Доказав, как нам кажется, всю несостоятельность историко-критических выводов Ницше с точки зрения логики и науки, обратимся теперь к той части его социологии, которая занимается положительным построением. В бесчисленных обращениях, бесподобных по своему сарказму и едкой желчности, указывал он культурному человечеству, каким ононедолжно быть, если не желает погибнуть. Отсюда, по необходимости, вытекала для него обязанность начертить образ идеальных людей, способных с геркулесовой силой сдвинуть с места остановившуюся колесницу цивилизации и перевести её на безопасный путь. Мы имели случай выше заметить его удивительное пристрастие к сильному человеку доисторических времен, руководимому только первобытными инстинктами, к «белокурой бестии». Отсюда мы заключим, что в этом типичном представителе «расы господ», которого можно бы опять вырастить, он увидел свой идеал «Uebermensch»’a, в поисках которого не уставал его Заратустра. Сентиментальные натуры не согласятся, конечно, приписать Ницще такой чудовищной мысли, тем более, что он категорически заявляет, что «обратное развитие, возвращение к прошлому абсолютно невозможны». Но такой сентиментальностью мы оказали бы самому Ницше весьма плохую услугу. «Белокурая бестия» не принадлежит еще, пожалуй, к разряду самого плохого. Возвращение к простоте естественного состояния как такового, т. е. такого, каким оно представляется в своей первобытной форме без благодеяний цивилизации, но зато и без её специфических пороков, — это вопрос, поставленный некогда ребром Руссо, а в новейшее время Толстым с примесью некоторого религиозного оттенка. Вопрос этот лежит все же в границах, правда, самых крайних, но возможных споров. Но есть нечто хуже «белокурой бестии»; эточерная бестия, соединяющая в себе инстинктивную свирепость первобытного человека со злой изобретательностью и утонченными пороками культурного человека. Ей-то, к сожалению, недвусмысленным образом симпатизирует Ницше. «Тип преступника— это тип сильного человека, поставленного в неблагоприятные обстоятельства, это больной сильный человек. Ему недостает дикости, т. е. более свободной и более опасной формы существования, при которой является правом все, что инстинкт сильного человека считает средством обороны» («Gotzendammerung», с. 119). Высшим человеком, чем-то вроде Uebermensch’a в этом смысле является для него Чезаре Борджиа (там же, с. 104). К этому человеку, которым мы привыкли гнушаться, как воплощением дьявола, относится следующий дифирамб: «Действительно, в эпоху Ренессанса имело место неприятное, и вместе с тем полное блеска возрождение классического идеала — оценки всего с точки зрения аристократической… но Иудея тотчас опять восторжествовала благодаря чисто плебейскому контрдвижению (германскому и английскому), известному под именем реформации» («Genealogie der Moral», с. 35 f.).

Среди бесчисленного множества мерзких суждений Ницше это последнее является самым мерзким. Клеймить Лютера, Цвингли и Кальвина именем черни, называть их развратителями человечества и противопоставлять им как идеал Чезаре Борджиа — это самое тонкое литературное легкомыслие, а ведь это, право, немало при нашей чопорной младо-германской литературе.

Дабы читатель не подумал, что эта идиосинкразия по отношению к Чезаре Борджиа коренится в симпатии Ницше к нему лично, а не к его поступкам или, вернее, злодеяниям, мы приведем для сравнения еще следующее место («Genealogie der Moral», с. 167): «Наткнувшись на непобедимый орден ассасинов (т. е. убийц), этот par excellence[788]орден свободомыслящих,низшие чины которого жили в послушании, какого не достиг ни один монашествующий орден, крестоносцы каким-то образом узнали кое-что о том символе и пароле, который составляя тайну высших чинов: “Нет ничего истинного, все позволительно:..”Вот так свобода духа, по которой не верится даже в существование истины».

