Жизнь Феодорита до епископства. – Антиохия – родина Феодорита. – Год (393-й) и обстоя­тельства его рождения. – Родители. – «Внешнее» воспитание Феодорита. – Религиозно-христиан­ское образование его: вопрос об учителях (Диодоре Тарсском, Феодоре Мопсуэстийском и св. Иоанне Златоусте) и школе. – Нравственное воспитание мальчика: влияние семьи (матери) и подвижников. – Феодорит в клире Антиохийской церкви. – Жизнь его в Апамийском монастыре. – Предположения о литературной и просветительно-полемической (между еретиками) деятельности Феодорита до избрания его на Киррскую кафедру.

Родиною блаженного Феодорита, впоследствии епископа Киррского, был знаменитый город Сирии – Антиохия на Оронте, при Дафне, блестящая столица Востока, основанная Селевком Никатором и с течением вре­мени совместившая в себе все преимущества великих центров древнего мира; она была столь же многочисленна по своему населению, сколько славна своими науками и искусствами. Бывши одним из важных средоточий язычества, Антиохия еще при жизни Апостолов сделалась христианскою и, по разноплеменности обитателей, стала удобным пунктом для распростра­нения новой религии, так что может считаться материю церквей из языч­ников1. Но уже одно это обстоятельство и именно тесное соприкоснове­ние христиан с людьми политеистически-языческого или монотеистически-иудаистического образа мыслей, вызывавшее постоянные столкновения между ними, побуждало твердых в христианской вере к точному и всестороннему постижению учения, принесенного человечеству Господом Спасителем. В свою очередь интересы самозащиты и полемики требовали от христиан ближайшего ознакомления с религиозными верованиями и научным досто­янием своих противников. Если присоединить сюда возможность скорого приобретения основательных филологических познаний из непосредствен­ного сношения с разноязычными жителями города, близость священных мест, свежесть и относительную определенность библейских преданий, возбуждающее действие примера риторов и софистов, живописность окрест­ностей и богатое и яркое разнообразие восточной природы, – то будет не­сколько понятно, почему из Антиохии выходили великие христианские ученые: точные экзегеты, победоносные апологеты, многосведущие борцы против иудейства и язычества, блестящие церковные ораторы, строгие подвижники и суровые аскеты, своею жизнью изумлявшие неверных.

Таков город, бывший колыбелью Феодорита, хотя, может быть, роди­тели его жили и не в центре, а в каком-либо предместьи2.

Год рождения Феодорита неизвестен с точностью: одни3считают таковым 386, другие4– 387/388, третьи5– 390 и, наконец, четвертые – 393; нос большею вероятностьюможно принимать последнюю хроно­логическую дату6.

Недостаток сведений в этом отношении обильно вознаграждается полною ясностью касательно обстоятельств рождения Феодорита, которого с этой стороны справедливо сравнивают с Исааком, Самуилом и Иоанном Крестителем7. И действительно, Феодорит есть в собственном смысле сын молитвы, дар Божий, чадо обетования. Вот как сам он передает об этом в своей «Истории боголюбцев». Мать Феодорита, вышедшая в замужество на восемнадцатом году своей жизни, в продолжение три­надцати лет супружества не имела детей, потому что от природы была лишена способности приносить плод. Такое несчастие особенно огорчало отца, который, как к последнему средству, обратился с просьбами к святым мужам, чтобы они помолили Бога о даровании ему наследников. Более других обнадежил просителя Македоний, по прозванию Критофаг, сказав, что тот получит сына. Однако же протекли три года, а обещание не исполнялось, почему бездетный отец опять пришел к этому подвиж­нику. Тот велел ему прислать свою жену и, когда она явилась, заметил ей, что она будет иметь дитя, но под условием, если согласится посвя­тить родившегося Господу, даровавшему его. Мать Феодорита согласилась, и Македоний снова уверил ее в удовлетворении ее желания. Спустя четыре года она действительно зачала, но на пятом месяце беременности подвер­глась столь великой опасности преждевременных родов, что еще раз потребовалось участие «нового Елисея», оказавшего надлежащую помощь, причем он опять напомнил матери, что она должна возвратить дар Творцу и обречь его на служение Богу8. На тридцатом году своей жизни она родила первого и единственного сына; вследствие открывшейся родиль­ной горячки она едва не сошла в могилу, и только молитвы св. Петра спасли ее от смерти9.

