Ницше как писатель и Ницше как член общества — это две замечательные противоположности. Язык и перо представляли у него всегда удивительный контраст. «Никогда мне еще не приходилось встречать наряду с такой пленящей обходительностью в общественных отношениях столь поразительно противоположной неучтивости в литературных произведениях» — так характеризовал мне личность Ницше один из членов базельского муниципалитета, имевший возможность в течение целого десятилетия наблюдать за ним в университетской и общественной жизни. В гостиных «хорошего общества» он был, что называется, бывалым светским человеком и замечательно приятным собеседником, но стоило лишь ему сесть за письменный стол, как тотчас он превращался положительно в какого-то легендарного драконоборца. В высшей степени деликатный и изысканно вежливый во фрачном костюме, — в халате и с пером в руке он отличался беспощадной кровожадностью и дьявольской злобой.

Уже будучи профессором в Базеле, он издевался самым бесцеремонным образом в написанных тогда афоризмах над Богом и миром; однако базельское общество, в особенности же университетские сферы, ничего еще не подозревали. Его поведение в обществе не отличалось ничем особенным, не говоря уже о каких бы то ни было странностях, так что до появления его сочинений: «Unzeitgemassen Betrachtungen» и «Menschliches Alzumenschliches» в университетских сферах знали о нем не больше того, что он необыкновенно симпатичный профессор и превосходный филолог, испортивший даже свои личные отношения к близким товарищам по профессии, в особенности к педантам, сочинением своим: «Die Geburt der Tragödie aus dem Geiste der Musik» (Leipzig, 1892).

Общее впечатление производил он симпатичное, хотя мужчин ничем особенным не привлекал. Зато он пользовался громадным успехом у женщин, которые баловали его с раннего детства. Родившись 15 октября 1844 года в Рекене близ Люцена, он сразу начал свою жизнь в женском обществе — матери и сестры. Отца своего, бывшего в последнее время пастором в Наумбурге при Заале, он потерял рано. Оля Гансон, один из талантливейших ницшеанцев, приписывает нежный, слишком впечатлительный и несколько женственный характер нашего философа той односторонней предпочтительности, которую последний отдавал общению с интеллигентными, по большей части старшими женщинами. В Базеле, положим, он мог только в скромных размерах удовлетворять этой склонности своего характера, но все-таки и здесь он имел при себе одно время сестру, которая занималась его домашним хозяйством. Но зато в Ницце, Сильс-Мари, Лейпциге и Турине, где он попеременно проживал после полученной в 1879 г. вследствие расстроенного здоровья отставки[767], он был положительно окружен женщинами. В интеллигентных сферах Лейпцига, где, между прочим, Ницше состоял в весьма близких дружеских сношениях с одним из самых известных историков философии, считалось положительно праздником, если когда-либо зимой наш философ, становившийся все более угрюмым, появлялся в обществе. Ему достаточно было показаться, как немедленно вокруг него собирался кружок интеллигентных женщин, с глубокой верой взиравших на него и его добрую философскую звезду.

Это исключительное предпочтение, каким Ницше пользовался у прекрасного пола, имело ту хорошую сторону, что, благодаря ему, внешность его отличалась всегда педантичной опрятностью и изысканным вкусом. В Базеле, например, как передавал мне один из его благодарнейших учеников, он являлся на лекции всегда элегантно одетым, летом в белом цилиндре и, если только позволяла погода, в светлом костюме. Он был приглашен профессором в Базель в 1868 году 24 лет от роду по рекомендации своего учителя Ритшля, еще не имея докторской степени, и проявил в этой должности если не слишком широкую, то, во всяком случае, интенсивную деятельность. Он главным образом старался выбирать из среды посредственных самых талантливых учеников и посвящал им особое внимание. Эти избранные ученики взирали на него с почтительной благодарностью. Один из них, в настоящее время уже выдающийся профессор, слушавший у Ницше в 1873–1874 гг. курсы о «доплатоновской философии» и о «жизни и сочинениях Платона», следующим образом описывает мне свои личные впечатления, относящиеся к тому времени: «Ницше тогда было 28 лет от роду; тем поразительнее нам казалось то искусство, каким он блистал при толковании философии древних. Он говорил медленно, тихо, без всякого пафоса, прерывая свою речь замечательными задумчивыми остановками, называемыми, согласно нашему техническому термину, “Kunstpausen”[768]. Лекции свои он обыкновенно читал из красивой большой тетради, переплетенной в мягкую красную кожу. На педагогических курсах[769]он начал чтение греческой литературы самым трудным — “Эвменидами” Эсхила. Он часто читал нам блестящие лекции о греческой трагедии (его любимом вопросе в то время), о началах греческой философии и т. п., а иногда заставлял кого-нибудь из нас читать лекцию без всякой подготовки или же вслух читать что- нибудь из “Истории Греции” Грота».