Основное положение ордена убийц: «нет ничего истинного, все позволительно», которое Ницше прославляет здесь как самое совершенное проявление «свободы духа», и тем самым намекает как на лозунг своего «Uebermensch»’a, — это Чезаре Борджиа, возведенный в систему, это Мефистофель, развитый в отвратительную в своих последовательностях теорию! («Jenseits von Gut und Bose», c. 93). Действительно, если мы соберем вместе все свойства, какие приписывали дьяволу средневековые предания, эти создания народной фантазии, мрачно настроенной благодаря существованию всевозможных пыток, то получим в результате Uebermensch’a Чезаре Борджиа, этот «классический, страшный и вместе полный блеска идеал», как думает Ницше.

Но как произвести таких высокодостойных Uebermensch’eв, признанием которых является освобождение нас от нашей культуры, попавшей на ложный путь? Постепенно выращивая аристократов. «Праву большинства», этому старому «лживому лозунгу» противопоставляет Ницше «страшный и восхитительный лозунг — право меньшинства». Типом такого аристократа, по его мнению, является Наполеон, «этот единственный, поздно родившийся человек, бывший воплощением проблемы высшего идеала» — обратите внимание, какая это проблема, что видно из следующих слов: «Наполеон, этот синтез бесчеловечности и сверхчеловечности» («Genealogie der Moral», с. 36).

Только весьма немногие люди пригодны для такого высшего воспитания. «Надо быть привилегированным, чтобы иметь право на столь высокую привилегию. Все великое, прекрасное не может быть общим достоянием: pulchrum est paucorum hominum[789]. Чем обусловливается падение германской культуры? Тем, что высшее образование, потеряв характер привилегии, стало демократическим, всеобщим, а потому пошлым». Конечно, приходится быть самоучкой, ибо где найти учителя, который мог бы нас вести на высоты аристократического мышления? Сделать это может только собственная философская мысль. Но уже никоим образом не современная германская философия! Ибо «кто из немцев не испытал на себе ту приятную дрожь, какую доставляетумственная легкость» («Genealogie der Moral», с. 64 и 67). Как теперешняя немецкая философия, так и вообще нынеш няя наука не в состоянии руководить этим воспитанием аристократов Uebermensch’eв. И наука является ныне «лучшей союзницей аскетического идеала». Со времен Коперника человек, по его мнению, как бы находится на наклонной плоскости, он удаляется с возрастающей быстротой от центрального положения. Куда? К ничтожеству, к убийственному ощущению своего ничтожества. Но раз ни философия, ни нынешняя наука не дают нам средств для воспитания подобной аристократии, то является вопрос, откуда должны мы черпать воспитательные средства для такого преобразования человечества, чтобы избраннейших его членов настроить на столь аристократический тон? Вместо ответа на этот ближайший, вполне основательный вопрос, мы находим следующее пророчество, как бы предсказание какого-нибудь основателя секты.

«Судя по всем признакам, приближается более мужественная, воинственная эпоха, где опять храбрость станет предметом самого большого почитания!.. Для подготовки этой эпохи необходимы пока многочисленные храбрецы, которые не могут однако возникнуть из ничего, ни, равным образом, из песка и ила теперешней цивилизации и культуры больших городов; необходимы люди, умеющие молчать, уединяться, быть решительными, довольными и непоколебимыми в невидимой своей деятельности; люди, имеющие наклонность искать во всемпрепятствия,чтобы затем ихпреодолевать; люди, которым столь же свойственны веселость, терпение, прямодушие и презрение к большому тщеславию, как и великодушие в победе и снисхождение к маленькому чванству всякого побежденного; люди с независимым и проницательным суждением о всяком победителе и о доле случая во всякой победе и во всякой славе; люди с собственными праздниками, рабочими днями и днями траура; люди, надежные в командовании и привыкшие к этому, но равным образом готовые в случае надобности повиноваться, оставаясь и в том и в другом случае одинаково гордыми, одинаково служащими своему собственному делу; одним словом, нужны люди, более закаленные в опасности, более полезные, более счастливые! Ибо секрет, как пожать возможно больше плодов и как получить от жизни возможно больше наслаждений, заключается в том, чтобыжить среди опасностей.Стройте ваши города у подножия Везувия! посылайте ваши корабли в неисследованные моря! живите в постоянной войне с ближними и самими собой!Вы, познающие, будьте разбойниками и завоевателями, пока еще не можете быть повелителями и владетелями!Скоро пройдет то время, когда вы могли довольствоваться скрытой жизнью подобно пугливым оленям! Наконец-то познание протянет руку к тому, что ему приличествует: оно захочетгосподствоватьивладетьи вы с ним вместе!..»

