Из кратко изложенного нами учения православной Церкви о благодатности христианского священства несомненно следует, между прочим, что благодать священства неизменно пребывает на лице, которому она сообщена в рукоположении. Это прямой вывод из того общецерковного учения, что «мирянин не терпит вреда от грешно живущего иерея», то есть благодать священства действенна и сообщаем пасомым освящение независимо от личного достоинства ее носителя. И это совершенно доступно нашему пониманию, именно объясняется самым характером или существенным свойством дара священства. Цель при сообщении этого дара – не нравственное усовершенствование того лица, которому этот дар подается в хиротонии, но освящение чрез благодатное служение священника всех пасомых в равной мере с самим пастырем. Священник также нуждается в общецерковных средствах освящения, как и каждый член его паствы. Нет, конечно, и спора, что и на душу носителя этого дара священства благодать последнего может оказывать великое влияние, как и всякое пребывание в Божественной благодати. Но все же цель такого дарования (благодати священства), как бы вне священника, в его пасомых. Это делает ясным для нас, почему отцы Церкви с такою силою отвергали мысль о существовании соответствия между благодатию и действенностью священства и личным совершенством его носителя. Но все сказанное нами до сих пор по вопросу о благодатности священства относится бесспорно к священнику, находящемуся в общении с Церковию и не лишенному последнею своего священного сана. Но возникаем вопрос о том, как мы должны рассматривать вопрос о благодатности священства в том случае, когда известное лицо священного сана «извергается» законною церковною властию из своего сана или даже и вовсе отлучается от Церкви по низложении» На это мы не находим прямого ответа ни в слове Божием, ни в учении вселенской Церкви. Поэтому данный вопрос, быть может, справедливо будет рассматривать, как нерешенный еще окончательно в богословии и потому допускающий сравнительную свободу мнения в его решении, конечно, в пределах материала, представляемого историею Церкви. Правда, возникает прежде всего вопрос о том, нужно ли такое решение» По–видимому, вопрос этот по существу праздный» Ниже мы увидим, что существуют положительный указания Церкви, согласно которым лица, раз лишенные законною Церковною властию своего сана, считаются раз навсегда «изверженными» из последнего и он уже ни в каком случае не может быть им возвращен, а сами изверженные не должны быть допускаемы до священнослужения. И если так, то в виду сказанного нами об особенном назначении благодати священства, как орудия освящения других, представляется излишним, вовсе праздным, задаваться вопросом о том, что́ происходит с благодатию священства в отношении ее к самому лицу бывшего священника: утрачивается ли вовсе этот дар, изглаживается ли благодать священства в нем, или только лишается возможности своего обнаружения, связывается временно, хотя бы то и до конца жизни его носителя. Вопрос, повторяем, по видимости чисто схоластический, не имеющий никакого практического значения. Но так представляется только поверхностному наблюдению; между тем, для жизни Церкви этот вопрос и такое или иное его решение несомненно имеют весьма важное значение. Допустим, что в отношении отдельного священнослужителя, лишенного сана, вопрос о том, изгладилась ли в нем благодать или нет, есть дело только сокрытого от нас суда Самого Бога, дарующего благодать и ведающего сокровенная человеческого сердца. Но кроме этой стороны дела, ясно выдвигается другая, общецерковная. Мы уже говорили о том, что необходимым условием законности иерархии известной Церкви является ее непрерывная преемственность от времен апостольских. Но такая преемственность существует не только в Церкви православной, но и в римском католицизме, в некоторых восточных еретических обществах, у англикан и т. п. Но ведь преемственность иерархии – это передача одним лицом благодатного дара священства другому. Едва ли надо и доказывать, что нельзя передать другому то, чего сам не имеешь. И возникает вопрос большой важности, – как смотреть на еретическую иерархию, имеющую внешние исторические доказательства апостольского преемства своей иерархии» Как смотреть на отношение благодати священства к вероисповеданию священника, находящегося вне общения с Церковию» Ведь раз известное общество отсекается от Церкви; то и пастыри этого общества, как яснее увидим это ниже, необходимо