Вопрос о Феодорите и его учении после его смерти. – Причины ненависти монофизитствующих и Киррскому епископу и их попытки очернить его память. – Усилия против­ников Халкидонского собора и особенно Филоксена Иералольского анафематствовать личность и догматику Феодорита в царствование Анастасия и Юстина. – Эпоха Юстиниана. – Collatio с Северианами в 531 году и господствующее настроение, противное «главам». – Возбу­ждение оригенистами вопроса о Феодоре, Феодорите и Иве. – Первый указ Юстиниана отно­сительно их и вызванные им протесты: письма Понтиана и Фульгенция Ферранда. – Оппо­зиция папы Вигилия, завершившаяся его согласием, – Judicium 547 года. – Защита «глав» Факундом, епископом Гермианским, в сочинении Pro defensione trium capitulorum. – Значение этой апологии в истории споров. – Judicaium папы и новые волнения. – Второй эдикт Юстиниана Ὁμоλογία τῆς πίστεωςи его обвинительные пункты против Феодорита. – Предварительная конференция касательно «глав» и решение перенести дело на вселенское исследование. – Собор 553 года и его отношение к результатам прежних совещаний и определений по спорным вопросам. – Пятое заседание 17-го мая, где были читаны неко­торые выдержки из сочинений Феодорита, и характер его постановления. – Общий резуль­тат соборной деятельности; значение приговора Константинопольских отцов от 2-го июня 553 года. – Мнение папы Вигилия и суждение его преемников: Пелагия II и Григория Вели­кого о Киррском пастыре. – Отзывы Леонтия Византийского и Иоанна Евхаитского. – Феодо­рит – православный учитель Церкви.

«Никогда слава славных не уничтожается со смертью, добродетели не оканчиваются вместе с умершими; а еще более увеличивается доброе мнение о добродетельных с их кончиною, потому что всякая зависть к умер­шим исчезает»: так говорил о Флавиане Константинопольском импера­тор Маркиан в своем указе от 11-го июня 453 года1122. С Феодоритом на первых порах случилось совсем напротив. Отошедший из этого мира православным, он не был признан таковым весьма многими, хотя, конечно, не сделался теперь хуже, чем каким он был в течение всей своей жизни. Север называл егодругим Несторием1123; Яковиты до сих пор проклинают вместе с некоторыми другими и Киррского епис­копа, поставив правилом, чтобы священники произносили ему анафему при своей хиротонии1124. Имя Феодорита долго и ожесточенно терзалось, пока в 553 году не положен был конец всем пререканиям относительно этого пастыря. И понятно, почему произошло именно так. В деятельности почившего было не мало фактов, весьма неприятных для лиц, которые не хотели идти за ним и руководились исключительно принципом: кто не за нас, тот не только против нас, но и враг наш. Это были «евтихиане». Уничтоженные Халкидонским собором и торжественно осужденные в качестве еретиков, они не уступили голосу Церкви, а желали, чтобы последняя подчинилась их требованиям и приняла их узкую догматику. Надежды на это были слабы, и монофизиты стараются достигнуть своей цели иным путем, подвергнув сомнению авторитет вселенского судилища указанием на одобрение им людей якобы еретичествовавших, в роде Феодо­рита. Способ был выбран и легкий и удобный – тем более, что нечестие Киррского епископа представлялось для его противников самоочевиднейшею истиной.

Атака ведется с разных сторон и всевозможными средствами, в числе коих ложь и обманы играли весьма важную роль. Сплетаются самые невероятные басни, на которые только были способны невежествен­ные монофизиты, мнившие себя ревнителями благочестия. Мы знаем, что уже во время разбойничьего собора ходила легенда, будто Феодорит отвергал церковные определения на счет таинства крещения и был чудесно нака­зан за это1125. Чувствуя себя бессильными бороться на открытом поле, «евтихиане» пускаются в темную область саг, где был полный простор выдумывать, что угодно. Если так было в половине пятого столетия, то легко понять, с какою свободой и смелостью повели свою полемику акефалы после смерти Киррского пастыря, когда присоединился еще новый мотив для вражды против него – стремление ослабить значение Халкидонского опре­деления и когда на устах Феодорита лежала печать гробового молчания. Не все перипетии этой интриги известны нам в точности, да они были бы и не интересны, еслибы не вызвали соборного решения касательно личности и учения Киррского епископа. Они обращают наше внимание главным образом потому, что составляют переходные звенья от 451 года к 553, от оправдания к «осуждению» или – вернее – к точнейшему постановлению.

Мы видели, насколько тесно судьба Феодорита была связана с Халкидонским собором, на котором однакоже он не был в ряду первых деятелей. Не имея возможности обвинить Киррского пастыря в прямом и непосредственном участии в существенных решениях, но ненавидя его всею душой, как самого страшного врага своего, монофизитствующие прибегли к иному маневру, чтобы сделать его ответственным за различ­ные мнимые беззакония Халкидонских отцов. Здесь прежде всего высту­пил на сцену вопрос о томосе, служившем знамением православия для Феодорита и его единомышленников, но бывшем камнем соблазна для еретиков. Чтобы устранить этот высокодогматический документ, «евтихиане» старались доказать фальсификацию греческой его версии, принадлежавшей будто бы Киррскому иерарху. Утвердившись в этой мысли, апокрисиарии Алексан­дрийского патриарха Афанасия II (490–496 гг.) в 496 г. подали легатам папы Анастасия II (496 –498 гг.) записку (Iibellus) с просьбой об­щения с Римскою церковью. Тут между прочим значилось, что «перевод­чиками (посланий Льва В.) были те, которые вместе с Феодоритом, епи­скопом Киррским, были тогда последователями Нестория», и потому они внесли в греческий текст не мало и от своих богохульств1126. Это, не­сомненно, явная клевета, поскольку Феодорит, кажется, не знал латин­ского языка1127, а Лев В. ни мало не упрекал его за искажение своего томоса, хотя и знал о неточности греческой передачи1128.

Раз дело было начато, и попытки в этом направлении не прекра­тились. Захария Митилинский (на острове Лесбосе) даже заявлял, что именно Киррский предстоятель «побудил Льва написать послание, которое называется догматическим»1129. Все это показывает, насколько крепко в голове монофизитствующих утвердилась мысль, что Феодорит – причина всех бед­ствий, извратитель веры, добившийся соборного одобрения своих ложных идей. Посему они категорически провозглашали, что несториане хотели иметь Киррского владыку председателем Халкидонских совещаний и что во вся­ком случае там все совершалось по его воле1130. Подобное убеждение еще более укрепляло их в надежде, что лишь только будет анафематствован этот ненавистный им пастырь, и имя Халкидона будет презренным для всех христиан. Принимаются очень энергические меры, которые радушно встречались правительством, в политических интересах заботившимся о примирении религиозных партий. Уже первый преемник Маркиана обращается с запросом о значении Халкидонского собора, узурпатор Василиск (476–477 г.) публикуетἐγκύκλιον, Зеном издает в 482 г. свой несчастныйἑνώτικον: – успеха не было, ибо открытые нападки на Халкидонские определения слишком резко обнаруживали еретические тенденции монофизитов, давали видеть в них людей, думавших устранить своим личным (и для многих – превратным) мнением вселенскую истину. Тогда-то монофизиты начинают выдвигать личности и возбуждают вопрос о «трех главах», в уверенности, что осуждением их они достигнут осуществления самой заветной своей цели.

Для характеристики их замыслов мы имеем чрезвычайно важные отрывки из переписки Иакова Саругского (Jacques de Saroug, Jacob of Sarug) к монахам монастыря Mar Bassus’ и к Павлу Эдесскому1131; эти документы, как догадываются ученые, явились не позднее 473 года1132. Вот что значится в одном из них: «недавно мне попали в руки сочинения (des discours) Диодора, Феодора и Феодорита, – и я увидел, что все они были пропитаны сатанинскою злобой. Посему вместе с Нес­торием я анафематствую и его сотоварищей – Диодора, Феодора и Феодо­рита, ибо для меня очевидно, что все эти еретики, опьяненные желчью древнего змия, разделяют Еммануила на двух сынов, – единородного Сына Божия и сына Девы Марии. В виду этогоя снова повторяю то, что говорил уже давно: я анафематствую Нестория, Евтихия и тех, кто принимает нечестивое учение их; – Диодора, Феодора, Феодорита и всякого, кто читает их книги и держится их воззрений, – кто не испо­ведует, что Бог Слово без мужеского зачатия вступил в Деву, чтобы воплотиться и сделаться сыном Давида и Авраама, по Писанию... Вообще всех тех, которые единого неделимого Христа разделяют на двух сынов и прилагают к Нему числа и имена, одни из коих обо­значают Бога Слова, а другие говорят о воспринятом человеке, – тако­вых Церковь анафематствует»1133. «Произведшие эту (несторианскую) ересь, – читаем далее1134, – суть ученики Симона Мага: Павел Самосатский обучал ей под различными формами, а после него Диодор и Феодор закрепили ее в письмени с искусством и блеском греческой философии; Несторий только истолковал ее и содействовал ее распространению, облекши чарами слова, и, наконец, Феодорит и разделявшие те же самые мнения со всею силой поддерживали их в свое время».

Дойдя до мысли, что Киррский епископ был последним и самым опасным выразителем коварства диавольского, монофизиты не без осно­вания рассчитывали подорвать авторитет Халкидонского православия провоз­глашением еретичества этого пастыря. Стремлениям их благоприятствовало то обстоятельство, что занявший в исходе пятого века трон кесарей Анаста­сий I (491–518 гг.) был явно нерасположен к православным диофизитам вообще и отожествлял их с несторианами. По его инициативе, в 499 году открылся в Константинополе собор, где он убеждал про­изнести анафему, между прочим, и на личность Феодорита, а равно и тех, «которые проповедовали во Христе две отдельные природы и не признавали, что был распят один из Троицы»1135. По этому должно судить, откуда шла интрига против автора «Эраниста». Вождями этого похода были рьяные сторонники евтихианской системы, находившие сочувствие во дворце. Что это факт, – доказательство сего дает нам некто Ксенайя, родом Перс, по положению раб, убежавший от своего господина и после возведенный Пе­тром Антиохийским в звание Иерапольского митрополита под греческим именем Филоксена1136. Скоро, благодаря своему пронырству, он выдвинулся вперед, сделался очень видною особой и принял самое горячее участие в развитии вопроса о «трех главах». В 499 г. он был уже в столице империи вместе с Флавианом Антиохийским. Хотя, невидимому, предло­жение Анастасия и было отвергнуто, однакоже несомненно, что Филоксен, сочувствуя планам государя, усердно агитировал против Феодорита. Ра­зумеем его послание к монахам Tell-Ada, появившееся в конце пятого сто­летия. Этот памятник может служить точным выражением взглядов всего монофизитствующего лагеря, ополчившегося на славного Киррского пастыря. «Феодорит, – писал Филоксен1137, – покрыл поношениями распятого Сына Божия, когда он говорил: «как сделался смертным Тот, Кто дает жизнь, или как воскрешает тот, кто предан смерти? Страдал не Бог, а человек, которого Он воспринял между нами». Феодорит говорил еще: «страдания принадлежат человеку, который страдателен; бесстрастный же выше всякого страдания. Страдал лишь зрак раба; потому-то Он (Христос) и говорил: зачем ищете убить Меня (ср. Ин. 8, 40)?» В другом месте он говорить: «страдал не Бог, а человек, которого Бог воспринял между нами. Итак, когда мы пользуемся словомвопло­щение, мы покланяемся, как одному Сыну, и Тому, Кто воспринял, и тому, кто воспринят, различая естества. Это одно лице – подобно тому, как и Спаситель говорил о муже и жене: они уже не двое, но одна плоть (Мф. 19, 6). Равным образом, рассуждая о соединении, мы гово­рим, что не двое, но одна плоть. Как двойство мужа и жены не пре­пятствует называть их одною плотью, – точно так же и двойство естеств не препятствует единству личности. Когда мы различаем природы, то не говорим о сущности1138без лица, ибо природа Сына человеческого столь же совершенна, как и Его лице (partsoupa, resona). То же самое и по отношению к божеству. Но если мы обращаем внимание на связь (двух природ), то говорим уже, что одно лице. Напротив, когда мы различаем две природы, мы называем совершенным лице Сына человеческого и со­вершенным лице Сына Божия». Наконец Феодорит говорил: «Фома ося­зал того, который воскрес, и поклонялся Тому, Кто воскресил"".