Впервые он наделал в Базеле шуму циклом своих лекций в уни- верситском зале об «извращенности современного воспитания». В критической части этих лекций он развивал преимущественно мысли, какие находятся в его «Unzeitgemassen Betrachtungen». Однако, когда ему предстояло в своей последней лекции дать что-нибудь положительное, указать способы улучшения, он предпочел вдруг прекратить лекции, так как всегда робко избегал всякого столкновения с общественным мнением. Это является характерной чертой для двойственности Ницше: будучи в общежитии весьма осторожным и внимательным, за письменным столом он был до дерзости неустрашимым.

Те известия, которые распространялись относительно его положения в армии во время немецко-французской войны, ни на чем не основаны. Он вовсе не был офицером конной артиллерии, как это часто утверждают[770], а был прикомандирован к санитарному отряду, как я достоверно узнал это в кружке его базельских друзей.

Центральное положение Базеля доставляло ему удобную возможность знакомиться со всем лучшим из того, что «произрастало между Парижем и Петербургом» («Was zwischen Paris und Petersburg wachst»), однако свое предпочтение он всегда оказывал выдающимся людям своей второй родины, в особенности же Якову Буркгардту, с которым его соединяла тесная дружба, никогда не слабевшая, несмотря на всю частую изменчивость его настроений и симпатий. Он питал глубокое уважение к обеим цюрихским знаменитостям Готфриду Келлеру и Арнольду Бёклину, которые, по его мнению, прокладывали новые пути для цивилизации Северной Швейцарии. Самая тесная дружба соединяла его также с базельским историком церкви, профессором Овербеком.

Кроме Буркгардта на Ницше оказала большое влияние личность Рихарда Вагнера и сочинения Артура Шопенгауэра. Его первоначальное поклонение Вагнеру доходило до того, что, по его собственным словам из предисловия к посвященному Вагнеру сочинению «Geburt der Tragödie», о чем бы он ни думал, он чувствовал присутствие Вагнера и сообразно этому писал. А впечатление от сочинений Шопенгауэра на него было настолько сильное, что с первых же страниц он почувствовал, с каким вниманием он будет читать каждую строку, взвешивать каждое слово этого автора, не исключая даже тех ошибок, какие будут попадаться.