лишаются права священнодействовать в Церкви. Посмотрим же теперь, какая разница будет, если мы в подобном случае признаем благодать священства изгладимою и когда наоборот – неизгладимою. В первом случае бесспорно всякая еретическая (и раскольническая) иерархия не может иметь притязаний на то, чтобы признать за нею значение благодатной и следовательно считать ее действительной иерархией или священством; иерархия еретиков, при таком признании изгладимости благодати священства, в случае уклонения в ересь, должна быть рассматриваема как номинальная, в действительности же лишенная всякого значения. В случае перехода лица известного иерархического общества в Церковь, таинства, совершенный над ним, за исключением быть может крещения, должны быть признаны недействительными и в частности рукоположение должно быть повторено, – или, точнее, впервые совершено по обращении к истинной Церкви. То же самое надо сказать и относительно возможного соединения целой поместной христианской общины с Церковию вселенскою. Здесь точно также все члены бывшей еретической общины должны быть рассматриваемы, как миряне, и их (например, арианские, несторианские, монофизитские и т. п). епископы и пресвитеры – перерукоположены, если Церкви угодно принять их в священном сане.

Теперь, с другой стороны, если признать, что благодать священства по существу неизгладима, то и в отношении еретических обществ, обладающих апостольски – преемственной иерархией, мы должны признать, что их иерархия недействительна лишь потому и до тех пор, пока известная община находится вне союза с вселенской Церковью, но мы были бы невправе отрицать благодатность такой иерархии. В этом последнем случае, очевидно, иерархия еретической Церкви, в случае соединения Церквей, может быть рассматриваема как священноначалие в собственном смысле, и представители ее могут быть приняты в Церковь «в сущем сане», т. е. без повторения рукоположения.

Нам кажется, что этого простого примера достаточно, чтобы видеть громадную практическую важность решить поставленный нами вопрос. Но мы уже сказали, что прямого ответа на него нет в нашем богословии, и потому необходимо обратиться к тем данным, представляемым историей и учением Церкви, которые могут послужить основанием для такого или иного ответа на этот вопрос.

Первое, что́ обращает на себя внимание в церковных законоположениях, относящихся к снятию священного сана, это то, что «извержение» является делом неизменным, то есть, что лишенный сана не может надеяться получить потерянное обратно. Лишенные сана за преступления, противные правилам, называются подверженными «совершенному и всегдашнему извержению из своего чина и в состоянии мирян изгнанными». О них говорится, что такие лица «лишились благодати»[770]. Та же мысль содержится и в 36–м правилеКарфагенского собора, где читаем: «на пресвитеров или диаконов, обличенных в некоем тяжком грехе, неизбежно удаляющем от священнсслужения, не возлагати рук, яко на кающихся, или яко на верных мирян, и не попускати им крестити вновь и восходити на степень клира». В первом каноническом послании св.Василия Великогов третьем правиле этого послания идет речь о наказании «соблудившему» диакону. Св. отец, указывая на то, что миряне, «изверженные от места верных, паки приемлются на место, с которого ниспали », утверждает, что диакону достаточно одного извержения от диаконства, потому, между прочим, что «диакон подвергается наказанию извержения, продолжающемуся навсегда». И в правилахАнтиохийского собораговорится о лишении права священнодействовать «без возможности восстановления в прежний чин»[771]. В приведенных правилах, как не трудно заметить, речь идет о падении клириков в нравственно – практическом отношении, говоря проще – об «извержении» за различного рода преступления. Но подобное этому мы видим и в соборных правилах, относящихся к заблуждающимся в вере еретикам. Существует множество правил, повелевающих «извергать из священного сана клириков, отпавших в ересь или раскол,[772]при чем ясно также открывается из соборных же постановлений, что такие изверженные еретики – клирики лишаются права священнодействовать и преподавать освящение другим. В правилах апостольских положительно утверждается, что крещенные и рукоположенные от еретиков ни верными, ни служителями Церкви быть не могут[773]. Более частные указания по этому вопросу мы находим в постановлениях соборов. Так 19 правилопервого вселенского собораговорит, что «касательно обращающихся