«Толькоздоровыетелом и душой, гордые, сильные,счастливые, истинные аристократымогут со временем произвестивысшийтип человека. Эта истинная и здоровая аристократия примет с чистой совестью жертву множества людей, которыедля её блага должны быть низведены,как люди несовершенные,к роли рабов и орудий.Их принцип должен заключаться в том, что общество должно существоватьнедля общества, а единственно как фундамент и леса, по которым избранный народ существ мог бы подняться к своим высшим задачам и, вообще, к высшей форме существования; подобным образом на острове Яве вьющееся растение — Sipo Matador, — стремясь к дневному свету, густо обвивает дуб, пока, наконец, высоко над ним не развернет своей верхушки, продолжая все же на него опираться, и не выставит таким образом напоказ своего счастья.Когда-нибудь, в более сильную эпоху, чем наша гнилая, исполненная к себе самой скептицизмом, должен же явиться к нам освободитель, человек, умеющий сильно любить и презирать, обладающий творческим духом, удерживаемый постоянно своей мощной силой от всякого уклонения, одиночество которого будет ложно пониматься толпой как бегство от действительности…Этот человек будущего, который нас освободит как от прежнего идеала, так и от того,что должно было из него вырасти,— от сильного отвращения ко всему, отсутствия воли, нигилизма; который исполнит роль колокольного звона, возвещающего полдень и великое решение, который снова освободит волю, возвратит земле цель, а человеку надежду; этот антихрист и антинигилист, этот победитель божества и ничтожества —должен же он когда-нибудь явиться…»

«Мы должны стать свидетелями и воспитателями, сеятелями будущего, но право это не аристократия, которую вы могли бы купить, подобно торгашам за торгашеское золото, ибо невелика ценность всего, чему есть цена. Не то отнюдь, откуда вы идете, а то, куда вы направляетесь, пусть говорит о вашем величии! Да будет нам отныне честью ваша воля и ваше желание превзойти себя. Аристократия ваша пусть смотритвперед,а не оглядывается! Вы будет изгнаны из краев отцов и праотцов! Любите страну детей ваших: эта любовь будет говорить отныне о вашем благородстве!.. Вашим детям вы должныоказать доброза то, что вы дети отцов ваших: все прошлое вы должны таким образом искупить!» («Fröhliche Wissenschaft», с. 202 f.; «Genealogie der Moral», c. 90; «Jenseits von Gut und Bose», c. 227).

В заключение приведем еще следующие с силой написанные слова, которые мы находим в «Jenseits von Gut und Bose» на с. 237:

«Наконец, наступает счастливое положение; чудовищное напряжение ослабевает; нет уже, быть может, врагов среди соседей, и средства к жизни, даже к наслаждению жизнью, имеются в изобилии. Сразу разрываются принудительные узы старой педагогии, она уже не является более необходимой, обусловливающей быт: продолжать свое существование она может лишь в качестве некоторой роскоши, как удовлетворение вкуса к архаическому. Вариации внезапно выступили на сцену в величайшем обилии и великолепии видоизменения, в виде ли изменений к высшему, утонченному, более редкому, или в виде вырождения, чудовищности,индивид решается уединиться и иметь лишь себя в виду.В этом поворотном пункте исторического хода событий наблюдаются рядом, а иногда вперемешку следующие явления: с одной стороны, чудный, разнообразный рост вверх и вширь, как в девственном лесу, состязание в быстроте роста, начинающеесяв темпе тропической флоры,а с другой —страшная гибель и взаимное уничтожение, которые подобны взрывам диких эгоистических стремлений, направленных друг против друга,борющихся из-за “солнца и света” и не умеющих более почерпнуть ни ограничения, ни воздержания, ни пощады из прежней морали. Сама эта мораль и накопила такую чудовищную массу сил, она-то и натянула лук, который теперь так угрожает, теперь она “пережита”.Достигнут тот опасный, страшный пункт, где для более великой, разнообразной и широкой жизни старая мораль является пережитой; перед нами“индивид”,вынужденный иметь собственное законодательство, собственное искусство и хитрость для самосохранения, самовозвышения, самоосвобождения».

Я не мог удержаться от составления этого небольшого букета из сочинений Ницше по двум причинам: во-первых, эти образы будущего, развернутые перед нами со всем свойственным ему стилистическим искусством, дают нам верное представление о величии Ницше какписателяили, лучше сказать, какпоэта.В этих восторженных изображениях эпохи Uebermensch’a, долженствующей наступить со временем, он проявляет такую грандиозную силу и образность выражения, что более слабые мыслители легко поддаются волшебной силе его речи. Чтобы уличитьискусителя как такового,надо именно показать его с его соблазнительной стороны. Дословно приведенные идеи его об аристократическом «европейце послезавтрашнего дня», которого следует воспитать, показывают нам яснее всего, что мы имеем здесь дело не с философом или социологом, даже вообще не с логически рассуждающим умом, а с пророческими излияниями какого-то основателя секты. А против пророчества логика никогда не была подходящей инстанцией. Или, быть может, следует серьезно рассмотреть, приложим ли воспитательный метод Ницше? Кому и как воспитывать этого «европейца послезавтрашнего дня»? Когда и где должно начать воспитание? Уверены ли мы в его результатах? Допустит ли подобное воспитание современный средний европеец, который не родился духовным аристократом, но зато имеет за собой численное превосходство? Не укоротит ли он скорее на одну лишь голову всякого, кто бы позволил себе быть выше его в духовном отношении на три, положим, головы и дать емупочувствоватьсвое превосходство? Но допустим даже, что теперешний европеец, которому, по мнению Ницше, надо поручить все это дело, был бы так глуп, что стал бы терпеть или даже способствовать возникновению новой аристократии, после того как он насилу разделался со старой — спрашивается, к чему все это? Ведь Ницше сам считает невозможным, чтобы культура пятилась назад, как об этом мечтают реакционные политические партии. «Ничего не поделаешь: мы должны идти вперед, я хотел сказать, подвигаться шаг за шагом в упадке… Можно тормозить это развитие и, тормозя, запрудить, накопить, если можно так выразиться, вырождение и тем сделать это последнее более бурным и внезапным; больше мы ничего не можем сделать» («Gotzendammerung», с. 117).

Сознаваясь в эволюционном миросозерцании и причисляя себя к «физиологам», Ницше таким образом сам дал нам в руки средство разбить критически положительное построение его социологии. Вышеприведенными словами, а подобных можно бы еще присоединить целый ряд к этому, Ницше сам дал, так сказать, свидетельство о смерти позитивной части своей социологии. Если мы должны, по его словам, неудержимо стремиться к нашей гибели, если в крайнем случае это неуклонное течение может быть заторможено, но никак не изменено культом гения, к которому в конце концов приводит его философия, равно как и философия его учителя Шопенгауэра, то мы можем, опираясь на его же собственное признание, сказать, что вырождение человечества, которое он видел в своих поэтических грезах, невыполнимо. В последнем сочинении его («Zarathustra», часть четвертая и последняя, с. 87) невыразимо грустно звучит полное страшного смирения восклицание: «Я сам возложил на себя этот венец смеющихся, венец из роз; я сам освятил свой хохот.Другого человека, достаточно сильного для этого, я не нашел в настоящее время». Теперь для нас понятен один из перлов его выражения, что народ — это не более, как окольный путь, по которому природа приходит к созданию каких-нибудь семи-восьми великих людей. Итак, учение Ницше в своих основах представляется нам, какаристократия гения,первая ошибка этого учения состоит в том, что, согласно ему, предстоит воспитать, или, как любит выражаться Ницше по Дарвину, «произвести» («züchten») породу Uebermensch’eв. Гениев невозможно разводить!