Филоксен намеренно подбирает наиболее резкие места, нимало не исследуя их со стороны подлинности1139, – только бы ему обратить Киррского пастыря в несторианина. Совершается это, конечно, не в интересах правды, не для уяснения христологии цитируемого автора; тут скрывается глу­бокий мотив, выдающий истинные намерения монофизитствующих. Иерапольский митрополит сам обнаружил это, разразившись неистовою филиппикой против Халкидонского собора. Повторяя усвояемое императору Феодосию II из­речение, он спрашивает: «если нужно осудить (значит, – и отвергнуть, признать незаконным) низложение Феодорита, то почему не осудить и низ­ложение Нестория?»1140. Для Филоксена оба эти лица были, несомненно, тоже­ственны до последней черты: посему, полагал он, первый не мог быть оправдана, в Халкидоне, коль скоро анафематствован второй. Здесь в полной силе сказалось роковое значение отмеченных нами выше особенностей заседания 26-го октября 451 года. Феодорит был принят тогда собором, но под условием анафемы Несторию, что могло иметь место и по отно­шению к человеку, всю жизнь ходившему во мраке заблуждения. Насколько искренно было сделано это, – акты не показывают прямо, а монофизитствующих трудно было запугать крайностью результатов, которые выте­кали из их воззрений на Халкидонские деяния. Они даже били на подоб­ные исключительные выводы, чтобы подорвать значение Халкидонского собора. «Последний одобрил учение Феодорита, между тем он проповедовал со­вершенно согласно с Несторием, следовательно и сам не отличался вы­сокою догматическою чистотой»: таково заключение Филоксена.

Став на такую точку зрения, этот епископ-монофизит старался привле­кать и других к союзу с собой, что, при его энергии и широких связях, ему и удалось вполне в век мелких характеров, способных проклятого ими чтить, как отца, по истечении года. Ревностный Перс склонял в свою пользу и влиятельных иерархов с неумолимостью истого фанатика. Его виды осо­бенно наглядно обрисовались в отношениях к Флавиану Антиохийскому, обвиненному в несторианстве. Патриарх отразил этот удар, но не сми­рил Филоксена. «Он, – сообщали Палестинские монахи Алкисону (епископу Никопольскому, митрополиту Эпирскому, † 516 г.), – стал указывать на Диоскора (Диодора?), Феодора, Феодорита... и других. Если не предашь, – говорил Ксенайя, – анафеме всех их, как единомышленников Нестория, то ты несторианин, хотя бы тысячу раз изрекал анафему Несторию и его мудрствованию. Флавиан долго не соглашался, но наконец уступил вздорчивости своих противников»: на местном соборе 509 года он анафематствовал означенных лиц и отослал письмо к царю. «Ксенайя не удовольствовался и этим, а начал требовать от Флавиана другой ана­фемы самому собору и тем, которые допускают два естества в Госпо­де»1141. Замечательный переход: от Нестория к Феодориту, от него ко всему собранию Халкидонских отцов, как бы потому, что, осудив этого пастыря, нельзя было не отвергнуть и авторитет принявших его иерар­хов. С этою же мыслию были сделаны такие предложения Илие Иерусалим­скому и Македонию Константинопольскому. Что отвечал последний, – мы не знаем, но, кажется, последовал отказ, ибо ревностный диофизит попла­тился ссылкой1142. Илия поступил иначе. От себя лично он произнес анафему не только некоторым покойным деятелям, но и всему Халкидонскому собору. Имени Феодорита в известии Феодора Чтеца не сохрани­лось1143, хотя едвали можно думать, что Иерусалимский предстоятель поща­дил его.

Все эти частные попытки были торжественно подтверждены в Сидоне, куда, по приказу Анастасия († 9–11 июля 518 г.), явилось до 80 епи­скопов. Православие было признано нечестием, защитники его удалены, а их кафедры заняли монофизиты1144. Еретики победили, но не успокоились. Усиленная агитация развивалась повсюду в течение всего царствования этого императора и захватывала собою всех без изъятия и особенно непросве­щенную чернь и невежественных из монахов, которые производили страш­ные неистовства1145.

Заявить оппозицию никто не решался, а враги не жалели талантов и не разбирались в средствах, чтобы деморализировать христианский мир. Халкидонский собор падал в своем значении, вместе с ним подвер­гался горькой участи и Феодорит. Насколько далеко зашло дело, – обнару­жилось при преемнике Анастасия, Юстине I (518–527 гг.): в своем эдикте на имя военачальника «Востока» Ипатия, от 7-го августа 520 года, он кон­статирует тот факт, что «Феодорит всюду обвиняется за заблуждение в вере»1146.

Такое несправедливое отношение к памяти почившего иерарха не могло не вызвать протеста, который обыкновенно проявляется в тем более резкой форме, чем менее дают свободы честному слову. Киррский па­стырь был слишком велик, чтобы не оставить после себя почитате­лей, – и таковых было много везде, преимущественно в Кирре, благо­говейно преклонявшемся пред славным именем своего почившего пред­стоятеля. И вот, когда жестокая анафема гремела в разных углах греко-римской империи, два Киррских клирика – пресвитер и защитник Андроник и диакон Георгий, – взявши изображение Феодорита, поставили его на колесницу и устроили процессию с пением псалмов. Кафедра тогда была праздна. Назначенный вскоре после этого происшествия Сергий вполне разделял симпатии подчиненных и учредил особое празднество в честь своего знаменитого предшественника1147.

Какой смысл имело это событие, – положительно сказать нельзя. Про­тивники, конечно, приписывали виновникам этих демонстраций несторианские воззрения и не стеснились подпустить нужное им количество черных красок. Но, вероятно, в противовес общему предубеждению против Фео­дорита, в Кирре думали выразить свое почтение, к нему и с этою целью придали всем церемониям религиозный характер. Вся Евфратисия была солидарна с Киррскими гражданами.

Протест не привел ни к чему, кроме наказания неумевших скры­вать свое уважение к людям, его достойным. Уже Юстин I назвал их «погрешившими против истинной и непорочной веры»1148. Понятно, что за советники стояли за спиною государя, нашептывая ему, что похвала Феодо­риту равняется измене православию.

Враги Халкидонского собора шли твердым шагом, успех венчал их темные происки. Еще больший простор открылся для них, когда в 527 году бразды правления государством взял в свои руки Юстиниан. Лично нерасположенный руководствоваться притязаниями «евтихиан», он усердно служил их интересам1149, в чем ревностно помогала ему и его супруга Феодора, горячая монофизитка. Он чувствовал наступавшее одряхление империи, – чувствовал, что это тело, где мало духа жизни, и потому невольно оказался рабом униальной политики, наследовав традиции своих предше­ственников. Он стремился слить воедино совершенно несродные элементы и, естественно, должен был принуждать к непозволительным жертвам и правоверных и их антагонистов. К сожалению, почва для примирения была выбрана самая неудобная. Юстиниан на троне кесарей и в царской порфире хотел подражать св. Кириллу, не будучи равным ему по силе богословского гения. Признав в себе достоинства первостепенного бого­слова, он стал сводить государственные расчеты к религиозным, чтобы удовлетворить и тем и другим, тогда как теперь они были диаметрально про­тивоположны между собою. И вот, лишь только требование политики встретило себе непреодолимое препятствие в религиозных несогласиях, Юстиниан начинает лавировать между обеими партиями, добиваясь взаимных уступок.

Так, уже в 531 году был назначен богословский диспут между крайними выразителями монофизитской догматики, Северианами, и православ­ными диофизитами. Collatio происходило в одной из зал дворца в при­сутствии гражданского чиновника (magister officii) Стратегия, представлявшего особу императора. На стороне православных было пять епископов, но все рассуждения вел собственно Ипатий Эфесский, человек весьма обра­зованный и ловкий диалектик. Еретики, в числе шести членов-епископов, заявили, что Евтихия считают нечестивым, даже начальником ереси, а Диоскора последователем апостольских догматов, и не принимают Халкидонского собора потому, что тот, – в противоречие св. Кириллу и дру­гим отцам, – провозгласил во Христе два естества после соединения. Опровергнутые на всех пунктах, спорщики (contradicentes) на втором заседании лукаво заметили, что ведь «Ива и Феодорит ради правой веры приняты собором и ради правой веры читаются в священных дипти­хах». Ипатий разъясняет, что это сделано было во внимание к их правомыслию, поскольку они прокляли Нестория. Еретики возражают: «Фео­дорит анафематствовал коварно, неискренно (per dolum), ибо, исполнив это (по необходимости), он сказал: Valete (σώζεσθαι)». Ипатий отвечает: «Что же отсюда? Евсевий Никомидийский, Феогний Никейский и не­которые иные с ними фальшиво (ficte) подписались на самом Никейском соборе, но после этого, открыто следуя Арию, опустошали Церковь и из­гнали святых отцов наших – Евстафия Антиохийскаго, Афанасия Александрийского и Павла Константинопольского: разве из-за них мы не должны принимать святого Никейского собора или поминать его в священных диптихах? Да не будет! Мы же, не как защитники Феодорита, говорили и будем говорить свое, но по причине истины и ради святого собора, ко­торый его справедливо принял. Он хотел принести некоторое удовлетворение; ему не позволили вследствие предубежденных и соблазнявшихся им. Видя, что его удовлетворение не принимается, он к анафеме Несторию и Евтихию присоединил: Valetе (Volens – Theodoretus – satisfarere quemadmodum saperet; nec tamen permistus est popter anticipatos quosdam atque in eo scandalizalos, postquam vidit non suscepi satisfactionem suam, anathematizans Nestorium et Entychen addidit: Valete). Зачем он сказал это Valete, он показал ранее словами: «я пришел не с целью добиться ка­федры или епископства, но чтобы убедить, как я верую; посему, согласно вашему приказанию, анафематствую и желаю вам здравствовать». Отсюда: ни святой собор, ни славнейшие судьи не сочли эту речь за оскорбление, верно зная, что еще прежде он примирился с блаженным Кириллом, который был обижен им в возражениях против двенадцати глав». Еретики требуют доказательств, и Ипатий Эфесский в подтверждение своей мысли ссылается на посланиеΕὐφραινέσθωσαν, а те оппонируют, что это попытка совершенно безумная. «Мы, – продолжает Ипатий, – признаем, что это письмо было отправлено к целому собору восточному. Блаж. Кирилл, снисходя к самому Иоанну и тем, которые были с ним в Эфесе и оскорбили его осуждением, тем более оказал снисхождение погрешившим против него только словом. Это мы нашли и в письмах), Феодорита к Диоскору, потому что (по ним) он во второй раз (дважды?) подписал то, что было составлено против Нестория. И когда блаж. Кирилл послал в Антиохию книги против Юлиана или(и) аномнеев (собственноπερί τοῦ ἀποπομπαίου, т. е. о козле отпущения), он просил блаж. Иоанна пока­зать их знаменитым восточным учителям. По предъявлении их, Фео­дорит писал ему (Кириллу), и Кирилл свидетельствовал ему свое рас­положение и уважение (diligentiam et affectum). Он получил от него два такие почтительные письма, которые и хранились у него, а в них не было никакого порицания. Впрочем, хотя и столько и так было писано и говорено, святой собор Халкидонский не иначе принял его (Киррского епископа), как тот пред лицем всех ясно анафематствовал Нестория и все его положения». «Итак, – заключает Ипатий после собеседования об Эдесском пастыре, – в Халкидоне касательно Ивы и Феодорита дей­ствовали (agit, нужно egit?) с большею осторожностью и основательностью, чем блаж. Кирилл», поелику последний «довольствовался простым согла­сием на осуждение Нестория и поставление блаж. Максимиана» (Константи­нопольского)1150.