к православной Церкви из ереси Павлианской[774]постановлено, – непременно перекрещивать их. Те из них, которые в прошедшее время считались в клире, если окажутся беспорочными и неукоризненными по перекрещении, должны принять рукоположение от епископа православной Церкви; а если при испытании окажутся неспособными, должны быть исключены из клира». Подобным образом в восьмом правилеЛаодикийскогособора постановлено: «обращающихся от так называемой ереси фригов, – хотя бы они и состояли в мнимом их клире и считались за людей весьма великих, – епископам и пресвитерам Церкви оглашать и крестить со всяким тщанием». Здесь можно, пожалуй, заметить, что это определение относится к обществу, которое скорее должно назвать нехристианским, чем еретическим. Но подобный же определения соборов встречаем мы и относительно других еретических общин и их иерархов. Седьмое правиловторого вселенского собораопределяет: «присоединяющихся к православию и к части спасаемых от еретиков принимаем по следующему чиноположению и обычаю. Ариан и Македониян и Савватиан и Новациан – называющих себя чистыми и лучшими, и тетрадитов и аполлинаристов, когда они дают письменные удостоверения и проклинают всякую ересь… принимаем, запечатлевая, то есть, помазуя святым миром, сперва чело, и очи, и ноздри, и уши, и, запечатлевая их, говорим: «печать дара Духа Святого». Естественно думать, что о сохранении клириками всех подобных еретических обществ их степеней не может быть и речи, так как признается действительным только еретическое крещение, как могущее быть совершаемо и мирянами во имя Святой Троицы, учение о Которой не отвергается этими еретиками. Что же касается миропомазания, то, так как оно требовало непременно священнического действования, оно считалось недействительным не по иной причине, как вследствие признания еретической иерархии недействительной»[775].

Приведенный нами до сих пор указания на некоторые церковный правила дают, по–видимому, полное основание утверждать, что лишение сана сопровождалось и отнятием дара благодати (особенно, если буквально понимать 21–е правило VIвселенского собора) и было конечным «извержением» в силу того, что рукоположение в Церкви всегда считалось неповторяемым[776]. Но такой вывод, однако, оказался бы несколько поспешным, так как история Церкви и ее законодательство представляют много случаев совершенно другого порядка, что́ необходимо заставляет нас понимать приведенный правила не в буквальном (VI всел. собора 21 правило особенно) смысле и не приписывать им неограниченного значения. В самом деле, если мы встречаемся в жизни вселенской Церкви с положениями такого рода, что и еретическая иерархия иногда признается обладающею силой сообщать верующим (хотя бы и еретикам) дар благодати и даже самую благодать священства, благодаря чему еретическая иерархия по обращении к Церкви принималась в сущем сане без перерукоположения, то вывод должен быть сделан, конечно, не тот, будто отлучение от Церкви и низвержение клириков – еретиков по правилам лишают последних благодати священства, как бы внешним образом отнимают ее. Хотя в подобных случаях, то есть при оставлении обратившимся еретическим священникам их сана, проявляется высшая любовь Церкви, но однако эта любовь была бы неуместною и незаконною в том случае, если бы не существовало веры в благодатность и еретического священства, если оно примыкает к апостольскому преемству. Правда, Церковь издает распоряжения, воспрещающия возвращение сана лишенным его однажды; но это и понятно: служение священника всегда требует высоких нравственных качеств, и не может быть священником тот, кто, по выражению церковных канонов, «должен врачевать собственную немощь». Это равно применимо как к нетвердым в нравственной жизни, так и в вере: может ли быть учителем истины тот, кто сам отступил от нее» Но все же, иное дело запрещение священнослужения, хотя бы то и конечное, и иное – лишение или отнятие благодати, как чего–то внутренно присущего носителю священного сана. В первом случае, очевидно, во власти самой Церкви заключается возможность восстановления «изверженного» в прежний сан, в виду случаев исключительных (например, при обращении к Церкви от ереси); далее возможна жалоба на неправильное действие законной власти «к бо́льшему собору», о чем речь ниже и т. д. Во втором случае все это было бы невозможно и требовалось бы, как выше сказали мы, перерукоположение. Что представляет нам в подобных случаях жизнь вселенской Церкви».