Если поэтому историко-критическая часть его социологии требовала серьезных возражений, то по отношению к позитивной части мы освобождены от этой обязанности. Там надо было еще доказыватьнеосновательностьего выводов. тут он сам в минуту спокойного научного настроения указал наневыполнимостьсвоих видений. А это ведь составляет научный приговор над всей «системой» Ницше. Раз исходная точка и конечная цель одинаково ложны, то и все лежащее между ними не менее ложно. Касательно конечных целей его учения у нас явилась такая масса вопросов, ответить на которые мыслитель по весьма понятным причинам не может, что едва ли нашу критику можно упрекнуть в суровости, если мы в положительных предложениях этого неоцинизма ничего не находим, кроме мистических откровений разыгравшейся фантазии да примирительных громких заключительных глав его социологического романа.

Несмотря на низкопробную философию этого учения, ни один добросовестный социолог не вправе обойти его молчанием. Суть его — освеженные старинные учения, преимущественно цинические, но этот неоцинизм так разукрашен талантливыми, остроумными блестками, способными подкупить людей, и проведен с такой неумолимой, беспощадной последовательностью, отрицающей самые элементарные правила приличия, что для нашей чрезмерно революционной и возбужденной эпохи он кроет в себе опасности, на которые следует обратить внимание.

Я прихожу таким образом к тому, что составляет причину и цель настоящего очерка. У многих читателей мог, конечно, явиться вопрос, зачем столько суровых слов против человека, которого судьба так жестоко осудила на беззащитность? Иные товарищи по профессии, которые еще не познакомились ближе с учением Ницше, могут подумать, что оно заключает в себе столько логических несообразностей и противоречий, что становится слишком безобидным, слишком наивным, чтобы оправдать подобное поведение. Другие, как например, Г. Тюрк, который в своем незавидном, многоречивом памфлете, свидетельствующем о совершенной незрелости автора, дал якобы «клиническое» доказательство, что Ницше является лишь примером «folie raisonnante»[790], могут думать, что сочинения Ницше представляют только патологический интерес для психиатра, но никак не научный для мыслителя.

В ответ плаксивым сентименталистам я должен заметить, что снисхождение к людям из мягкосердечия, когда дело идет о высших благах культуры, осуждается наукой как бессилие, как духовное бесплодие. К такому снисхождению из жалости никто не имел бы отвращения больше самого Ницше. Да, наконец, мои рассуждения направлены против учения, а не против личности философа. Как человек и как писатель, Ницше в такой степени пользуется моими симпатиями, что в этом отношении меня нелегко превзойти даже самым некритическим его поклонникам и подражателям, и потому меня лично сильно раздражают произведения вроде книги Тюрка, где ставится под вопрос вменяемость мыслителя в созданиях его духа — в произведениях писателя, которого этим господам благоугодно помиловать, я чту проблески истинного гения, сбившегося, к большому ущербу человечества, с правильного философского пути. Я, таким образом, ответил зараз и специалистам-философам на вопрос, почему я решился занять явно оппозиционное положение по отношению к Ницше какмыслителю:лишь тот, кто не следит внимательно за произведениями новейшей германской литературы,может не видеть в настоящем свете той опасности, которую представляют идеи Ницше именно для нашего времени.