Этот диспут, кажется, не имел благодетельных последствий. В ответах Ипатия было много неясного; самый вопрос, как понимать оправ­дание Киррского епископа в 451 году, остался без удовлетворительного разрешения. Доказано было, конечно, что св. Кирилл сносился с Феодо­ритом, как авторитетным православным догматистом и компетентным литературным критиком, и что собор поступал по его примеру, но это еще более разжигало страсти монофизитов, поселяя в них твердую уве­ренность, что, достигнув осуждения Киррского пастыря, они поставят диофизитов в безвыходное противоречие с самими собою. В атом отно­шении весьма характерный рассказ сообщает Леонтий Византийский. Монофизитствующие «упрекают нас, – пишет он1151, – зачем мы осуждаем Феодорита и Иву? Они (по словам их) были люди хорошие или дурные. Если хорошие: зачем анафематствуете их? Если дурные: почему они при­няты собором? Если вы анафематствуете их, как дурных: почему не делаете того же и касательно Халкидонского собора, который принял их и который вы признаете?»

В такой надежде еретики продолжали строить ковы, нашедши себе вну­шительную поддержку в лице императрицы. Не имея никакой подготовки, Феодора вздумала богословствовать и оказалась рьяною защитницей претен­зий монофизитов. Чрез нее-то последние направили свои козни против Рима, который ранее был недоступен для угроз и не поддавался на искушения1152. В Константинополе был тогда папский респонсалий, обра­тивший на себя внимание еретиков своею способностью жертвовать убежде­ниями ради внешних выгод. Феодора пообещала Вигилию Римскую кафедру под условием проклятия некоторых лиц; тот согласился и дал письмо на имя Феодосия Александрийского, Анфима Константинопольского и Севера Антиохийского1153. Документ должен был храниться пока в секрете, «чтобы, – как замечает Вигилий, – он мог легче совершить и исполнить то, что начал». Очевидно, уже в конце 40-х годов шестого века1154за­мыслы монофизитствующих сложились в определенный план похода про­тив «трех глав» и – вместе – Халкидонского собора1155. Приводим наиболее существенные места этого послания, показывающие взгляды готовой к бою, но еще действующей подпольным путем, партии. «Мы, – писал Вигилий, – исповедуемне два естества воХристе, но единого Сына, единого Христа, единого Господа, состоящегоиздвух естеств». Выходя из этого поло­жения, автор осуждает диофизитов, разделяющих чудеса и страдания по природам и отвергающих, что «сам Бог Слово распят», и в заклю­чение провозглашает: «итак, мы анафематствуем Павла Самосатского, Дио­скора (Диодора?), Феодора, Феодорита и всех, которые чтили или чтят их воззрения» (statuta)1156.

Столь грозный приговор мотивируется исключительно тем, что обви­няемые не монофизиты. Ясно, из каких источников вытекали подобные нападения и кто был вдохновителем непостоянного Вигилия. Это, правда, один факт, но за ним скрывается многое, чего мы не знаем. Вигилий был, кажется, последнею жертвой, – и весь «Восток» был достаточно на­электризован, чтобы вспыхнуть мятежом в нужную для врагов Церкви минуту. Имя Феодорита было унижено до крайней степени, и его ученые творения, наряду с письмами Ивы и Феодором Мопсуэстийским с его со­чинениями, должны были проклинать все епископы при своем посвящении1157.

Вопрос о «трех главах» уже назрел, но выдвинули его на сцену люди, не питавшие к ним особенной ненависти. Это были Домициан Анкирский и Феодор Аскида, предстоятель Кесарие-Каппадокийский, выступив­шие по следующему поводу. Приютившийся в Палестине оригенизм находил себе жарких противников, которые представили папскому респонсалию, диакону Пелагию, выдержки из трудов Александрийского учителя с просьбой возбудить против него Юстиниана. Так и было сделано. На соборе 543 года, при патриархе Минне, Ориген был осужден, как еретик, согласно и в духе императорского эдикта1158. Оригенисты взволновались и постара­лись предотвратить грозную опасность. Один из ревностнейших поклон­ников талантов Александрийского богослова (defensor acerrimus) и именно Феодор Аскида решился «смутить Церковь каким-либо замешательством»1159, чтобы направить умы всех в иную сторону и отвлечь внимание от Оригена. Задумываться над средствами долго не пришлось; были слишком явные знамения, что уместно предложить императору заняться «главами» в видах воссоединения акефалов. Не без тайного намерения отомстить Мопсуэстийскому пастырю за его полемику против Оригена1160, Аскида до­кладывал Юстиниану, что монофизитствуюицие «недовольны Халкидонским собором за то, что он принял похвалы Феодору, а письмо Ивы, которое во всем признается несторианским, сам собор своим судом провозгла­сил православным. Если они будут анафематствованы, собор в полной мере будет принят ими». Коварный советник не забыл польстить само­любию государя, говоря: «без труда со стороны вашего благочестия вы присоедините их к кафолической Церкви к радости последней, стяжав себе вечную похвалу»1161. Юстиниан тем охотнее согласился на этот проект, что он был серьезно озабочен мыслию о примирении партий и «писал в защиту Халкидонского собора против акефалов»1162.

Так люди, «под именем христиан следовавшие языческому учению Ориге­на», подали «желанный повод» (desideratam occasionem) для «беспокойного и неразумного духа еретиков»1163. Противники Халкидонского собора исполнили остальное и, взяв под свою опеку Юстиниана, начали диктовать ему указ против «трех глав»1164. С постепенным изменением редакции суровость тона все более и более возвышалась, пока не была доведена до надлежащей строгости1165. Наконец, в 544 году1166эдикт, из первоначального краткого определения разросшийся в целый богословский трактат1167, был обна­родован во всеобщее сведение и исполнение. Подлинный текст указа до нас не сохранился, по, сколько можно судить по письму Понтиана, в начале было исповедание веры и затем, в качестве заключения, были приложены сжатые формулы с анафемою «главам»1168. Что собственно го­ворилось против Феодорита, мы в подробности не знаем, хотя и несомнен­но, что эдикт его касался1169. Самым важнейшим пунктом было уверение в его несторианстве, что будто бы ясно выражали и Халкидонские отцы1170. Положение это аргументировалось указанием на то, что Киррский епископ 1) составлял сочинения против св. Кирилла1171и 2) резко порицал Эфесский собор1172. Естественно возникает вопрос: не заслуживают ли одной участи с Феодоритом и одобрившие его Халкидонские отцы? Юсти­ниан, повидимому, побивал сам себя и, чтобы привести средства в за­конное соответствие с целью, он был принужден заявить, что и Феодо­рит и Ива не присутствовали па Халкидонских заседаниях, имеющих догматическое значение: они яко бы были призваны туда лишь после суда над Евтихием и Диоскором, после составления вероизложения и анафематствования ересиархов1173.

Пред нами новая фаза в развитии процесса против покойного Киррского пастыря: порицая некоторые его труды, Юстиниан оставляет неприко­сновенною его личность, как кажется, в том убеждении, что закоренелый грешник все-же раскаялся и в 451 году обратился на путь истины.

Возревновав о благочестии, император не мог допустить, чтобы его слово было пустою фразой, и принуждал всех к подписи эдикта, а за отказ посылал в изгнание1174. Пред столь внушительным побуждением устояли очень не многие. Минна Константинопольский сначала воспротивился, но потом выразил согласие под условием, если указ будет одобрен папой1175, и в свою очередь склонял на свою сторону других епископов, которые вручали ему записи для передачи Вигилию1176. Зоил Александрийский (542–551 гг.), Ефрем Антиохийский (527–545 гг.) и Петр Иерусалимский (524–544 гг.) сделали тоже после угроз низложением1177. Более реши­тельно заявили свой протест папский респонсалий Стефан и епископ Ми­ланский Даций, прервав общение с Минной1178. Африка, Сардиния, Эллада и Иллирик высказались в пользу «глав»1179.

Какие побуждения руководили недовольными, какие взгляды господ­ствовали среди них? – это отчасти раскрывают нам два документа, появившиеся в эпоху до 553 года. Сюда принадлежит прежде всего письмо Понтиана, который, прочитав указ, отправляет краткое по­слание Юстиниану. Епископ Карфагенский прямо говорит, что подлин­ные сочинения Феодора, Феодорита и Ивы еще не дошли до Африки (dicta – capitulorum – ad nos usque nunc minime pervenerunt), и потому ограничивается самыми общими мыслями. По его мнению, еслибы даже и нашлось в самых трудах что-нибудь несовпадающее с regula fidei, следует отвергнуть это, не простирая осуждения на авторов, по­скольку они лишены возможности исправиться и пребывают пред престо­лом Бога, Которому и нужно предоставить судьбу почивших. Затем Понтиан выражает опасение, чтобы анафемой «главам» не дать простора развитию и процветанию евтихианской ереси. Наконец, вообще указ необходимо отменить в видах церковного мира, к какому он будто бы стремится, потому что ради мертвых придется встретить оппозицию живых1180. – Другой памятник представляет ответ диакона Карфагенского Фульгенция Ферранда на запрос равных ему по положению Римских клириков Пелагия и Ана­толия1181. Здесь упоминается лишь о письме Ивы, но защита относится и к остальным «главам», ибо думает опровергнуть эдикт по всем пунктам. Фульгенций доказывает, что мы не в праве изменять определения собора, поелику они занимают второе место после канонических книг св. Пи­сания. По этому самому, признав требующею исправлений хотя малейшую часть постановлений Халкидонских отцов, мы тем самым делаем по­дозрительною всю их деятельность в полном объеме. Колеблется авто­ритет не только Халкидонского собора, но и всех прочих, – и зачем? Чтобы осудить мертвых, которые уже не подчинены суду людей. Еще менее можно одобрить политику принуждений, так как частное мнение ни в каком случае не может претендовать на непогрешимость, абсолютную правоту, что принадлежит единственно и исключительно Слову Божию1182.