Таким образом, своим бытием Феодорит всецело обязан милости небесной; он подлинно былдаром Божиим, откуда и получил свое имя (Θεο–δώρητος)10. Это чудесное обстоятельство столь же не отрицаемо, как несомненно и историческое существование самого Феодорита. Оно было особенно важно в том отношении, что заранее предрешало судьбу маль­чика, указывало ему определенный жизненный путь и поставляло ясную и точную цель. Прежде всего значение этого факта обнаружилось в харак­тере и направлении воспитания Феодорита. Сам он, уже будучи епископом, творил: «родители мои, прежде зачатия моего, обещали принести меня Богу и, согласно обету, посвятили Ему от пелен и дали мне такое вос­питание» (τροφῆς τούτης ήξίωσαν)11. Само собою понятно, что на пер­вых порах выполнение этой задачи зависело исключительно от отца и матери Феодорита, посему нам нужно ближе познакомиться с ними, – и это тем более необходимо, что семейные впечатления всегда служат фун­даментом для последующего развития человека.

Какого происхождения были родители епископа Киррского, – сказать трудно, но Никифор Каллист12прямо заявляет, чтоΘεοδώρητος Σύρος ήν γένος. Из первых и непосредственных источников этого не видно, и едва ли можно принимать свидетельство названного историка XIV века в совершенно буквальном смысле. Во всяком случае та изящная греческая проза, какою писал Феодорит, не позволяет думать, что он научился ей только школьным путем. Скорее нужно предполагать, что Феодорит вел свой род если и не от чистых выходцев из древней Эллады, то все же от семейства, в котором было не мало греческой крови, поелику смешанные браки были в Антиохии обычным явлением, так что с те­чением времени здесь образовалась самая смешанная раса, хотя Греки и оставались преобладающим элементом населения столицы «Востока»13. Как бы то ни было, но несомненно то, что родители Феодорита принадлежали к числу богатых и блестящих граждан роскошной Антиохии. Сам Киррский пастырь ясно выставляет на вид их религиозность, отдавая предпо­чтение матери, которая была воспитана в благочестии и потому не особенно скорбела о своем безчадии, между тем это обстоятельство очень огорчало отца14. Бабка Феодорита по матери также была весьма религиозна и глубоко верила в силу святой молитвы15. Не смотря на это, влияние общей пыш­ности и щегольства Антиохийской аристократии проникало и за стены этого благочестивого дома и довольно сильно отражалось на образе жизни обита­телей его. По крайней мере, мать весьма заботилась о своем костюме и с излишеством пользовалась всеми средствами тогдашней косметики, по­чему называется иногда элегантною и светскою женщиной16. Феодорит передает нам характеристичный факт, имевший место на двадцать треть­ем году жизни его матери, следовательно, лет через шесть после заму­жества. Раз ее постигла сильная глазная болезнь. Употреблено было все, что могла доставить современная медицина, но успеха не было. Тогда страждущая, по совету одной знакомой, решилась прибегнуть к святому Петру, жившему вблизи от Антиохии. Отправляясь к подвижнику, «она, – по словам Феодорита, – имела на себе серьги и ожерелье и прочее, все из золота, и различные одежды, сотканные из шелковых нитей. Она была в цветущем возрасте и красовалась юностью, а совершенства в добродетели еще не стяжала». Благочестивый муж не оставил без вни­мания этой страсти к щегольству. Указав на то, как нелепо было бы, если бы какой-нибудь невежда, дилетант в искусстве, стал поправлять картину первоклассного мастера, подвижник продолжал: «верьте, что Тво­рец всяческих, Содетель и Художник нашего естества, оскорбляется тем, что вы словно обвиняете неизреченную Его мудрость в несовершенстве; иначе не покрывали бы себя красною или черною или белою краскою». Внушение святаго Петра не осталось без влияния, – и мать Феодорита вме­сте с излечением глаза получила и более высокое понятие о задаче и смысле жизни. «Возвратившись домой, она смыла лекарство, сбросила с себя всякое лишнее убранство и с той поры начала жить по правилам, какие внушал врач (т. е. св. Петр), не одеваясь в разноцветные одежды и не украшаясь золотом... Она искала исцеления телу, а стяжала и здравие души»17. Теперь мать Феодорита стала более сообразоваться с законами христианской религии и даже проводила «подвижническую жизнь», а ее нередкие сношения с Антиохийскими аскетами поддерживали в ней стремление к возвышенным идеалам18.