Что касается прежде всего уклонения в ересь, то мы уже указали канонические правила, повелевающие извергать таких лиц, и даже, согласно постановлению второго вселенского собора, над возвращающимися в Церковь еретиками должно быть совершено миропомазание. И однако мы располагаемы твердыми данными для того утверждения, что иногда иерархические лица и поименованных выше ересей и других позднейших принимались «в сущем сане». Несомненные доказательства этому мы встречаем в истории Церкви в период арианских споров. Так, между прочим, наседьмом вселенском собореотцы его утверждали, что св. Антиохийский епископ Мелетий был хиротонисован арианскими архиереями и однако был признан законным епископом, после того, как, «взошедши на амвон, провозгласил слово: единосущный»[777]. Это соборное свидетельство находится в полном согласии с свидетельствами историков Сократа[778]и Созомена[779]. Подобные примеры были не редки. На том же седьмом вселенском соборе было признано достоверным свидетельство Руфина, что и св. Кирилла Иерусалимского определили на эту кафедру еретические епископы Акакий и Патрофил[780]. Еще решительнее говорилось на этом соборе о св. Анатолие Константинопольском. Здесь было прочитано «из пятой книги церковной истории Феодора Чтеца» следующее: «Диоскор, вопреки духу канонов, дозволяя себе хиротонисание, на Константинопольскую епископию возводит во епископы ее некоего Анатолия… В служении с Диоскором был и Евтихий»[781]. По прочтении этого места, «святейший патриарх Тарасий сказал: что вы скажете об Анатолие, – не был ли он председателем четвертого собора, между тем он хиротонисан нечестивы и Диоскором в присутствии Евтихия» Так и мы принимаем хиротонисанных еретиками»[782]. Мы указали примеры из церковной истории, засвидетельствованные авторитетом вселенского собора. Суждение последнего особенно важно для нас потому, что на этом соборе решался принципиально вопрос о принятии в Церковь еретических иереев» в сущем сане», о чем еще скажем ниже. Здесь же добавим, что и вообще история еретических смут в Церкви, и особенно арианских споров, ясно говорит о таком же принятии в священных степенях лиц, поставленных в еретических обществах, несомненно свидетельствуя этим, что еретики – иерархи не утратили окончательно благодати священства, иначе передать ее другим они не могли бы. Из эпохи арианских споров мы находим и определение соборов, относящееся к данному вопросу. Долговременное господство на востоке арианства естественно имело своим следствием то, что большинство восточных епископов этого времени было поставлено арианскими епископами, и однако никто не оспаривал их достоинства, а только требовалось правоверие. И эта практика Церкви была утверждаема и определениями вселенских соборов.Первый вселенский соборпризнал действительным рукоположение Ликопольского епископа Мелетия, произведшего в Церкви раскол. Интересно при этом отметить, что самому Мелетию, уже раскаявшемуся, собор не возвратил права рукополагать и даже подавать голос при избрании епископов, а лишь «по некоторой снисходительности» сохранять только одно имя своего достоинства»[783]. На этом же первом вселенском соборе сделано общее постановление относительно Новациан. «Касательно присоединяющихся к Кафолической Церкви из тех, которые иногда называют себя чистыми[784], святой и великий собор присудил, чтобы получившие у них рукоположение оставались в клире, как были», и далее указывает чисто внешние отличия этих присоединяющихся к Церкви епископов от православных (что вызывалось возможностью в одном городе оказаться одновременно двум епископам[785].На седьмом вселенском Соборе, читалось это правило, при чем патриарх Тарасий составил вопрос о том, как должно понимать содержащееся в этом правиле выражение, что епископов должно принимать «по возложении на них рук». И на этот вопрос ответил, что «слово рукоположение здесь может быть сказано просто о благословении, а не о хиротонии». И мнение патриарха было принято собором[786]. Такого же взгляда держится и русский Святейший Синод в своем ответном послании Константинопольскому патриарху на окружное послание последнего 1879 года[787].