Полемика была слишком неубедительна, поскольку важнейшие стороны эдикта – и именно фактическая его часть – не были затронуты. Как бы то ни было, император понял, что Запад ускользает из-под его власти, и в 545 году потребовал к себе Вигилия1183. Во время своего продолжи­тельного путешествия папа отовсюду получал заявления неудовольствия эдик­том и с дороги послал письмо к Минне, о котором глухо упоминает Факун в Pro defensione trium capitulorum1184и незначительные отрывки которого приводит в Liber contra Mocianum scholasticum. Римский перво­священник просит адресата отличать мир небесный от земного и хра­нить первый так, чтобы его не вытеснял и не уничтожал последний1185. Намекая этим, что Юстиниан своею политикой нарушает интересы рели­гии, Вигилий становится, таким образом, в неприязненное отношение к правительственному мероприятию.

С такими намерениями он прибыл в Константинополь в начале 547 года1186и произнес против Минны отлучение на четыре месяца1187, а равно и против тех, которые подкрепили эдикт1188. Впрочем, слабо­характерный папа не выдержал своей роли и скоро уступил, дав тайное согласие на осуждение «глав»1189в двух письмах – на имя императора и Феодоры, где он прямо анафематствует «догматы Феодорита», против воли удовлетворяя желанию царственных особ1190.

После того, как 29-го июня, в праздник Апостолов Петра и Павла1191, состоялось торжественное примирение двух патриархов, Вигилий, естествен­но, должен был усиленною агитацией в духе акефалов заглаживать свой прежний проступок, чтобы снискать высочайшее благоволение. И мы видим, что назначено было особое собрание или, по терминологии Факунда1192, examen, judicium с целью сломить упорство западных. Совещания имели до трех заседаний, так как Гермианский епископ сообщает нам свое предложение в качестве выдержки из gesta tertiae actionis. Здесь Факунд спрашивал, действительно ли было принято в Халкидоне письмо Ивы и не будет ли анафема Феодору, похваленному там, во вред самому собору, чего добиваются сторонники эдикта1193. Judex, т. е. Вигилий, отвечал кате­горическим nescio, и тогда смелый Африканец выразил готовность рас­крыть коварные намерения акефалов, но, в виду своего обещания, предсе­датель этого не дозволил, а напротив, прервавши ход занятий, настой­чиво потребовал у семидесяти бывших там епископов письменных responsiones1194. Насилие оказалось лучшим аргументом, чем убеждения. Папа получил желаемое и через несколько дней вручил все эти записки акефалам, оправдываясь пред недовольными таким софизмом: «зачем нам сохранять противные Халкидонскому собору ответы, чтобы, нашедши их в архиве Римской церкви, кто-нибудь подумал, что они одобрены нами? Но отнесем их во дворец, и пусть делают с ними, что знают». «Как будто, – с горечью замечает Факунд1195, – он не мог разорвать их, или сжечь, или уничтожить своим решением, или возвратить тем, которыми они были даны; он не должен был ни принимать, ни вымо­гать от них этих responsiones, если бы не имел предубеждения против вселенского собора».

Энергический и глубоко честный Гермианский пастырь был в выс­шей степени раздражен подобными деяниями и заставил мир выслушать свое искреннее слово, опубликовавши сочинение Pro defensione trium capitulorum1196. Это единственная попытка – защитить, в числе дру­гих, и славное имя Феодорита и потому она заслуживает подробного изложения. К сожалению, Факунд говорит о Киррском епископе столь кратко, что без опасения впасть в противоречие он мог бы заменить trium термином duorum. Впрочем, он употребил достаточно усердия, чтобы по всем пунктам разобрать императорский эдикт, против которого направляются его горячие речи.

Как мы знаем, существенным тезисом указа было обвинение Фео­дорита в несторианстве, подтвержденное ссылкой на его сочинения про­тив св. Кирилла и Эфесского собора 431 года. Факунд мало зани­мается личностью Киррского предстоятеля, но, кажется, сюда именно от­носится все, что он пишет по поводу Ивы. Ничуть не отрицая некоторой неточности в выражениях св. Кирилла и справедливо объясняя ее поле­микой против Нестория, где совсем не требовалось отстаивать поня­тие двойства естеств во Христе1197, апологет «глав» считает это обстоя­тельство главною причиной недоразумения между Александрийским архиепис­копом и его оппонентами. «Восточные отцы услышали или прочитали слова говорящего (св. Кирилла), но не обратили внимания на его намерение, согласно которому и должно было судить о словах; поелику нужно было обращать внимание не на то, что говорится, а на то, зачем что-либо гово­рится»1198. Отсюда ясно, что вся полемика против св. Кирилла направлялась не в опровержение правой веры, а в устранение ложно приписываемой Александрийскому владыке мысли о слиянии естеств Христа Спасителя при акте соединения их в воплощении Бога Слова1199. Таким образом, это была ошибка по отношению к лицу, что ни в каком случае не тоже­ственно с прямым нечестием1200и извинительно, особенно если принять во внимание цель Кирилловых оппонентов. Без этого можно обвинить и самого св. Кирилла или в евтихианстве1201или за его вражду к Иоанну Златоусту1202. На самом деле «Восточные» были глубоко православны, – и это признал никто другой, как сам св. Кирилл. Подозрительный к их христологическим воззрениям, он однакоже принял и подписал пред­ложенное ему исповедание1203и, вообще, согласился на все требования, за­явленные ему чрез Павла Эмесского1204. Это показывает, что у примирив­шихся вера всегда была одна и та же1205, и неизбежно ведет к заклю­чению о несправедливости осуждения пастырей, критиковавших анафематства, за их противление автору последних1206.

Что касается связей «Восточных» с Несторием, то и они вполне могут быть истолкованы в хорошую сторону при спокойном и беспри­страстном рассмотрении факта. Правда, Сирийцы открыто выражали мнение, что ересиарх подвергнут анафеме без суда и следствия, но это значит только то, что процесс был закончен без них1207, тогда как они имели не меньшее право на участие в заседаниях и подачу своего голоса1208. Посему, если Ива в таком именно смысле писал к Марию Персу, то это не дает ни малейшего основания ни для порицания его или Халкидонского собора, ни для оправдания Нестория. Здесь опять простое недоразумение, примеры которого не редки. Ведь сказал же Анатолий Константи­нопольский, что Диоскор осужден не за веру, – св. Афанасий рекомендовал Дамасу (366–384 гг.) ученика Аполлинариева Тимофея, принятого папой, – Палестинские епископы дружили с Пелагием, а Римский предстоятель Зосим (417–418 гг.) – вопреки решению своего предшественника Иннокен­тия I (402–417 гг.) – допустил такое же благодушное обращение с Пе­лагием и Целестием1209.

В результате у Фукунда снова получается, что императорский приговор остается без соответствующего ему преступления.

Но если так, если Феодорит per se не может и не должен возбуж­дать серьезных сомнений, то спрашивается: где мотив для столь ожесто­ченной вражды к его памяти? почему ненавистно его славное имя для вдохновителей Юстиниана? Очевидно, Киррский пастырь важен для монофизитствующих не своею личностью, а по другим посторонним обсто­ятельствам и именно по его соприкосновенности к Халкидонскому собору. Мы знаем, что некоторые выдающиеся члены церковной иерархии сильно нападали на св. Кирилла1210, напр. Геннадий Константинопольский (458–471 гг.) или Исидор Пелусиод1211, – и однако никогда не поднимался даже и воп­рос о привлечении их к ответственности за это. С точки зрения сто­ронников эдикта, эти лица должны были бы подлежать анафеме и, если не подпадают ей, то единственно по тому счастливому случаю, что не были в Халкидоне в 451 году1212. Теперь несомненно, что советники импера­тора стремятся поколебать авторитет Халкидонского собора и лишить дог­матического значения томос Льва В. Только этим и можно объяснить привлечение Феодорита, поелику он присутствовал на Халкидонских за­седаниях, защищал и раскрывал послание к Флавиану «Lectis dilectionis tuae litteris»1213. Иначе будет абсолютно непонятно такое строгое отношение к почившему иерарху, которое является тем загадочнее, что уже св. Ки­рилл во время споров из-за Феодора Мопсуэстийского выразительно ука­зывал на неудобство осуждения усопших1214.

С этими выводами Факунд подошел к самому важному пункту Юстинианова указа; разъяснение его могло раскрыть глаза всем честным людям на истинный смысл государственного документа и спасти многих от опасности приобщиться нечестию под видом и из желания подержать благочестие. Мы разумеем вопрос об отношении Феодорита к Халкидон­скому собору. По эдикту оказывалось, будто осуждение первого нимало не затрагивало достоинства последнего; там даже грозно устранялась всякая мысль о возможности противного предположения. Si quis dicit, – писал Юстиниан1215, – haec nos ad abolendos aut excludendos sauctos Patres, qui in Chalcedonensi fuere concilio, dixisse, anathema sit. Чтобы, – в виду распространенного мнения о тесных связях Киррского пастыря с Халкидонскими деятелями и их решениями, – не впасть в противоречие с са­мим собой, император утверждал, что в 451 году Феодорит и Ива не принимали никакого участия в догматических рассуждениях и опреде­лениях, ибо были приглашены в храм св. Евфимии только по окончании прений о вероизложении. «Поелику, – значилось в декрете1216, – они были обвинены, как принимающие учение Нестория, то и не были вызваны для заседания вместе с святым собором. Уже после того, как было сделано решение об Евтихии и Диоскоре и были рассмотрены святым собором правые постановления святых отцов, каковыми (постановлениями) осудили и подвергли анафеме Нестория, Евтихия и следующих нечестивым учениям их, – только тогда названные Феодорит и Ива были допущены к присутствованию на святом соборе».

