, чем верующих.

Хорошо, что есть у нас Досифей — так же хорошо, что есть у нас и Негош. На Досифее мы все воспитаны. В наши юные годы его мудрость светила нам так же мягко и приятно, как весеннее солнце. Он был первый, кто предложил нам такую важную для начала жизни веру в человека, веру в неограниченную способность человеческого сердца и разума к совершенствованию и облагораживанию.

С Негошем мы познакомились позднее. Он — не для слишком ранней молодости. Потому что кроме вещей «полезных и забавных» он знает и хочет без утайки рассказать вещи страшные, которых так много в этом мире. Праотец Иаков только одну ночь боролся с Богом, а владыка Раде боролся со всеми силами мира сего, и не одну ночь, но всю жизнь. Будучи поэтом и воином одновременно, он поет нам о своей упорной борьбе, то призывая в бой, то усмиряя, то придавая храбрости, то пугая, но всегда поднимая ввысь и поддерживая там, в вышине. И чем старше мы становимся и глубже погружаемся в жизненную борьбу, тем более дорогим спутником нам становится Негош. Можно сказать примерно так: Досифей наш путеводитель от рассвета до полдня нашей жизни, а Негош от полдня до вечера. Когда переживем Досифея, тогда нуждаемся в Негоше. Когда наша младенческая досифеевская вера в человека претерпевает разнообразные искушения, когда начинаем чувствовать, что не всё в жизни зависит от нашего здравого разума и нашей доброй воли, что всё же мы не абсолютные владыки своей судьбы, как думали раньше, и что зло, несмотря ни на что, не так–то легко отринуть или уничтожить, и что жизнь принадлежит нам лишь наполовину, а может и вообще не принадлежит, но это мы принадлежим и служим ей; когда ощутим вселенную и тяжкое прикосновение «чутких небес», когда, внезапно теряя друзей, мы должны будем идти дальше мимо их могил — тогда мы ощутим потребность в вере большей, чем вера в человека, и не только вере, но и в единстве с союзником, более сильным, чем мы — то есть в религии; тогда Негош нам будет ближе и роднее, чем Досифей. Тогда и пожелаем поселить в себе сильную, религиозную душу Негоша, чтобы сделаться храбрее в мучительных искушениях.

В этой великой душе найдем мы много своего, своих нужд и скорбей, своих сомнений и разочарований, своих страхов и надежд. Меа res agitur, «меня это касается», воскликнем мы, знакомясь с богатой душой Негоша. Найдем мы в этой уникальной душе бодрствующим то, что спит в нас; оправленным в драгоценный оклад то, что мы отбросили и забыли; найдем, в конце концов, то, что нам вовсе незнакомо, невообразимо, невероятно и недоказуемо, взывает скорее к чувствам, чем к разуму. На этом последнем должны будем мы задержаться подольше, чтобы понять более фундаментально, прежде чем пойдем дальше за нашим поэтом.

На полудне нашей жизни стоит Негош и ждет нас. Мы не можем легко оторваться от нашего благоразумного Досифея. Как и всякий добрый учитель, он слишком долго задерживает нас при себе, медленно ведя по кельям фрушкогорских монастырей, по просвещенной Европе, по путям промысла и здравого смысла. Когда подружимся с Негошем, тогда должны ускорить шаги, потому что с ним мы должны будем пройти намного выше. По высокому, скалистому пути ведет нас Негош, ужасны его шаги — с вершины на вершину, от звезды к звезде. На этом пути мы будем шататься и падать, обливаясь потом. Мы идем через самые темные глубины жизни, через зловещие долины, из которых слышен мефистофельский смех над гордыней нашего здравого смысла. С ним мы возрастаем до высот, с которых видны все красоты мира, но он не оставляет нас надолго в иллюзиях — перед нашими глазами он срывает с мира прекрасный светящийся плащ и открывает нам безнадежную наготу. И на этом скалистом пути, идя за Негошем, мы становимся религиозны. И это нам награда за труд.

Кто по природе своей не религиозен, а желал бы осознать, что такое быть религиозным, тому полезнее всего было бы рассмотреть и пережить, насколько это будет в его силах, душевную драму великого религиозного человека. И сим трудом я бы хотел указать на одного такого человека.