Все вещи — в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием.

Екл. 1,8

Да: природа — только красота. Но нужно видеть и другое ее лицо, Янусово, то, что представляет ее изнанку. Перед нами открывается ужасная картина, которая даже близко не походит на ту, первую. Внутри «цветного лона» природы, гордо сияющей и блистающей, царит война — вечная, нещадная, кровавая война.

Лишь немного внимательнее посмотрите на это волшебное «цветное лоно», на этот «вечный май», и вы увидите на каждом шагу — нет, на каждом сантиметре! — поединки и сражения, услышите боевые кличи, предсмертный ропот, похвальбу победителя, голодные стоны, испуганные крики и скрежет зубов. Куда ни пойдете, со всех сторон увидите голодные утробы, любой ценой желающие насытиться. Вся природа вооружена: каждую свою тварь, от малой до великой, она снабдила оружием и подготовила к битве.

Всем оружие дает природа

против необузданной злой силы,

всяческой нужды и недостатка.

защищают остья хлебный колос,

розу же — шипы, чтоб не сорвали,

множество клыков, рогов к ударам

так отточены, даны недаром панцырь,

ноги быстрые и крылья

(Горный венец)

И вот, природа прекрасна как пламя, но как холодное пламя. Она — прекрасный плод, нарисованный ядовитыми красками. Не обманывай себя — не забывай, что всё это только нарисовано. Хочешь тот красивый алый цветок? Но он ядовит, его аромат тебя убьет. Хочешь то наливное яблоко? Но в нем уже давно угнездился отвратительный червь. Хочешь поохотиться на дичь? Но это очень опасно. Дикие животные — самые тяжеловооруженные войска природы.

Ведь

…волчата, с матерью играя,

зубы страшные в забаве точат

и хватают, прыгая, за горло

(Горный венец)

Природа учит их этому. Природа не допускает никого на поле боя, то есть в жизнь, невооруженным и необученным. Для нее все ее дети одинаково дороги и одновременно дешевы. Она должна их родить, подготовить к битве и снова схоронить в своей утробе. Изо дня в день миллиардами она их порождает и миллиардами хоронит. С материнской заботой готовит она каждое свое чадо к битве и победе, но с цинизмом мачехи выводит всех на гладиаторскую арену, чтобы они наносили друг другу смертельные раны. Ее «цветное лоно» и есть та ужасная арена, на которой от века льется кровь побежденных. А побежденными в конце концов оказываются все — даже те, кто побеждал, пока был жив. Все борцы в конце концов оказываются побежденными, ибо любое оружие, данное природой, ломается или ветшает: смягчаются острые остья, крошатся зубы, тупятся рога, трескается самый толстый панцирь, тяжелеют крылья орла и устают быстрые ноги оленя. Приходит в негодность оружие бойца — его побеждает противник. А кого не победит противник в открытом бою, того одолеет мучительная болезнь и старость. И еще неизвестно, какое поражение страшнее; непонятно, что хуже — быть скошенным в юности или иссушенным старостью?

Страшно каждый день слышать в каждом из царств природы немилосердное восклицание судьбы:

Молодое жито всколосилось,

Раньше срока наступила жатва

(Горный венец)

А разве менее страшно видеть лик, изуродованный старостью?

Ноги слабнут, изменяет зренье,

прокисает мозг, как уксус в тыкве,

лоб в морщинах стал совсем ребячьим,

бороздами все лицо изрыто,

мутные глаза глубоко впали,

гнусно смерть смеется исподлобья черепаха из щита так смотрит

(Горный венец)

Неизвестно, что страшнее. Но есть нечто, что еще страшнее того и другого: победитель в этом колизее природы — не Правда, а Сила. Торжествует на кровавой арене не праведник, а дикий зверь, чьи мышцы крепче, или рога больше, или зубы острее, или крылья сильнее и когти смертоноснее, или ноги быстрее, чем у его противников. Здесь неоспоримо одно–единственное право — право сильнейшего.

На овец волк предъявляет право,

а тиран — на слабых, беззащитных!