Заявление было слишком аподиктическое, но по отношению к нему Факунд чувствовал себя сильнее, чем когда-либо, ибо имел за себя неопровержимые факты. Вот они. По приказанию Маркиана, Феодорит был уже на первом заседании в VIII иды октября (8-го октября), как оправ­данный и восстановленный папой Львом и засвидетельствованный в пра­воте своей веры Максимом Антиохийским; он даже заседал между епис­копами при разборе Диоскоровых деяний в Эфесе1217. В VI иды октября (10-го октября), когда читались символы Никейский и Константинопольский, два письма св. Кирилла (к Несторию и Иоанну Антиохийскому) и послание Льва В. к Флавиану, Феодорит занимал 111 место и – для убеждения сомневающихся в чистоте воззрений автора томоса – привел соответ­ствующую выдержку из Кириллова сочинения Scholia de incarnatione Unigeniti1218. На четвертом заседаний в XVI календы ноября (17-го октяб­ря) Феодорит указывается 112-м между присутствовавшими и 38-м среди подписавших послание «Lectis dilectionis tuae litteris»1219. В шестом деянии, в VIII календы ноября (25-го октября), на котором присутствовал импе­ратор и на котором было утверждено определение веры и анафематствованы Несторий, Евтихий и их единомышленники, Феодорит числится 107-м из бывших на соборе, а его подпись ὃρος’а значится под 133 №-м1220.

Опровергнув эдикт в самом центральном пункте и показав воз­можные последствия правительственных мероприятий, Факунд восклицает: «как же благожелателям еретиков – вопреки такой фактической очевид­ности – не стыдно лгать, будто Феодорит был на соборе лишь после опре­деления о вере?»1221. Да и зачем такая ложь? Правда, придав ей види­мость истины, мы заставим замолчать «евтихиан», но на нас поднимутся клеветы с другой стороны и именно несторианской, поскольку в 451 году видную роль играли в Халкидоне Анатолий Константинопольский, Максим Антиохийский и Ювеналий Антиохийский. Все эти личности ненавистны несторианам или из-за догматики, или по причине общения с евтихианами (vel dogmate vel communione Eutychianorum polluti ante fuerant); так, два первые преемствовали Флавиану и Домну, которые были низложены Диоско­ром, а последний даже был отлучен от Церкви за то, что впал в евтихианство(?!): в этом уверяют письма Льва В. и литературные памятни­ки других современных писателей1222.

Таким образом, разбор Юстинианова эдикта в конце концов при­водит Факунда к тому заключению, что добиваясь всеобщего согласия, правительство все же не достигнет своих миротворных целей и набро­сит тень на православнейший Халкидонский собор: нельзя разобщать не­разрывное, а, следовательно, и «сочинения Феодорита против блаж. Кирилла (неизвестно, когда написанные) не могут быть осуждены без того, чтобы чрез это не показался подозрительным (quasi notabilis) и Халкидонский собор, поелику Феодорит участвовал в его рассуждениях и определе­ниях, защитил письмо папы Льва, опровергающее безумие Евтихия, и до­казал его правоту для непонимающих»1223.

Изложив содержание одушевленной апологии Факунда в пользу Киррского епископа, мы должны теперь отметить историческое значение ее в развитии споров о «главах» и, в частности, о Феодорите. Факунд был глубоко и искренно убежден в правоте защищаемого им дела, – и его честное слово, несомненно, оказало бы сильное влияние, еслибы оно не встретило людей, которые искали не истины, а унижения православия и возвеличения монофизитства. Но во всяком случае и для столь предубеж­денных лиц, каковы были haeretici et eorum fautores, его пламенное произведение не могло пройти бесследно, обращая внимание монофизитов на разъяснение тех тезисов, непреложность которых оказалась признан­ною под анализом ученого Гермианца. Так, прежде всего, он реши­тельно устранял всякую мысль о возможности покушения на личность Феодорита, в виду соборно провозглашенной неповрежденности его в вере и вселенского авторитета, и вызывал нужду в более точном и осторож­ном формулировании его вин. Затем, раскрытием характера отношений Киррского пастыря к св. Кириллу и Несторию Факунд снова подтвердил неподсудность его за поведение в несторианскую эпоху и ставил требование о более реальных доказательствах прегрешений Феодорита, заранее пре­дупреждая, что последние могут свидетельствовать лишь о временном не­доразумении, а не о заблуждении в догмате. Этим самым возбуждался вопрос о догматически-учительном значении литературной деятельности Киррского епископа и предуготовлялось решение в ее пользу, тогда как противники не допускали этого. Наконец, Факунд обнаружил виды стояв­ших за спиной Юстиниана и водивших его рукой монофизитов и тем давал движению более разумное направление, отклоняя его от Халкидона. В этом неоспоримое и весьма высокое достоинство Факундовой защиты, ибо она энергически и убедительно рисовала коварные замыслы врагов Церкви, предостерегая всех, чтобы ради трех почивших корифеев Антио­хийской школы они не пожертвовали верой. Одним словом, Факунд отнимал у споров их ядовитую остроту и сводил их к спокойному обсуждению «глав». Непобедимый на этой почве, Факунд, к сожалению, не был знатоком Феодоритовых сочинений1224, но и здесь он сделал по крайней мере то, что, настаивая на разборе их, он спасал учительный авторитет Киррского епископа, поскольку не было никакой возможности убедить христиан в еретичестве всех трудов последнего.

Итак: Халкидонский собор и личность Феодорита неприкосновенны в своем православии, и весь вопрос должен состоять в указании объема учительного значения Киррского епископа, – в изъятии того, что было выражением временного, исторически понятного и извинительного, недоразумения, и в санкционировании того, что было согласно с апостоль­скою верой и служило прекрасным комментарием ее: вот существенный и весьма важный результат апологии Факунда. Заставив выслушать и дру­гую сторону, Гермианский предстоятель давал императору новую и более благодарную работу, так что после него все движение перестает быть еретичествующим, постепенно теряет густую монофизитекую окраску и разрешаетсяправославнымКонстантинопольским собором.

Сочинение Факунда не могло прекратить или остановить споров, разжи­гаемых еретиками и поддерживаемых церковною и гражданскою властью. 11-го апреля 548 года1225Вигилий издает свой Judicatum к Минне, где вопрос о Феодорите получает довольно оригинальное решение. Неизвестно, влияла ли на автора Факундова апология или нет, но во всяком случае в Judicatum’е мы видим бóльшую осторожность. Желая по мере сил содейство­вать прекращению соблазна, папа предлагает только временное врачевство1226ради восстановления мира. Он ограждает достоинство предшествующих соборов1227и разбирает обвинения против «глав» в сравнительно спокойном тоне. В частности, по отношению к Киррскому пастырю его мнение ограничивалось лишь отвержением некоторых произведений этого писателя. Anathematizamus et scripta Theodoreti, quae contra rectam fidem et duodecim sancti Cyrilli capitula scripta sunt1228.

Judicatum не мог успокоить умы оппозиции; своею мягкостью он на первых порах привлек было симпатии некоторых лиц, но и те скоро покинули папу и перешли на сторону протестующих1229. Документ Вигилия, помимо его воли обнародованный диаконами Рустиком и Севастианом, был прозван nefandum judicatum1230и возбудил страсти недовольных. Сам папа вел себя подозрительно: провозглашая открыто, что он составил Judicatum вопреки своему желанию1231, он тем самым дискредитировал его, ибо признавал произведением, написанным в угоду врагов Церкви. К тому же стали ходить слухи, что папа осудил не только сочинения, но и личность Ивы и Феодорита. Хотя это было и несправедливо1232, но многие поверили молве, поелику около этого времени Юстиниан разослал по провинциям строгие предписания с требованием решительного приго­вора «главам»1233.

Под влиянием всего этого начинаются сильные волнения во всем христианском мире. Диаконы Севастиан и Рустик, прервав общение с папой, усиленно агитируют против него и монофизитов, повсюду рассылая известия о предательстве веры1234. Галлия1235, Африка1236, Иллирия1237, Далмация1238объяты мятежом; знаменитый Факунд, ради безопасности скрывшийся в потаенное место1239, из своего убежища поддерживает не­довольных и выпускает книгу Contra Mocianum scholasticum, с опро­вержением упреков последнего Африканцам за разрыв с Римским первосвященником1240.

Как видно из самых мотивов протеста, в основе этого движения не было ничего прочного и осмысленного, кроме неверного подозрения папы и его друзей во вражде к Халкидонскому собору1241. Вот почему оппо­зиция разрешилась, в существе дела, ничем, а ее заявления только заста­вили акефалов изменить тактику, но не направление, что должно усвоять почти исключительно Факунду1242.

Когда в 549 году в Константинополе было получено послание Иллирикских епископов pro defensione trium capitulorum1243и когда там узнали, что Африканский собор, сделавший тоже самое чрез магистриана Олимпия, постановил прекратить всякие связи с папой1244, – Вигилий взял назад свой Judicatum1245. Это было сделано, конечно, не без согласия императора, который (15-го августа 550 года) клятвенно обязал Римского владыку содействовать осуждению «глав» и подавлению всякого протеста1246. Вероятно, в 551 году1247и появился второй императорский эдикт Ὁμολογία πίστεωςἸουστινιανοῦ αὐτοκράτορος κατὰ τῶν τριῶν κεφαλαίων1248. Документ этот выражает последнюю и непреклонную волю самодержца и с этой стороны привлекает к себе особенное внимание: он предначертывает не только ход, но и характер решения о «главах». Собственно о Феодорите император говорить очень мало, по лишь яснее и точнее формулирует преступления обвиняемого в таком виде: «если кто, – объявляет Юстиниан1249, – защищает сочинения Феодорита, которые он писал в защиту еретика Нестория, против правой веры и против первого Эфесского святого собора и св. Кирилла и двенадцати его глав, – а в тех нечести­вых сочинениях он говорит, что соединение Бога Слова было только соотносительное с каким-то человеком, о котором он богохульно ска­зал, что Фома осязал воскресшего, а прославил воскресившего, и по причине этого он называет нечестивыми учителей Церкви, которые испо­ведуют ипостасное соединение Бога Слова с плотию, и сверх того не признает Богородицею святую и преславную приснодеву Марию, – итак, если кто защищает упомянутые сочинения Феодорита, а не анафематствует их: тот да будет анафема. За такие именно богохульства он извержен был из епископского сана и после того на святом Халкидонском со­боре убежден был поступить во всем противно упомянутым сочине­ниям и исповедать правую веру». – В этом положении и заключение и доказательства Юстиниана. Нельзя не признать некоторых преувеличений и исторических неточностей в аргументации императора, но в то же время было бы несообразно с истиной отрицать правильность выраженного в эдикте взгляда. Во-первых, указ совершенно верно ограничивает вопрос о Феодорите только рассуждением о некоторых его сочинениях и тем освобождает от всяких подозрений остальные произведения Киррского пастыря. Затем, выставляя согласие обвиняемого с верой Халкидонскою, Юстиниан явно ограждает соборную деятельность 451 года и даже пра­вославие Феодорита, поскольку он будто бы сам отрекся от прежних прегрешений и засвидетельствовал свою солидарность с отцами. После этого вся речь должна была состоять в точном указании соблазнитель­ных трудов Феодоритовых и определении того, были ли они адекватным выражением христологических воззрений автора, или означали нечто иное? Такова задача, которую предлагал касательно Киррского епископа эдикт 551 года. Сам царственный творец этого трактата не высказал прямого ответа по этому пункту, но видимо склонялся к тому мнению, что Феодо­рит временно заблуждался не только относительно лиц, но и относительно самых догматов, ибо писалκατά τῆς ὀρθῆς πίστεως.