Подобная же мысль о возможности принятия еретиков – иереев в сущем сане, только в более определенной форме, высказана была отцами иКарфагенского собораотносительно принятия в Церковь Донатистов. Этот собор «ради мира и пользы Церкви» разрешил принимать епископов и вообще клириков в их степенях[788], вопреки определению «бывшего за морем собора»[789].

Мы можем еще указать и одно замечательное явление в истории соборных определений, ясно говорящее о том, что извержение из сана за ересь не имело безусловного значения и не признавалось равносильным отнятию благодати священства.Третий вселенский собор,обстоятельно и с большою силою осуждая Несторианскую ересь, постановил своими правилами[790], что все клирики, держащиеся Несториева учения, «должны быть чуждыми священства и низверженными с своей степени». Соответственно этому третье и пятое правила этого собора говорят о недействительности запрещений и разрешений Несторианских епископов, а седьмое правило утверждает общее положение, что все, которые «дерзнули cлагать иную веру», по сравнению с соборными определениями, «таковые, аще суть епископы или принадлежат к клиру, да будут чужды: епископы – епископства, и клирики – клира». Между тем 95 правилоVI вселенского собораопределяет, что Несториане приемлются в Церковь чрез проклятие ереси и ересиархов, но без повторения миропомазания. Это позволяет сделать тот несомненный и для нас важный вывод, что и Несторианская иерархия признавалась благодатной, если ей усвоялась способность сообщать дары благодати в миропомазании. И в настоящее время Церковь русская признала эту иерархию действительною, когда еще недавно приняла обратившихся к Церкви Несторианских клириков в священном сане без повторения рукоположения. В синодальном же послании от 25 февраля 1903 года, представляющем ответ на послание Константинопольского патриарха, положительно утверждается, что «мы (русская православная Церковь) чтим апостольское преемство латинской иерархии и приходящих к нашей Церкви клириков их принимаем в сущем их сане, подобно тому, как принимаем ариан, коптов, несториан и других, не утративших апостольского преемства»[791].