(Горный венец)

Волк храб и голоден. По естественному праву это достаточные отягчающие обстоятельства, чтобы осудить овец на смерть. Голод волка приговаривает овцу к смерти, а храбрость приводит приговор в исполнение. Для тирана слабый человек — всё равно что овца для волка: в ощущении своей превосходящей силы видит тиран обоснование своего права распоряжаться его жизнью.

Слабый обречен рядом с сильным. Слабые и сильные не могут быть рядом на равных: лишь приблизившись к сильному, слабый становится его жертвой. Огромный дуб душит тонкую поросль, свинья от голода поедает свое же потомство, а

Поток меньший в большем исчезает,

слившись, потеряв свое названье,

вместе с ним течет на берег моря.

(Горный венец)

Гуманная душа поэта глубоко разгневана на такой порядок вещей в мире. Он ненавидит тиранов, он гнушается силой, которая ничего не хочет знать о правде для слабейшего. Он со своими соотечественниками предпочел бы, чтобы маленький петух оказался сильнее большого. Он провозглашает, а вернее, восклицает:

Кто законы пишет булавою,

у того смердят следы все зверством

(Горный венец)

Но с другой стороны, он глубоко ощущает природную неизбежность, по которой закон действительно пишется булавой сильнейшего. Всюду в царстве природы поэт читает написанные грозные слова: горе побежденным! Нет милости для того, кто даст слабину в борьбе

кто из них лоб разобьет, посмотрим,

кто яйцо разбитое получит

(Горный венец)

Сколько силы, столько и права. Это аксиома царства природы. Сила и слабость, обладающие одинаковыми правами, — это неестественно, или если хотите, сверхъестественно, это ни в коем случае не «по природе», ни в коем случае не «от мира сего».

Руссо искал защиты для немощных в природе и красноречиво убеждал, что именно к этой наивысшей инстанции и нужно апеллировать в поисках правды. В действительности же он обращался к инстанции, которая совершенно чужда человеческих понятий правды и неправды, из–за чего она всегда судит по силе, а не по правде. Руссо и его последователи целый век любовались природой, думая, что ласкают невинную овечку, а на самом деле лаская голодного волка. Французский сентиментальный идеалист обманулся в природе, как Цезарь и Антоний, соблазненные Клеопатрой. Он влюбился в красоту природы, а значит, и в ее воображаемую доброту. Он даже не заподозрил, что у царицы Природы, его непорочной возлюбленной, сердца и человечности меньше, чем у царицы египетской, перед чьей красотой склонились, как рабы, римские победители мира.

Ловченский пустынник, как мы видели, не остался равнодушным к красоте природы, но оказался достаточно проницателен, чтобы разглядеть жестокое зрелище, которое скрывается за этой красотой. Он увидел, в какую цену обходится эта красота; он оценил средства, которыми покупается ее всегдашнее совершенство. Природа прекрасна ценой вечной братоубийственной войны — а это то же самое, что сказать: ценой всякой нравственности.

Война — средство, необходимое природе для поддержания жизни, а следовательно, красоты. Бытие и война — синонимы. Жить на свете — значит, осознанно или неосознанно, воевать. Сторонних зрителей нет: живешь на свете — готовься к бою. Всякому родившемуся на свет природа дает оружие и указывает противника, предназначенного ему на съедение. А голодный и вооруженный неохотно идет на молитву — его влечет горячая кровь врага. Это повторяется изо дня в день, каждую секунду. Природа ведет войну за войной, выводит на поле боя всё новые легионы, терпеливо наполняя каждый момент времени и каждый вершок пространства победами и поражениями.

При виде этого страшного зрелища Негош мгновенно забывает то первое, гармоничное, прелестное прикосновение природы. Сейчас он видит в природе только жестокость и имморализм, дисгармонию, разлад и непокой всех живых существ, бессмысленность их борьбы, а значит, и их жизни. И в этим железных объятиях, в которых его, очевидно, не раз сжимала жизнь, он изрекает свой суровый суд миру сему:

Мир составлен весь из адских распрей

(Горный венец)

ибо что может быть более адским делом, чем война, да такая, у которой нет ни начала, ни конца? Что более похоже на ад, чем этот мир — поле вечного боя всех против всех? А ведь в мире именно так — все воюют со всеми.