По-видимому, еще во времена своего отрочества он любил задумываться над вопросом о происхождении нравственных понятий. По крайней мере еще 13 лет, т. е. в возрасте, когда «в душе человека пребывают мысли отчасти о детских играх, отчасти о Боге» («Halb Kinderspiele, halb Gott im Herzen»), он посвятил этому вопросу свой первый детский литературный опыт, где сделал Бога отцом зла («Zur Genealogie der Moral». 2 Aufl., Leipzig, 1892. Предисловие). Сам он относит начало своей сознательной борьбы с господствующим мировоззрением к 1872 г., так как в своем сочинении «Gotzendammerung» (с. 61), появившемся в 1889 г., он говорит, что уже 17 лет борется с притупляющим влиянием современной науки. Он, по-видимому, считает появление своего «Geburt der Tragödie» в 1872 году первым объявлением этой войны. Однако, подобно некоторым другим мыслителям, он подвергается сильной иллюзии относительно времени нарождения своих идей. Быть может, эти идеи, составившие позднее все его «я», уже тогда предчувствовались им смутно. Однако ясные очертания они получили значительно позже. По крайней мере, я не был в состоянии уловить характерных черт философии, а особенно социологии Ницше ни в его «Geburt der Tragödie», ни в «Unzeitgemassen Betrachtungen», ни даже в первом издании «Menschliches Alzumen- schliches». Правда, он остается всегда верен своей оригинальной литературной манере. Львиные когти проглядываются в первых афоризмах, только в «Menschliches Alzumenschliches» он этими когтями лишь слегка теребит нашу цивилизацию, в то время как в позднейших он её беспощадно терзает. Ницше, быть может, прав в том, что афоризмы, написанные зимой 1886–1887 годов в Сорренто и составившие содержание «Menschliches Alzumenschliches», заключают в себе мысли старого происхождения; только он ошибается, полагая, что это те же самые идеи, которые в позднейших сочинениях «выразились лишь в более зрелом, ясном, сильном и полном виде» («Zur Genealogie der Moral», предисловие). Нет,методстал «более зрелым и ясным», сами жеидеине окрепли, но вообще сталидругими.И этому могло содействовать немало сочинение его друга Поля Ре (Paul Ree) «Der Ursprung der moralischen Empfindungen» (Chemnitz, 1877), несмотря на то, что, читая эту книгу, Ницше «при каждом предложении, при каждом выводе» говорил про себя: «нет». Всегда так бывает, — чем больше энергических возражений вызывает в нас какая-нибудь книга, тем сильнее она возбуждает нашу деятельность. По моему убеждению, Поль Ре развязал язык дремлющему в Ницше систематику философии, точно так же, как, наоборот, сочинения Ницше направили мысли его друга Ре по тому пути, который явствует из сочинения последнего «Die Entstehung des Gewissens», появившегося в 1885 г. и игнорированного Ницше, несмотря на их продолжительную дружбу.

В истории человеческой мысли много примеров подтверждает тот факт, что мы впервые овладеваем как следует дремлющей в нас мыслью, когда она просыпается и становится вполне сознательной, благодаря встречным противоречиям. Так, например, Лейбниц, как известно, написал свое ценное философское сочинение «Nouveaux Essais sur l’entendement humain» как возражение на сочинение Локка «Essais concerning human understanding», и притом сперва лишь исключительно для самого себя. Поэтому — si parva licet componere magnis[771]— Ницше, очень вероятно, мог получить от Поля Ре толчок к сознательному и более зрелому восприятию тех идей, которые раньше могли ему мерещиться, в то время как он еще не находил адекватных выражений, могущих их как следует формулировать.

Только сочинения 80-х годов представляют высшую степень в сущности и развитии того, что можно назвать вторым периодом мышления Ницше.

Исходная точка его Immoralismus’a, сознательной «переоценки всех этических ценностей» теперь уже остановилась и никогда уже не упускается из виду. В первом издании своего «Morgenrothe. Gedanken über die Moralischen Vorutheile 1881»[772], равно как и «Die fröhliche Vissenschaft, la gaya szienza 1882», он уже смело объявляет войну господствующей морали, а в «Also Sprach Zarathustra, ein Buch fur Alle und Keinen» (вып. I–III, 1884 и вып. IV, 1891) война эта получает мистический характер. Затем с чудовищной быстротой следуют одно за другим: «Jenseits von Gut und Bose, 1886», самое законченное из его сочинений, «Zur Genealogie der Moral, 1888», систематическое изложение его нравственных принципов, наконец, «Die Gotzendammerung, oder wie man mit dem Hammer philosophirt, 1889»[773], его последнее сочинение, самое объемистое и положительно переполненное блестящими остроумными замечаниями.