Положим, что для той крошечной части человечества, которая думает как следует, эти идеи совершенно безопасны, хотя бы потому, что для думающего нет опасных идей. Кто привык оценивать идеи по законам логики, тот не устрашится никаких выводов. Если идеи выведены без логических ошибок, тогда они верны, и мыслитель обязан беспрекословно им подчиниться, если же они построены на ложных заключениях, тогда он заметит их слабость. Опасными могут стать идеи только для широкой массы полуобразованных и вообще малообразованных людей; иногда, впрочем, они могут представлять опасность и для вполне образованных, если последним чужда техника специального философского образования. Когда такие идеи являются перед нами в светлом поэтическом одеянии и в пленяющей риторической форме, как это имеет место в особенности у Ницше, тогда требуется значительная доля энергической работы и специально-философской гибкости ума, чтобы оказать сильное сопротивление соблазнительной заманчивости ослепляющей нас своей внешней формой идеи.

Людям посвященным едва ли нужно доказывать, как мало распространена эта философская техника среди нынешнего поколения образованных людей, воспитанных под влиянием враждебного философии течения; последнее обязано своим началом в 50-х годах точным наукам, однако, теперь, к счастью, начинает исчезать, благодаря трудам таких естествоиспытателей, как Гельмгольц, Дюбуа-Реймон, Геккель, Гекели, Уоллес и др. Если это справедливо по отношению к самым образованным, то тем паче — полуобразованным.

Вот где опасность.В наше время философское образование в большинстве случаев отрывочно и без всякой системы; оно слишком скудно, слишком поверхностно, чтобы могло устоять против соблазнительных афоризмов Ницше. Бросим беглый взгляд на толпу приверженцев мыслителя, которые всего сильнее и продолжительнее находились под ооаянием его слова, на первом плане видим социализм с его застенчивым остроумным органом «Freie Buhne»[791]. В этом кругу восторг перед Ницше положительно стал спортом, несмотря на то, что учитель высказывал следующие, например, мысли: «Бессмысленность рабочего вопроса… в том, что он существует:об известных вещах не спрашивают— это первый императив инстинкта». Ницше жалеет, что из европейского рабочего уже нельзя получить «китайского типа». «Чего желаешь? Если желаешь достигнуть известной цели, то надо желать и средств для этого:если желаешь иметь рабов, то надо быть глупцом, чтобы воспитывать из них господ» («Gotzendammerung», с. 114). Еще более пикантно определяет он свое отношение к «явному зубоскальству псов-анархистов» и к «неповоротливым лже-мудрецам, мечтающим о братстве», именующим себя социалистами и мечтающим о «свободном обществе» («Jenseits von Gut und Bose», c. 125).

Эти самые люди, повторяю, доходят до такого смешения понятий, что упоенные его речью восторженно провозглашают своим знаменоносцем самого решительного своего противника. В социологии нет, действительно, более резкого контраста между социализмом, аристократическим и анархическим индивидуализмом Ницше.

А вот вам и другой пример. Главную армию ницшеанства образует младогерманская натуралистическая школа в беллетристике, которая забавным образом стала клясться именем Золя в тот момент как раз, когда он готов был отречься от натурализма ради своей «кандидатуры в бессмертные». В своем органе «Die Gesellschaft» они выставляют себя «свободными, очень свободными умами» и не прочь при этом разыгрывать роль наследников учителя, «Uebermensch»’eв, «европейцев послезавтрашнего дня». А между тем, учитель этим свободным, очень свободным умам записал в альбом следующие строки: «Все эти бледные атеисты, антихристы, имморалисты, нигилисты, скептики,чахоточные духом (а последнее справедливо по отношению к ним отдельно ли или вместе взятым)… все они еще далеко не свободные умы» («Genealogie der Moral», с. 167).