в нем душа воюет вечно с телом,

в нем воюет море с берегами,

в нем с теплом воюет вечно холод,

в нем воюет ветер буйный с ветром,

в нем воюет дикий зверь со зверем,

в нем один народ с другим воюет,

человек воюет с человеком,

в нем воюют вечно дни с ночами,

в нем воюют духи с небесами.

Тело стонет под душевной силой,

и душа трепещет зыбко в теле,

стонет море под небесной силой,

небеса трепещут зыбко в море,

и волна волну, поправши, гонит,

обе разбиваются о берег.

В мире нет счастливых, нет довольных,

нет миролюбивых, нет спокойных

Ни одно из созданий природы не чувствует себя целостным и самодостаточным, но ощущает себя набором разрозненных отрывков; каждый мечтает восполнить недостающее у него принадлежащим другому; каждый хочет для себя того, что нужно другому — хочет для себя, а не для другого. Следствие этого — война. Каждый воюет не столько из ненависти к другому, сколько из любви к себе. Никто не воюет ради самой войны — наоборот, все ненавидят войну — но ради добычи, потому что она позволяет на краткий момент иллюзорно возместить нужду и нехватку.

В мире царит ужасная теснота. И это единственный важный casus belli. Никому не достаточно места, то есть никто не считает, что ему достаточно. Никто не может себе дать столько, сколько он хочет, не поссорившись с соседом и не вызвав его на бой. Тесно душе в теле, морю между берегов. Ветры стеснены ветрами и народы народами. Человек теснит человека, волна волну, зима весну. Никто не чувствует себя свободным, всем неудобно, каждого что–то связывает, стесняет и тиранит. И самих тиранов тоже мучают их нужды и скорби. Поэт понимает, что блаженства нет и у тиранов, они точно так же стеснены и связаны. И это наблюдение он выражает своими знаменитыми словами:

Этот мир тиран и для тирана,

что же для души он благородной!

(Горный венец)

Тиран тиранов — именно так Негош характеризует природу, которая для Руссо была наивысшей инстанцией правды и разума. Страх — наилучшее доказательство и самый яркий признак тирании: где тиран, там и страх. А кто поспорит с тем, что все создания природы денно и нощно живут в страхе? Кто не знает о том, что страх переполняет деспота точно так же, как и его подданных?

Каждый там запуган и боится

даже собственной своей же тени.

(Горный венец)

Чем больше силы, тем больше свободы. Именно так и есть в природе. Но нет такой силы, которая не чувствовала бы своей несвободы, своего смертного страха перед превосходящей силой. Лисица легко ловит малых птичек, но со страхом смотрит на орла.

Даже птиц не всех, а только слабых

ловит яркость лисьих глаз блестящих,

на орла ж глядит лиса, скрываясь.

(Горный венец)

Людей страх часто унижает, толкает на недостойные дела, на заискивание перед деспотами, на софистское извращение морали. Потому и говорит владыка Данило:

Часто страх за жизнь грязнит наш образ

(Горный венец)

Но кто избавит природу от страха, если она вся исполнена страхом? Страх и стремление защититься свойственны всем живым тварям. В страхе они рождаются, в страхе живут, в страхе умирают. Жизнь и страх неразлучны, как предмет и его тень. Не только сильнейшие внушают страх — иногда боятся и тех, кто слабее. Бык может испугаться курицы, а лев в страхе отпрянуть перед гусем. У волка шерсть станет дыбом просто от шороха в листве, а у богатыря кровь может застыть в жилах, когда он увидит тень от пня в лунном свете. Страх помогает выжить, но часто и сам приводит к смерти. Этот всеобъемлющий страх, которым преисполнена тварь, — самое мрачное свидетельство против добродетели природы. Природа вливает страх во все свои порождения. Этим страхом она властвует над жизнью от начала и до конца, простирая ужас от горизонта до горизонта. Вся наша судьба — ужас и мрак. Поэт проклинает ту силу, которая это сделала:

Порази, Господь, ту злую силу,

ужасом наполнившую мрачным

горизонт наш и судьбину нашу!