В начале 1889 г. почти одновременно с изданием «Gotzendammerung» постигла Ницше та катастрофа, неминуемость которой близкие друзья его предвидели. По-видимому, великим немецким мыслителям редко суждено наслаждаться плодами своих жизненных трудов. Как раз только что появились первые признаки тех страстно желанных для Ницше общеизвестности и признания, как дух его скрылся от нас за страшной завесой, которой не пришлось уже больше подняться. Я упоминаю здесь об этом известном конце, постигшем столь богато одаренную личность и наделавшем столько шума (тактичнее было бы совсем умолчать об этом), лишь в качестве предостережения против отвратительной привычки заключать от болезни философа к достоинству его сочинений. Мне противно пользоваться этим печальным, удручающим явлением как примером в пользу вопроса о «гении и помешательстве», который рассматривается на различные лады еще со времен Аристотеля до Вильгельма Дильтея и Ломброзо. Мною всегда овладевает отвращение, когда приходится читать и слышать грубые толки о «падении Ницше», когда люди, не подверженные опасности лишиться того, чего лишился Ницше, уже потому хотя бы, что им нечего лишаться, пытаются разбирать по косточкам сочинения Ницше и бредят об их патологическом характере. Истинным знатокам Ницше я должен лишь указать на то, что даже последние труды его — предисловие к «Gotzendammerung», отмеченное числом 30 сентября 1888 г., и «Dyonissos Dithyramben», появившееся осенью 1888 г., и присоединенные к последней части «Also Sparch Zarathustra» — так же мало заключают в себе признаков предстоящей уже в скором времени катастрофы, как и любое его произведение 80-х годов. Как раз в своем последнем сочинении: «Gotzendammerung» он стоит на самой высоте своего литературного творчества.

Поскольку я чувствую себя вынужденным энергично бороться против всего мировоззрения Ницше, постольку же я охотно соглашусь с тем, что его произведения даже в тех случаях, когда они неприятно поражают нас своим циническим содержанием,в литературном отношениипринадлежат к самым замечательным и привлекательным, какими только обладает всемирная литература. Если кто ищетлитературногонаслаждения, то найдет его у Ницше в силе его речи, какой не достиг даже Шопенгауэр, в его мастерских сопоставлениях, в силе его воображения, изливающейся неисчерпанным бурным потоком образов и сравнений. Но если кто ищет серьезного философского учения, если кто надеется, что этот неоцинизм в состоянии изменить философию, расслабленную чрезмерным скептицизмом и, увы, все распространяющимся пессимизмом, для того последующие страницы, посвященные исследованию сущности мировоззрения Ницше да будут служить предостерегающей доской с надписью: «Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate»[774].

От внимательного исследователя, который видит поразительно быстрое пульсирование нашей нервной жизни, не может ускользнуть то, что идеи Ницше запускают самые глубокие и крепкие корни там, где почва и без того уже сильно разрыхлена и изрыта. Декаденты нашей молодой немецкой литературы и писатели fin de siecle’я[775]составляют в настоящее время большой генеральный штаб увеличивающейся с каждым днем армии ницшеанцев. Эту замечательно пеструю компанию объединяет одна общая цель превозношения Ницше.

Конечно, весьма отрадно, что в настоящее время повеяло в философии более свежим ветерком. «Век естествознания» до того пресытил человечество массой фактов, что оно теперь жаждет причин. Жаль только, что ветром этим воспользовался для своих парусов прежде всего Ницше, мысли которого носятся по безбрежному морю. Как освежительно могла бы подействовать на наше расслабленное поколение здоровая, антипессимистическая философская реформа, а сколько беды наделает, вероятно, преподнесенный нам Ницше «шопенгауэризм наизнанку».

Конечно, недалекие посредственные умы теория Ницше сможет освободить от того пессимистического кошмара, который в последние годы так подавляюще действовал на всякое мыслительное творчество. Они жадно набросятся на это сумасбродное оптимистическое учение, принимая его за здоровый горный воздух и не замечая, что воздух этот нечист и точно так же наполнен вредными миазмами, только уже другими. Анархистически-аристократическое мировоззрение Ницше не дает никаких видов на то освобождение, которого ждет с радостной надеждой наше революционное поколение; правда, оно счастливо проплывает мимо Харибды — пессимизма, но зато у Сциллы — здравого человеческого рассудка — наверное потерпит крушение.