Ударение на этот момент, особенно резкое в отделах, посвящен­ных Феодору Мопсуэстийскому, многим не понравилось и произвело не­приятное впечатление. Даже в самой императорской партии произошли раз­доры, – и окончательное решение опять было отсрочено на неопределенное время. Притом же папа неожиданно и круто изменил свою политику и из друга и помощника Юстиниана превратился в его врага – и врага тем более опасного, чем выше было его значение, чем обаятельнее его престиж в пределах христианского Запада. Примеру Вигилия последовали и другие лица (Даций Миланский) и церкви.

Грозно смиряя непокорных1250, император долго не мог побороть непреклонного и капризного Римского прелата: почти целые два года ушли на борьбу с ним. Внешним предлогом недовольства Вигилия было же­лание предотвратить неизбежный и гибельный раскол в Церкви, так как Юстиниан прямо приказывал принимать его мнения безусловно, а между тем многие епископы – преимущественно латинские (episcopi Latinae linguae) – думали держаться своего суждения1251.

Разошедшись в этом, обе неприязненные партии могли примириться лишь в таких пунктах, которые бы подавали надежду на всеобщее принятие. Как показывает происшедшее после соглашение, предметом распри слу­жил вопрос об отношении «глав» к соборам; повидимому, Вигилий думал, что эдикт набрасывает мрачную тень на достоинство Халкидонских определений и умаляет вселенскую их значимость. Разногласие было, конечно, весьма важное, но центр тяжести лежал не в нем, а в игре страстей, не дававших места здравому пониманию друг друга, ибо Юсти­ниан хотел действовать силой, папа – авторитетом, первый старался подчинить себе волю и совесть второго, а тот отвечал резким отпором и громил анафемой всех сторонников императора. Наконец Вигилий, истощенный продолжительною оппозицией, где нередко подвергалась опасно­сти даже его жизнь, начал сдаваться1252, видя, что настояния его о чести и славе соборов уважены1253.

Юстиниан почувствовал себя более свободным, – особенно по­тому, что успел заручиться готовностью виднейших церковных пред­стоятелей служить его интересам. Неизвестно, когда именно, но во вся­ком случае после августа 552 года1254и, вероятно, в конце этого и начале следующего1255, состоялось предварительное собрание, где присутствовали новый Константинопольский владыка Евтихий, Аполлинарий Александрийский и Домнин Феопольский (Антиохийский)1256. Мы не знаем, какие «деяния» происходили здесь и что было выработано за это время; неоспоримо только одно, что решение по спорному вопросу отлилось в ясную и определенную форму, так что ответ императору «был готов уже наполовину»1257. Можно догадываться, что это показание нужно разу­меть в том смысле, что недоставало лишь вселенской, соборной санкции. Если это действительно так, то понятны становятся и усилия отцов привлечь на свою сторону Римского первосвященника, который значительно уступил влиятельному напору. Касательно этого мы имеем два памятника – письмо Евтихия к папе и ответ на него последнего, из которых одно знаменует, как кажется, начало прелиминарных совещаний, а другой – конец1258. В первом из них Константинопольский патриарх пригла­шает Вигилия «рассмотреть и обсудить главы» под условием «соблюдения полного уважения к святым четырем соборам и неприкосновенного хра­нения того, что ими определено»1259. То же убеждение выражает и папа с более энергическим указанием, что приговор о «главах» необходимо согласовать с результатами предшествовавшей догматической деятельности и не делать его в подрыв авторитета прежних вселенских постанов­лений1260.

Таким образом, все обещало хорошую развязку при общем разбира­тельстве, но в самую решительную минуту Вигилий снова изменил своим обещаниям и отказался от участия в каких-либо коллективных рас­суждениях. Вероятно, опасаясь за свое нравственное мужество, а – глав­ное – предугадывая, что ему не придется играть той первенствующей роли, какую даже из Рима проявляли его предместники, папа выговорил себе свободу независимого, единоличного решения1261.

При таких условиях, в понедельник 5-го мая 553 года, в судебной палате местной епископии открылся пятый вселенский собор с специальною целью рассмотрения вопроса о «трех главах» и, в частности, о Феодо­рите. Намечая задачи предстоящих работ, – по отношению к Киррскому пастырю император предлагал отцам следующее: «в особенности про­сим вас обратить внимание на то, что нечестиво написано Феодоритом против правой веры и первого Эфесского святого собора и против святой памяти Кирилла и против двенадцати его глав и что тот же Феодорит нечестиво написал в защиту Феодора и Нестория и их хулений против святой памяти Кирилла»1262. Если сличить все дальнейшие деяния собора с посланием к нему Юстиниана, то окажется, что первые были ведены под влиянием и в духе императора. Если, затем, припомнить заключения предварительной конференции, то необходимо будет, допустить, что в 553 году было обнародовано лишь то, что было уже постановлено ранее, может быть, с некоторыми добавлениями и изменениями, соответственно запросам и возражениям со стороны апологетов Феодора, Феодорита и Ивы. Одним словом, пятый собор дал итог решений о «главах» и одобрил их, и потому для нашей цели может быть интересен постольку, поскольку он утвердил и раскрыл то, что было там неясно, а между тем тре­бовало ответа.

Воспроизведем результат прений о Феодорите: 1) православие лично­сти этого епископа и учительный авторитет его литературной производи­тельности были почти достаточно признаны всеми умеренными его про­тивниками, но 2) подвергались нареканиям некоторые сочинения Киррского пастыря, причем 3) не было определено отношение этих трудов к самому творцу их, так что давалось место сомнениям на счет догматической чистоты христологии Феодорита. Мы постараемся подвести изло­жение рассуждений пятого вселенского собора к этим пунктам.

Вопрос о Феодорите поднимался и разбирался большею частью случайно и по связи с Феодором, но ответ на него предрешался в неблагоприят­ном для Киррского епископа смысле тем обстоятельством, что из-за «глав» «еретики поносили священников, как последователей Нестория»1263; потому отцы были вынуждены анафематствовать «все, что написано с целью нанести оскорбление или сопротивление четырем соборам, или одному из них и в защиту еретиков и их нечестивого учения»1264. Это зна­чило, что суду собора будут подлежать только сочинения Феодорита, которые подойдут под эту категорию.

Так, действительно, и случилось при первом же упоминании имени Киррского пастыря на пятом заседании, в субботу, 17-го мая, когда он был привлечен не в качестве ответчика, а лишь простого удостоверителя заблуждений Мопсуэстийского епископа. В это время, по прочтении много­численных выдержек из трудов последнего, вниманию отцов было пред­ложено нечто «из написанного Феодоритом против Кирилла в защиту Феодора» – в доказательство того, что «Феодору принадлежит то нечестие, против которого писал святой памяти Кирилл»1265. С этою целью были приведены два отрывка с извлечениями из трудов Мопсуэстийского пред­стоятеля1266, один – с комментариями его воззрений1267и, наконец, часть письма к двоеженцу Иеренату (Тирскому митрополиту Иринею)1268, важного в том отношении, что оно ясно свидетельствовало о малой авторитетности Феодора.

Этим пока ничего не решалось, а только слабо намечалось, что апо­логия Феодорита в пользу Мопсуэстийского епископаможет бытьоспа­риваема в своем догматическом значении. Более подробно было раскрыто это в конце пятого заседания, ибо тогда был прямо поставлен вопрос о Феодорите. «Теперь же, – сказал собор1269, – пусть будет прочтено и то, что собрано из сочинений Феодорита, составленных им как против правой веры и против святой памяти Кирилла и двенадцати его глав, так и в защиту Феодора и Нестория и их богохульств». Конструкция речи показывает, что здесь разумеются собственно два разряда трудов Феодоритовых, ибо contra rectam fidem совпадает с contra santae me­moriae Cyrllum etc. Итак, мы должны ждать перечня Феодоритовых тво­рений a) полемических и b) апологетических. К первому классу собор относит: 1)Ἀντίῤῥησεις τῶν κεφαλαίων1270, 2) послание к монасты­рям1271, 3.4) два письма к Иоанну Антиохийскому с нелестным отзы­вом о «главах» и с злостными насмешками над покойным Кирил­лом1272, 5.6) две речи его по поводу смерти Александрийского владыки1273. Ко второму разряду с некоторыми усилиями можно причислить: 1.2.3) бе­седы Феодорита в Халкидоне в оправдание Нестория1274и 4.5) два по­слания: одно к Андрею Самосатскому1275, а другое к самому ересиарху1276. Ограничившись кратким пересмотром немногих Феодоритовых отрыв­ков, собор не входил в анализ их содержания и не дал нам ни­какого руководства для уразумения его взглядов на то, в чем заключа­ются их недостатки. На этот счет можно высказать только некоторые догадки. Как мы видели, из самого предложения следует, что литературные труды Киррского пастыря соблазнительны или потому, что направлены против всеми чтимого Кирилла, или потому, что похваляют еретичествующего Феодора и злочестивого Нестория. Отцы не выразили прямо, что первое услов­ливалось тем, что Киррский епископ был солидарен в своих христологических воззрениях с последними. Если так, то очевидно, что и на­званные труды порицаются главным образом по той причине, что соблазняют немощных членов Церкви и чрез это препятствуют, их преуспеянию. Поэтому необходимо признать, что Константинопольские судьи удовлетворяют назойливым требованиям врагов мира. Это предположение подтверждается следующими наблюдениями: во 1-х, собор совсем не занимается вопро­сом о подлинности предлагаемых ему отрывков, что было необходимо и в интересах беспристрастия и в виду подозрительности некоторых из них1277; во 2-х, нотарий Фотин цитирует почти исключительно такие места, где затрагивается личность св. Кирилла или говорится о симпатиях автора к Несторию, и сообщает мало таких, которые содержали бы самые воззрения Феодорита; для характеристики его христологии могли иметь неко­торое значение лишь выдержки изἀντίῤῥησεις τῶν κεφαλαίωνи бесед по смерти св. Кирилла, но интерпретация их в пользу несторианского рас­торжения была естественна только в монофизите, ибо Феодорит везде на­стаивает натеоретическом разделенииестествв акте познаванияс сохранением полного единства в живой личности Искупителя1278; в 3-х, выслушав полемическую часть послания Киррского епископа к монастырям (монахам), судьи не выразили желания познакомиться с дальнейшим его содержанием. Мы знаем, что это один из православнейших докумен­тов смутной эпохи половины V века и потому был осужден вместе с его творцом Ефесскими деятелями в 449 году. Не приведши догматиче­ских рассуждений Феодорита с одобренным у св. Кирилла Антиохийским символом в качестве фактических улик нечестия автора, собор явно устранял мысль о какой-либо солидарности с Диоскором и его политикой. Но, признавая это, мы наталкиваемся на другое недоумение, возбуждаемое в нас вопросом: почему, указывая сомнительное, отцы умолчали о том, что заслуживало похвалы и уважения? Было бы несогласно с нашим воз­зрением на достоинство вселенской юрисдикции Церкви думать, что в 553 году руководились единственною целью – анафематствовать Феодорита без всякого разбора. Посему мы полагаем, что собор осуждал некоторые со­чинения Киррского пастыря только по снисхождению к сомневающимся, – для того, чтобы удовлетворить их мнительности отвержением подозритель­ного, а молчанием о всем прочем сохранить достоинство учительности и честь православия за Феодоритом. По этим соображениям вопрос об автентичности цитируемых (несомненно, по выбору «евтихиан»1279) отрыв­ков не имел ни важности, ни интереса, ибо выставляемый иерарх про­должал быть непричастным к их судьбе. Требовалось лишь отнять неподобающее значение у некоторых, ходивших под именем Феодорита, сочинений, а не подвергать исследованию авторитет их автора, как право­славного учителя. Потому-то никто и не занимался исследованием подлинности их, так как даже и в этом случае достоинство Киррского епископа не подвергалось опасности.