(Луч микрокосма, пер. О.Мраморнова)

Страх перед злом наполняет горечью жизнь каждого, особенно страх смерти, этой «царицы неволи», которая была выпущена из «страшной тени» и отпущена на землю между людьми и другими живыми существами,

в одеянья разные одета,

чтобы трепетом их наполняла

и чинила им опустошенья

(Луч микрокосма, пер. О.Мраморнова)

Но тварь привыкла к страданию, смирилась с меньшим, выносимым злом, находя жалкую радость в том, что ее минуют большие страдания и обойдет большее зло.

Терпим зло из страха горших бедствий!

(Горный венец)

И смерти люди бы ждали не с таким страхом, если бы знали, что она — меньшее зло, чем жизнь. Но неизвестность — одно из наибольших зол.

Терпя зло, всё живое ждет освобождения от зла и надеется на счастливейшую жизнь, не только по ту сторону, но и по эту. Всё живое страждет под ярмом, но живет надеждой на скорое счастье. Счастье, более счастливая жизнь, без войны и напряжения сил, жизнь в мире и довольстве — вот желанная цель всех живущих. И все желают ее достичь еще в этой жизни. Что за иллюзия! Мир и довольство — и эта жизнь! Эта жизнь несовместима с миром и довольством. Это легко мог бы осознать всякий разум, если бы сердце допустило это осознание. Может быть, мир и довольство — то самое, чем, в обыденном понимании, и является счастье — это атрибуты некой другой жизни, некоего неизвестного нам мира, но ни в коем случае — не того, в котором мы рождаемся и живем.

Этот мир — голод и война. Это мир нужд и скорбей, несвободы и «перемен безумных», в котором

нет счастливых, нет довольных,

нет миролюбивых, нет спокойных

(Горный венец)

На нашей планете счастье — вещь неизвестная. Наша земля, которая каждый день облачается в новый убор и постоянно меняет украшения, не имеет на своем «многоцветном лоне» только одного одеяния — того, которое можно было бы назвать источником счастья; среди живых нитей в ее живой светоносной ткани нет даже крошечного волоска, который не был бы омыт слезами и измучен болью. Потому и восклицает поэт в отчаянии:

О земля! ты, матерь миллионов,

счастья сыновьям не посылаешь

(Луч микрокосма, пер. О.Мраморнова)

Совсем другие законы должны были бы властвовать в природе, чтобы она могла сделать своих детей счастливыми. Какие? Мы, люди, не можем это даже придумать. Мы, среди разнообразных тягот и трудов, не можем даже понять существующий порядок вещей, не то что измыслить некий новый!

В существующем порядке вещей, где природа выпускает своих детей на арену биться за хлеб насущный с оружием в руках, — в этом порядке вещей невозможно достичь счастья, как его понимают все живущие: это значило бы обратить в ничто саму цель природы. Ведь природа не хочет мира и довольства — она хочет войны. Ибо только войной она обновляется, только борьбой поддерживается ее вечная юность и красота, только сраженьем она живет. Она не может сделать своих детей счастливыми, так как не может совершить самоубийство.

Значит, полное и незамутненной счастье на этом свете невозможно. Правда, есть в жизни моменты, которые часто называют счастьем; есть мимолетные удовольствия, дающие иллюзию счастья — но то, что приходит потом, помрачает их и наполняют горечью прежнее наслаждение. Ведь вслед за чашей меда приходит пора пить чашу желчи, и сбывается написанное:

Никто еще не пил чаши меда,

не испивши чаши желчи горькой.

(Горный венец)

В мире сем сладость неминуемо сменяется горечью, столь же неизменно, как день ночью. Никто еще не пил сладкого питья без горечи. Может быть, слаще всего бывает от предвкушения, когда только подносишь к устам кубок — а стоит сделать глоток, как приходит разочарование. Прекрасная природа лишь посмеется над глупцом и продолжит свою игру.

Непостоянством своим делает природа для своих творений всякую сладость мнимой, а такое желанное счастье — невозможным. Только пришла радость, но, даже не дождавшись приветственного слова, отправилась дальше своим путем, оставив беднягам, так неутолимо желавшим наслаждения, только разочарование да горечь прощальной чаши. Каждую секунду природа меняет свой вид, каждую секунду меняются и ее творения. Сегодняшний день только похож на вчерашний, но никогда не совпадает с ним полностью. Один и тот же день не выходит дважды на сцену этой мировой драмы. Нельзя вернуть однажды произнесенное слово, нельзя во второй раз увидеть вещь, которую видел однажды. Прошло мгновение — мир изменился, природа сменила свое одеяние. Гераклит сравнивал изменения мира с течением реки: как нельзя дважды войти в одну и ту же реку, так нельзя и дважды увидеть один и тот же мир. И Негош говорил о текучести всего вещественного:

«погледам ли течност стварих,

све то мене удивљава“.