Можно было бы еще привести примеры из истории Церкви, что еретическая иерархия иногда принималась по раскаянии в сущем сане. Но подобный исторический очерк не входит в задачу нашего исследования, тем более, что на седьмом вселенском соборе подробно разбирались церковный постановления подобного рода, и собор пришел к тому окончательному выводу, что еретическая иерархия может быть принимаема в священном сане, если «не извергает их из священного чина другая причина»[792]. Вообще, и история Церкви, и ее положительные определения с несомненностию свидетельствуют, что Церковь иногда признавала действительность и, следовательно, благодатность еретической иерархии, а иногда не признавала. Нам нет, конечно, нужды подробно иcследовать, чем руководилась Церковь в том или другом случае; Церковь бесспорно в подобных случаях принимала во внимание различный обстоятельства дела. Но несомненно мы имеем право сделать в данном случае тот весьма важный для нас вывод, что низложение за ересь не касалось благодати священства самой в себе, а направлялось против злоупотребления этим даром ко вреду Церкви. Здесь можно усматривать, быть может, как это и делает, например, блаженный Августин в приведенном уже раньше[793]месте его сочинений, аналогию между анафематствованием мирян и низложением клириков. Первые, в период отлучения, бесспорно не могут быть рассматриваемы, как деятельные живые члены Церкви. Если бы они даже и участвовали обманным образом во внешних проявлениях церковной жизни, например, в общецерковной молитве, покаянии и причащении и т. д., то, конечно, все это не делало бы их участниками церковной благодати впредь до нового принятия их в Церковь. Таким образом, дверь во двор овчий, открытая им некогда чрез крещение, оказалась бы закрытою для них на известное, Церкви угодное, время; а затем, по церковному же изволению, вновь открылась бы по силе того же единократного крещения. Подобное можно сказать и относительно благодати священства. Низложенный клирик, если он сверх того еще не анафематствован Церковию, бесспорно также есть лишь простой мирянин в отношении Церкви православной, но лишь до тех пор, пока Церковь не признает его в сущем сане, а такие случаи, как мы уже видели, бывали. И здесь даже мы встречаемся с еще более замечательным фактом: самые действия, совершенные низложенными священниками, Церковь иногда признавала действительными; и это бывало в том случае, когда эти действия совершались над приверженцами ереси (миропомазание и хиротония Несториан), и в том, – когда над православными (поставление православных епископов, например, еретиками–арианами).

То, что́ сказано было до сих пор нами, относится к низверженным за неправоверие. Как же смотреть на низвержение за разного рода преступления против нравственности» Мы уже видели, что общее определение Церкви то, чтобы таких лиц не восстановлять в прежнее достоинство. И это, сказали мы, понятно. Но мы не находим, однако, в этом еще положительного доказательства того, что в подобных случаях совершается отнятие самой благодати священства. Вполне возможно думать, что и в подобных случаях дело касается не благодати по ее существу, а лишь конечного запрещения священнослужителей. И для такого понимания дела мы имеем, хотя и косвенный, но довольно твердые данные, именно в самом судебном процессе низвержения. Пресвитеры и диаконы низвергались судом епископа[794]; епископы же собором[795]. Однако, хотя епископу в первом случае, а собору во втором принадлежало это право низвергать недостойных священнослужителей, но и последним всегда предоставлялась возможность обращений к высшей церковно–судебной инстанции с жалобою на неправильный суд; частнее, низшие священнослужители, низверженные епископом, могли по соборным правилам обратиться с жалобою к митрополиту области или к соседнему епископу; а епископы к большему собору епископов[796]. Чем же оказывается в таком случае низвержение» Епископ или даже собор епископов православно мыслящих низвергают известное лицо. Ясно без доказательств, что их приговор немедленно вступает в силу и отселе клирик изгоняется в число мирян. Но вот он подает жалобу первенствующему в области епископу или же бо́льшему собору. Дело рассматривается вновь, и приговор предшествующей духовно–судебной инстанции или утверждается или отменяется; «епископ же, праведно или неправедно извергший… благодушно сносити должен, да будет иcследование дела, и приговор его или подтвержден будет, или получит исправление»[797]. Ясно само собою, что здесь идет речь о чисто дисциплинарной стороне церковной жизни. Низвержение может быть утверждено или отменено, и обвиняемый восстановлен в прежний чин. Но как, спросим, было бы возможно это, если бы акт низвержения был бы с тем вместе и актом, лишающим благодати» Ведь ошибочное решение вовсе не то же, что́ решение незаконное; оно действительно, так как совершается законною церковною властию, которая, однако, в силу своей ограниченности способна и заблуждаться. Поэтому восстановление высшей инстанцией низверженного судом епископа или собора епископов возможно лишь в том случае, если благодать священства все же пребывает на низложенном; в противном случае нужно новое преподание благодати, новое рукоположение, чего, однако, никогда не бывает и, как мы видели, быть не может в силу определенных церковных законоположений.