Итак, по нашему убеждению, в 553 году сделали нечто аналогичное тому, что было совершено в Халкидоне сто лете тому назад, когда от Феодорита было потребовано проклятие Несторию. Такое толкование наше от­части подтверждает и заключение собора. По окончании чтения выдержек из творений Киррского пастыря, отцы возгласили: «имея в виду то, что нечестиво написал Феодорит, должно удивляться проницательности (miranda est subtilitas, т. e. скрупулезность, строгая точность) святого Халкидонского собора. Ибо, зная его богохульства, он (собор) прежде довольно часто употреблял против него многие воззвания (multis usa est contra eum exclamationibus), а после – иначе не принял бы его, еслибы он (Феодо­рит) наперед не анафематствовал Нестория и его богохульства, в защиту которых он прежде писал»1280. Это заявление очень слабо вяжется с ходом процесса, поскольку не выражает взгляда судей, а ex abrupto обра­щается к прошлому моменту церковной истории; посему оно должно быть разумеемо единственно в том смысле, что отцы действуют согласно с решениями 451 года и, следовательно, – устраняя упреки на Церковь из-за Феодорита порицанием соблазнительных его трудов, – признают его православным, как было в Халкидоне. Таким образом, отвергаемое со­бором по ложному истолкованию его еретиками не должно считаться вполне совпадающим с подлинною христологией Киррского пастыря и всецело содержащим ее в себе: это не более, как факты временного и взаимного недоразумения между «Востоком» и Александрией.

Резюмируя все сказанное нами выше, мы приходим к таким выво­дам о результатах заседания 17-го мая 553 года: 1) личность Феодорита, как человека и учителя, и чистота его христологических воззрений не­оспоримы, а 2) должны быть выделены из круга авторитетных его тво­рений только некоторые неважные сочинения, которые подлежат анафеме не исключительно вследствие еретического их содержания, но по особым причинам и главным образом из-за превратного истолкования их в смысле чисто несторианскогоδιαίρεσιςи проистекающей отсюда соблазни­тельности их для немощных членов Церкви.

От этого решения был прямой переход к утверждению; в проме­жуток между ними была сделана лишь небольшая историческая справка на счет волнений касательно Феодорита в Кирре при Юстине в епископство Сергия1281, что, конечно, нисколько не могло влиять на заключительное поста­новление, которое и было объявлено на восьмом собрании, в понедельник, 2-го июня. Но прежде, чем произнести свое последнее слово, Константинополь­ские судьи предпосылают несколько предварительных замечаний о том, что они занялись вопросом о «главах» для устранения соблазна, возбужденного пропагандою несторианами их трудов для своих коварных целей1282, и рас­сматривают его в духе Халкидонских отцов1283. Посему-то, руководствуясь всем этим, собор осуждает «то, что нечестиво написал Феодорит»1284, и определяет следующее: «если кто защищает нечестивые сочинения Фео­дорита, которые он написал против истинной веры и против первого Эфесского святого собора и святого Кирилла и двенадцати его глав, и все, что написал он в защиту Феодора и Нестория и в защиту других, которые мудрствовали одинаково с вышесказанными Феодором и Нестори­ем, защищая их и их нечестиеи по причине этого называя нече­стивыми учителей Церкви, которые исповедуют ипостасное соединение Бога Слова (с плотию), а не анафематствуют упомянутые нечестивые сочинения и тех, которые мудрствовали или мудрствуют подобно им, и всех, которые писали против правой веры и святого Кирилла и двенад­цати его глав иумерли в таком нечестии: тот да будет ана­фема»1285.

Решение собора простирается только на незначительную часть тру­дов Киррского епископа и предает ее осуждению не потому, чтобы в них провозглашались абсолютно еретические положения (тогда следовало бы вы­разить порицание и самому автору), но потому, что в них отстаиваются подозрительные личности и их учение вопреки авторитетным членам цер­ковной иерархии. Ясно, что прямого повода тревожить мирный покой умер­шего Феодорита не было, а существовал только внешний предлог в нареканиях еретиков на Церковь с отрицанием ее святости и чистоты, как не заявившей прямо, что названные произведения не имеют учитель­но-догматического значения, которое усвояли им крайние диофизиты. Понятно, что собор отнимает только церковный авторитет рассмотренных сочинений Феодорита и, значит, действует исключительно по желанию добра слабым и не­мощным духовно христианам, дает некоторое удовлетворение их встревоженной и щекотливой совести1286, приглашая их к союзу мира и любви. В этом случае отцы подтвердили только то, что сделал ранее и сам Киррский епископ своею ссылкой на противонесторианские творения св. Ки­рилла1287. Православие его личности и компетентность его учения остались неоспоримыми и должны быть навсегда непреложными, ибо ограждены стро­гим вселенским судом.

Отцы подписали определение1288, император скрепил его1289, и оно получило для всех обязательную силу, хотя и было принято не сразу. Прежняя оппозиция продолжала заявлять себя и иногда в очень резких формах, почему пятый вселенский собор долго и многими (почти исключи­тельно на Западе) не был признаваем в своем достоинстве. Для нас не интересны подробности этой истории, поскольку всякий протест после 553 года не мог влиять на изменение в суждении Церкви о Феодорите; посему мы обратим внимание лишь на то, что так или иначе разъясняет сущность соборного решения, освещает его с новых сторон.

Начнем с Римского первосвященника. От него дошли до нас три характерные в этом отношении памятника: Constitutum Vigilii papae de tribus capitulis1290, письмо на имя Евтихия Константинопольского и еще другой Constitutum. Первый из этих документов, подписанный, кроме автора, 16 епископами и тремя клириками (и между ними диаконом Пелагием, будущим папой), датирован средой 14 мая 553 года и таким образом появился в промежуток времени между четвертым (12 или 13 мая) и пятым (17 мая) заседаниями, когда вопрос о Феодорите на соборе еще не рассматривался. Хотя этот Constitutum и не был предъ­явлен собору, поелику Юстиниан задержал его у себя, но сам автор и его преемники на кафедре св. Петра выражали свою солидарность с постановлениями 553 года, конечно, согласно с этим творением, а по­тому он есть первый шаг в сближении Запада с Востоком касательно «глав». Сверх сего, Constitutum замечателен и сам по себе, как единственная попытка систематического воззрения на личность Киррского епископа и детально-философского рассмотрения связанных с ним пунк­тов: здесь приводится в цельность то, что было разрознено, – точно формулируется то, о чем можно было лишь догадываться.

Свои рассуждения «о сочинениях, которые обращаются под именем достопочтенного мужа, епископа Феодорита», папа открывает выражением удивления тому, чтò соблазнительного находят в священнике, который по своем восстановлении на Халкидонском соборе подписал его определение и со всею готовностью (prona devotione) принял послание Льва В. Правда, диоскориане обвинили его в заблуждении, утверждая, что «он анафематствовал святого Кирилла и потому еретик» (qui – Dioscorus et Aegyptii episcopi – eum dicerent sanctum Cyrillum anathematizasse, et eumdem Theodoretum etiam haereticum esse), но при беспристрастном исследовании это оказалось пустым измышлением. Ибо, после тщательного разбора, Халкидонские отцы потребовали от Феодорита единственно того, «чтобы он тот­час же анафематствовал и осудил Нестория и его нечестивые догматы, считая для себя вполне, достаточным этого», чтò он и сделал. «Отсюда явствует, что чтò бы ни было когда-либо обнародовано под его именем, как будто согласное с догматами нечестивого Нестория, все это без вся­кого колебания было осуждено тогда же на том святом соборе достопочтенным мужем Феодоритом; посему будет совершенно противно и, несомненно, враждебно суду Халкидонского собора осуждать ныне какие бы то ни было несторианские догматы под именем того священника, который, как мы сказали, наияснейшим образом анафематствовал тогда вместе с святыми отцами нечестивого Нестория и гнусные его догматы». Понятно, что бывшие в Халкидоне окажутся или лживыми или притворщиками, когда будет до­пущено, что некоторые из них мыслили подобно Несторию, а другие его проклинали. Что касается оскорбления св. Кирилла в опровержениях его «глав», то здесь нужно предположить одно из двух: – «или то, что Халкидонские отцы, имея пред глазами все из деяний по этому предмету, признали, что Феодорит собственно не совершил ничего такого; или же они следовали примеру самого святой памяти Кирилла, который, – после столь многих и тяжких обид в письмах Восточных в Эфесе, – во время соглашения, по любви к миру, прошел все это молчанием, как будто бы ничего подобного и не было сделано. Нужно думать также, что святой собор Халкидонский обратил внимание и на то, что упомянутый епископ Феодорит настолько искренно (ita devota mente) принял учение святого Кирилла по его письмам, прочитанным и принятым на этом соборе, что свидетельствами его учения пользовался для восхваления послания блаженнейшего папы Льва. Таким образом, хотя будто бы он (Феодо­рит) и нанес ему обиды, однакоже тот (Кирилл) оказался вполне удовле­творенным, поскольку он с почтением принял веру того, кого ранее ошибочно подозревал в заблуждении (etiamsi in eum injurias intulisse constaret, plenissime satisfecisse videretur, illius venerabiliter amplectendo fidem, cujus falso fuerat suspicatus errorem). Посему и нам не должно выискивать или расследовать что-либо, как опущенное отцами нашими, – и мы со всею решительностью отвергаем тех, которым нравится возра­жение святого Кирилла или кажется, что оно угодно было и тем святым отцам нашим1291.

«Итак, в согласии с действительными фактами, мы постановляем и определяем, чтобы не было совершаемо ничего в обиду и оскорбление про­возглашенного чистым на Халкидонском соборе мужа, т. е. Феодорита, епископа Киррского, с упоминанием его имени (sub taxatione nonimis ejus); но, сохраняя всецелое уважение к его личности (sed custodita in omnibus personae ejus reverentia), мы анафематствуем и осуждаем всякие сочинения или учения, публикуемые под его именем, коль скоро они окажутся совпа­дающими с заблуждениями гнусных Нестория и Евтихия»1292.