(Ц.П. «Црногорац Богу“.)

вижу ли текучесть мира –

не могу не удивиться

(Отшельник цетиньский, «Черногорец Богу»)

Всё течет, всё меняется. «Променом време означава ход“ (переменой время отмеряет свой ход),

как говорит Воислав Илич.

Перемена служит равно жизни и смерти — умерщвляет жизнь, оживляет смерть. Она — великий первопроходец жизни и смерти, она волшебное оружие природы. Поэт говорит устами игумена Стефана:

То чудные свойства земли нашей,

полной перемен таких безумных.

Вся природа солнечным чистейшим

молоком питается повсюду,

и оно вдруг, превратившись в пламя,

то сжигает, что вчера растило

(Горный венец)

Похожее — в другом месте

«Волна мокра земљени се,

огањ у росу прелива се“.

(Ц.П. «Вечерња Молитва“)

«Волна стремится к земле,

В росу переливается огонь

(Отшельник цетиньский. «Вечерняя молитва»)

И так мы постоянно живем в новом, новорожденном мире. Поэтому глаза никогда не видят и уши никогда не слышат того же самого, что слышали ранее. С новым миром рождаются и новые желания, а старые, неудовлетворенные и неудовлетворимые, вытесняются в дальние, мрачные углы сознания. Желания твари меняются вместе с миром. Рука об руку с этими постоянно меняющимися желаниями идет и боль, потому что перемена — это смерть и рождение, а вдвоем они составляют настоящее средоточие боли. Плач новорожденных смешивается со слезами умирающих и задыхается под роскошным покрывалом природы. Как тело, так и душа всех сотворенных состоит из череды смертей и рождений: одни желания умирают в боли, с болью же рождаются другие; те умирают, не дождавшись насыщения, эти приходят на свет уже голодными. Душа им не хозяйка — наоборот, они тиранят душу, делая ее своим полем боя. Как нельзя обуздать ветер и сдержать волны на море, так нельзя поставить предел желаниям.

Кто безумный ветер обуздает,

кто вздыматься запретит пучине,

кто границу очертит желанью?

(Луч микрокосма, пер. И. Числова)

У всех живущих много желаний, а значит — страданий и мук. Все они стенают под грузом ужасного осознания, что освободит их от этих желаний только смерть. Но как только возникает такой выбор, каждый выберет жить, пусть и распятым на кресте своих страстей, а не умереть, пусть даже в смерти и ждет его свобода. Всем милее рабство у жизни, чем свобода в смерти. И в этом основа жизненной трагедии. Негош говорит об этой трагедии немногословно:

Вопиет земля, безмолвно небо

(Горный венец)

Кого не ошеломит смелость и выразительность этих слов? Г–н Павле Попович ощутил их силу и оценил их по заслугам, поставив их автора в ряд величайших поэтов мира. «Здесь Негош прямо поднялся до небес и коснулся звезд своим поэтическим челом», — утверждает Попович («О «Горном венце»). Да, но перед тем он спустился в тартар и видел его «мерзкое обличье»; до этого плакал он, и молился, и искал правды, как Иов. Искал и не нашел, стучал, но ему не открыли. Тогда почувствовал он — как могла почувствовать только поэтическая душа, — что небо над ним «закрыто» и не слушает «ни слез, ни молитв». Но чувства поэта всегда несут на себе отпечаток универсальности: то, что чувствует вся природа, он претворяет в свои ощущения, а своими чувствами наполняет всю природу. Негош мог ощутить то, что чувствует вся земля; он мог быть олицетворением всякой боли. Он страдал страданиями всей твари. Ему больно было не только от своих скорбей, но и от боли всех земных тварей. Он слышал и понимал малейший вздох, он слышал стенание всей планеты нашей, и только одного не слышал — ответа небес:

Вопиет земля, безмолвно небо