Однако, несмотря на получение такого грубого пинка, эти «чахоточные умы» обожествляют в истерических порывах Ницше как пророка эпохи «свободных, очень свободных умов», наступлению которой помогает натуралистическая беллетристика. Эти «бесцветные атеисты» ищут того же, что и самые наивные приверженцы церкви: какого-нибудь божества. Но, полагая, что они должны, как очень свободные умы, отрешиться от традиционного Бога, они изготовили себе нового идола— Ницше. Так, один из его последователей решается высказать слова, цитированные нами выше: «Я томился в поисках за новым божеством… я его нашел в лице Фридриха Ницше».

Все это тревожные признаки быстрого распространения путаницы идей, которое пора уже задержать всем призванным по мере их: ил. Так как, к тому же, и Толстой, пользуясь несколько иными, но столь же нелогичными доводами, нападает и подкапывает наши культурные идеалы с той же ненавистью и язвительностью, что и проповедник ниспровержения культуры, Ницше, то сторонникам цивилизации придется, очевидно, серьезно объясниться с проповедниками пресыщения культурой по поводу принципиальных вопросов, пока эта шайка писак, вербующих с барабанным боем сторонников для «идей» этих апостолов, не отравила еще народной души.

Кто задумывался хотя бы над одной проблемой культуры и выяснил себе при этом, как бесконечно медленно и трудно достигается (ноне вынуждается) малейший шаг вперед, как много требуется трудов целых столетий, чтобы одной какой-нибудь хорошей культурной идее доставить если не полное торжество на практике, то хоть всеобщее теоретическое признание, — кто, говорю, выяснил себе все это, тот не будет в состоянии смотреть без негодования, как среди этой культуры, с трудом достигнутой, стараются возобновить не только разбойничий девиз: «Нет ничего истинного, все позволительно», но и облечь его в торжественную мантию глубочайшей философской истины. Особенно при этом знаменательно то, что лозунг Uebermensch’a Ницше не заглушается ироническим смехом всех образованных людей; что, напротив, часть интеллигенции, пресыщенная жизнью до сумасбродства, до безумия опьяненная утонченными пороками больших городов, потерявшая поэтому веру в Бога, нравственность, культуру и — что всего хуже — в саму себя, встретила это учение неистовыми кликами радости!

Этих указаний, составляющих только беглый очерк суровой действительности, дополнить который грубыми, но зато гораздо более убедительными подробностями, мешает мне мое эстетическое чувство, будет, надеюсь, достаточно, чтобы выставить на вид благоразумным людям, как велика опасность, угрожающая нам со стороны этих проповедников пресыщения культурой. Наша эпоха и без того уже чересчур нервно расстроена. Недоставало еще только сомнений относительно всей нашей нравственности и вообще культуры, — ведь это уже слишком для бедной головы среднего образованного человека!

Опасность была бы меньше, если бы можно было вполне хладнокровно исследовать и основательнопереваритьлогическую сторону всех проблем, от которых современный культурный человек отогнаться не может. Но для этого не хватает времени у нашего европейца. Ныне мыслят со скоростью электричества, так сказать, мысленными стенограммами. Соответственно этому и проблемы должны концентрироваться,конденсироваться в одном афоризме,если по ним вообще предстоят прения. Ныне уже не сражаются, как некогда, продуманными теориями, а упрощенным способом — этикетками. Консерватизм, либерализм, антисемитизм, социализм, дарвинизм, индивидуализм, анархизм — вот боевые слова клонящегося к концу столетия. Их произносит большинство людей, не будучи в состоянии, или также не желая отдавать себе отчета в их смысле, значении и важности. Предложите-ка в наше время, в нашуэпоху афоризмов,лозунг Ницше: «Ничего нет истинного, все позволительно»! Это неоциническое изречение, этот «аристократический и анархистский индивидуализм» причинит многочисленным посредственным умам, жадно подстерегающим всякие новые афоризмы, больше зла, чем могут себе представить эгоисты, удовлетворяющиеся своим собственным образованием, и кабинетные ученые, избегающие шума и толкотни общественной жизни.