Таким образом, окончательный вывод, к какому мы приходим на основании сказанного нами по вопросу о неизгладимости благодати священства, тот, что акт низвержения есть акт дисциплинарный, определяемый канонами Церкви, а не богослужебный и самой благодати в ее внутреннем существе не касается, а лишь имеет целию предотвратить возможность злоупотребления этим благодатным даром. Все это раскрыто нами раньше. Здесь мы позволим себе прибавить, что такое решение вопроса, кроме его согласия с историей и законами Церкви, вполне согласно и с самым духом жизни последней. Церковь только дарует благодатные дары, но никогда их не отнимает. С этой точки зрения соединять с низвержением мысль о каком то внешнем отнятии благодати священства представляется чрезвычайно странным и ничего подобного в жизни Церкви мы не встречаем. Никогда и никого Церковь не лишает раз преподанных ею благ. Самая высшая форма церковного наказания – анафема – и та состоит в отсечении негодного члена Церкви впредь до его покаяния и притом относится, как видно из этого, к будущему, вследствие чего от анафематствованного не «отнимается» благодать крещения, миропомазания и т. д., совершенных над ними в Церкви до грехопадения. Но, быть может, как нередко и говорят, низвержение само по себе не лишает благодати, а лишь констатирует факт ее «погашения» в известном лице. С этой точки зрения благодать как бы постепенно испаряется или потухает в ее недостойном носителе до совершенного исчезновения. Однако, если бы так думала Церковь, то точно также не могло бы быть и речи о восстановлении низверженных. А затем это находится в совершенном противоречии с тою общецерковною верою, что благодать священства не зависит от личного достоинства или недостоинства ее носителя. И это вполне согласно с учением Церкви, уже раньше раскрытым нами, и с требованиями нравственного порядка. Ведь если это возгорание и потухание дара священства относится к действенности самой благодати, то таинство теряет в своей силе тем более, чем ни–же нравственный образ священника. За что же страдают пасомые» И где же здесь граница, определяющая конечное погашение этого благодатного дара священства» Низвержение» Но оно может запоздать, и тысячи верующих останутся лишенными благодати; да и самое низвержение, как мы видели, безусловно решающего значения не имеет. Поэтому мы думаем, что будет более согласно с истиной понимать это возгревание дара священства (и соответственно этому его погашение), о котором говорит Апостол, не в отношении его к действенности благодати в ее существе, но в ее отношении к личности самого священника. Священник – носитель благодати – может возгревать в сердце своем этот дар и он будет для него как бы тем палящим огнем (Иер. XX) , который заставит пастыря всегда живо чувствовать в себе силу, врачующую его духовные немощи и восполняющую слабость его личных сил, благодаря чему он находит в себе силы идти по пути долга своего священнослужения, не воздыхая, но радуясь. Наоборот, соответственно этому, постепенное потушение дара будет ничем иным, как разладом внутреннего существа пастыря с его долгом, тем разладом, который может привести пастыря к смерти духовной. Но это будет явление чисто личное, начинающееся и заканчивающееся в лице самого пастыря, тогда как мы уже неоднократно отмечали, что благодать священства относится не только к лицу ее носителя, но и прежде всего по своей цели и назначению к самой пастве, когда священник является только органом Духа Святого, действующего чрез священника. Быть достойным органом Духа Святого, это долг священника, и в этом случае он не может не чувствовать Его благодатного присутствия в себе, оживляющего и согревающего. Быть недостойным – значит всегда страдать, до потери духовной жизни, от такого сознания своего недостоинства. Но и здесь всегда возможно духовное возрождение при посредстве общецерковного средства – таинства покаяния, конечно, соединенного с внутренним обновлением человека. Мы не подтверждаем высказанной нами мысли о равной действенности благодати священства чрез священнослужение пастырей и в лице достойных и недостойных священников потому, что твердые данные для этого утверждения приведены нами в достаточной полноте раньше в речи о благодатности священства.