В изложенном нами отрывке выдвигаются самые важные и существен­ные моменты в вопросе о Феодорите, – о его отношении к Халкидонскому собору, учении, личности и полемике с св. Кириллом. Принимай весьма видное участие в Халкидонских деяниях, Киррский пастырь самым не­разрывным образом связывается с ним и должен быть признан право­славным; иначе мы пожертвуем достоинством Халкидонского собрания в пользу сомнительных претензий монофизитствующих. Само собою выте­кает отсюда, что ни его мнимое несторианство, ни его столкновения с Александрийским владыкой не могут быть обращаемы in injuriam atque obtrectationem personae ejus: первое – лживая выдумка евтихиан – еретиков, а второе есть ничто иное, как недоразумение относительно лица при пол­ном согласии в учении, чтò видно из неоспоримых свидетельств глубо­кого уважения Феодорита к св. Кириллу и его творениям. В таком случае все мнимо-несторианские сочинения Киррского епископа подлежат отвержению преимущественно потому, что некоторые толковали и толкуют их в пре­вратном смысле, и потому, что такое разумение их признано несоответ­ствующим действительности. Св. Кирилл, конечно, правильнее всех понимал своего антагониста, а он вошел в общение с ним, не по­ставляя ему в вину прошлых разногласий. Кратко сказать, Феодорит выше всяких нареканий, а из его сочинений лишается учительного авторитета только то, что признано незаслуживающим сего самим Киррским пасты­рем, и только вследствие ложной интерпретации его творений со стороны еретиков.

Выходя из такого воззрения, Вигилий согласился с решениями собо­ра1293и в двух письмах – на имя Евтихия, от 8-го декабря 553 года1294, и в Costitutum pro domnatione trium captulorum, от 23-го февраля 554 года1295, – осудил «то, что написано Феодоритом против правой веры и против двенадцати глав святого Кирилла и против первого Эфесского собора, и то, что написано им в защиту Феодора и Нестория»1296; «по­елику, – оговаривается он во втором из означенных документе1297, –ради церковной пользынеобходимо осудить также и названные сочинения Феодорита, ибо, пользуясь именем этого епископа, который был принят блаженной памяти Львом и святым Халкидонским собором, несториане злоупотребляют этими сочинениями для поддержания своего заблуждения, не сообразив того, что не только собиравшиеся в Халкидоне святые отцы, по осуждении Нестория с его догматами, осудили и их, но и сам епископ Феодорит на святом Халкидонском соборе явно отверг все, что казалось противоречащим догматам блаженного Кирилла, изложенным на первом Ефесском соборе, и принял определение святого Халкидонского собора, в котором провозглашается учение блаженного Кирилла, изложенное на первом Эфесском соборе. Ибо, что обсуждалось всем собранием святого Халкидонского собора, все это в таком именно виде и принято было этим собором. Посему ясно, что этим осуждением (некоторых произведений Киррского епископа) мы не постановляем ничего, нового, но анафематствуем то, что отверг святой Халкидонский собор и что сам епископ Феодорит осудил там своим исповеданием».

Этим документом и заканчивается собственно история соборной деятель­ности, так как результаты ее были приняты и признаны в восточной половине империи почти без ограничений и исключений1298, и протест шел только с Запада, который был бессилен бороться, да и не мог ничего сделать после согласия своего главы, – папы. Анафематствовав некоторые сочинения Феодорита с сохранением православия его личности и учения, Вигилий тем самым придал вселенское значение решению 553 года, как Лев В. отнял такое у разбойническихσφαγαίсвоим non approbo. Всякие выражения неудовольствия и неодобрения теперь имеют значение лишь по­стольку, поскольку они вызывали пастырские внушения и разъяснения из Рима. Это – усилия ввести во всеобщее сознание то, что уже получило обя­зательное значение и требовало безусловного повиновения и подчинения под угрозой исключения из Церкви за непокорность ей.

Из этих попыток заслуживают особенного внимания старания папы Пе­лагия II (578–590 гг.) привлечь к союзу Истрийских предстоятелей, думавших навязать Римскому владыке свои партийные мнения, каковые они и выразили в своем послании к нему1299. В ответ на это папа пишет обширное письмо Илие Аквилейскому и другим епископам Истрии1300и излагает им воззрение Церкви1301. Касательно Феодорита здесь указывается, что и в каком смысле подлежит отвержению. «Мы, – говорит Пелагий II1302, – осуждаем не все сочинения Феодорита, а только те, которые, как известно, он некогда написал против двенадцати глав Кирилла, – только те, которые он написал против правой веры; впрочем, известно, что и сам он осу­дил их, потому что на святом Халкидонском соборе он оказывается исповедующим истину1303. А каким образом после заблуждения он мыслил право, показывает и то, что он прежде писал, и то, что он сделал на Халкидон­ском соборе»... Правда, не мало темных теней в его отношениях к Несто­рию, но они исчезают пред светом его чистого христологического созерцания. Так, «допущенный святым Халкидонским собором в спор с противни­ками, он открыто произнес на Нестория анафему и, осудивши его, как еретика, показал себя православным»1304. Затем, «кто не видит, как безрассудно – с надменностию защищать сочинения Феодорита, которые он сам после правого исповедания осудил?» Но «если мы личность его принимаем, а те дурные сочинения, которые прежде таились, отвергаем; то этим ничуть не отступаем от деяний святого собора: потому что мы, отвергая только его еретические сочинения, и доселе вместе с собором преследуем Нестория ивместе с собором чтим Феодорита, право исповедавшего. Другие же его сочинения мы не только принимаем, но и пользуемся ими против противников. Когда Феодор хотел изъяснить Песнь Песней и трудился больше не для изъяснения, а для сумасбродства, то признался, что этой книгой Соломон хотел угодить царице Эфиопской. Феодорит, обличая его в этом, хотя скрыл имя Феодора, но обнаружил его безумство. Так, составляя объяснение той же самой книги, он говорит: «слышу я, что многие, отвергая Песнь Песней и не веря, что эта книга богодухновенная, по неразумию составляют на живую нитку бабьи сказки и предполагают, что мудрый Соломон написал эту книгу о себе и о дочери Фараоновой». Как же мы не принимаем никаких сочинений Феодорита?»1305

После Пелагия II оппозиция существовала не долго: преемнику его, Гри­горию В. (590–604 гг.), удалось сломить ее, убедить «сбитых с правого пути»1306и привести их к единомыслию в том суждении, что «сочинения Феодорита, в которых упрекается вера блаженного Кирилла, отвергаются, как произведения безрассудной дерзости», ибо «всякий, кто думает разре­шать то, что связывают соборы, или связывать, что они разрешают, только себе делает вред, а не им»1307.

На этом кончаются все споры из-за «трех глав» и больше не слы­шится никаких недовольств постановлением 553 года. Припомним кратко, в чем оно заключается:

1) Личность Феодорита, по суду собора, выше всяких сомнений и по­дозрений: он жил православным пастырем Церкви и умер в мире с нею, как законный епископ Киррский1308.

2) Учение его согласно с истиной и большая часть его сочинений имеет учительный авторитет в качестве догматического руководства.

3) Отнимается догматическое значение у некоторых трудов Феодорита или потому, что в них безрассудно, вследствие непонимания, защищаются Несторий, Феодор Момпсуэстийский и их воззрения, или потому, что по не­доразумению обвиняется св. Кирилл и порицается его христология1309, но, – будучи плодом временного и по обстоятельствами, извинительного помраче­ния и подпавши вселенскому приговору по причине злоупотребления ими со стороны несторианствующих, вызвавшего нарекания на Церковь от «евтихиан»1310, – они остаются простыми историческими памятниками и не должны быть обращаемы в основание для анафематствования личности и осуждения всей богословской системы Феодорита. Сам св. Кирилл, примирившись с «Восточными», предал забвению все прежние заблуждения его.

С таким решением Церковь вступает на царский путь, отвергнув крайности приговоров несториан и монофизитов. Первые, думая видеть в Киррском пастыре провозвестника и апологета своей доктрины, считали его святым, яковиты же торжественно проклинают его1311, а Церковь, по словам Целагия II, «чтит его вместе с (Халкидонским) собором», как одного из видных своих учителей. Имя Феодорита было помещено в диптихах1312и сохранилось в потомстве со славою «мужа божествен­наго»1313или мужа «священной памяти»1314, но обыкновенно он называется блаженным (μακάριος)1315.

Вообще, Киррский епископ всегда пользовался высоким уваже­нием и авторитетом со стороны православных. Во свидетельство этого мы приводим отзывы двух позднейших церковных писателей, извест­ного полемиста Леонтия Византийского и Иоанна, митрополита Евхаитского. В своем сочинении De sectis Леонтий, между прочим, заме­чает: «Вместе с Иоанном (Антиохийским) был (в Эфесе) и знамени­тейший Феодорит, епископ восточного города Кирра. Он нападал на двенадцать глав Кирилла, которые тот поместил в третьем письме к Несторию, и опровергал их, утверждая, что святой Кирилл мыслил подобно Арию, Евномию и Аполлинарию. Ибо, защищая домостроительство против разделявшего (естества во Христе) Нестория, тот преимущественно заботился о соединении, почему Феодориту и показалось, будто он учит об одном естестве, как ариане и аполлинаристы. Но, кажется, Феодорит никогда не защищал Нестория, а только упрекал Кирилла за нанесенное Иоанну бесчестие. Если кто хочет знать, как сильно Феодорит ненави­дел Нестория, тот пусть прочитает его сочинениеО ересях» (т. е. Наег. fab. compendium)1316.

Иоанн Евхаитский (XI в.), в заключение своего энкомия трем иерархам (Василию В., Григорию Богослову и Иоанну Златоусту), посвящает Киррскому епископу следующие ямбы:

Сказавши все о мудрых тех учителях,

Я подле них Феодорита опишу,

Как Божья мужа, дивнаго в учителях,

И как недвижну православия скалу.

И он, случалось, колебался несколько:

Да не осудишь человека, человек!

Не по нечестию он колебался здесь,

А больше потому, что спорил горячо.

Везде Кирилла можно ль побеждать ему,

Когда в догматах тот, – в науках сведущ был?

Однакоже поправился ведь он и тут.

Но пастырям иным славнейшим видя в нем

По истине равна им мужа в прочем всем,

Я вместе с ними право опишу его1317.

Итак: Феодорит навсегда остался в Церкви с наименованием «бла­женного» и в чине учителя1318. Как с Халкидонского собора он вышел православным, так и после тяжелого и небеспристрастного искуса в VI веке, чрез сто лет после своей кончины, он, по определению вселен­ского суда, сохранил за собою честь догматического авторитета; на ряду с великими светилами вселенной его превозносили, превозносят и будут превозносить

Ὡς ἄνδρα θεῖον, ὡς διδάσκαλον μέγαν,

Ὡς ἀκράδαντον ὀρθοδοξίας στύλον.

Подлинно, «никогда слава славных не уничтожается со смертью»1319.