Об отце Феодорита мы ничего не знаем, но на основании того, что в рассказах его почти всегда выступает одна мать, можно думать, что он скончался не особенно долго спустя после рождения мальчика, хотя и не тотчас после этого события19. Впрочем, сам Феодорит говорит, что и отец не был безучастен к его воспитанию20. Во всяком слу­чае мать получила преобладающее влияние на своего сына, – и, кажется, ей он обязан, что стал тем, чем он был.

К сожалению, мы имеем слишком скудные сведения о первых го­дах жизни Феодорита и потому не в состоянии изобразить определенными чертами этот важный период. Однако же с полною решительностью можно сказать, что все отмеченные нами выше обстоятельства в известной мере отразились на епископе Киррском и содействовали выработке характера и личности этого замечательного исторического церковного деятеля. Начнем с места рождения, которое не осталось без значения в воспитании Фео­дорита, ибо давало удобство к приобретению широкого и основательного образования.

Конечно, нельзя утверждать, что Феодорит сделался ученым единствен­но потому, что явился на свет в Антиохии, но, думаем, вполне справедливо другое предположение, что вместо теперешнего епископа Киррскаго пред нами восстал бы совсем иной человек, если бы судьба забросила его родителей в какой-нибудь захолустный городок тогдашней греко-римской империи. Можно сказать даже больше: будь колыбелью Феодо­рита, напр., Александрия, он вышел бы чем-нибудь в роде Оригена, но никак уж не известною нам теперь историческою личностью. Значи­тельный центр культуры и цивилизации древнего мира, Антиохия предста­вляла все средства к достижению многостороннего знания, – и Феодорит воспользовался этою счастливою случайностью со всею энергией своей страст­ной и настойчивой натуры. Нет сомнения, что он знал языки греческий и сирский еще в доме родителей, но и здесь школа сделала то, что он стал довольно выдающимся лингвистом своего времени. По крайней мере, в школьный период было употреблено Феодоритом не мало усилий на выработку гладкой и ясной эллинской речи, хотя в ней и проскальзыва­ют иногда сирские барбаризмы. В одном из своих сочинений, опровер­гая упреки язычников христианским проповедникам и показывая, что сущность дела не в слове, а в истинности содержания, Киррский епи­скоп замечает: «это я говорю не затем, чтобы унижать греческий язык, которому и сам несколько причастен» (ής–φωνῆς–ἀμηγέπη μετέλαχον)21. Никифор Каллист особенное значение в этом отношении при­дает св. Иоанну Златоусту22. Вполне вероятно, что Феодорит подражал этому блестящему церковному оратору и превосходному стилисту, но едва ли не более сказалось здесь знакомство Киррского пастыря с произведениями клас­сической литературы, начатое под руководством какого-нибудь ритора или софиста23. В пользу этого говорит уже тот факт, что в некоторых своих трактатах Феодорит прямо следовал примеру «древних грече­ских мудрецов»24. Старания его увенчались полным успехом, так что Фотий особенно и преимущественно пред всеми современными Киррскому пастырю авторами отмечает чистоту языка и аттическую приятность его речи25. Кроме этого Феодорит был знаком с сирским и еврейским языками, хотя и нельзя определить, где и когда он изучил их. Во вся­ком случае Антиохия, с коренным сирским населением и со множеством колонистов из Иудеев26, давала возможность к приобретению филологи­ческих сведений. Все это пока относится к формальной стороне образо­вания, но не менее содержательно было оно и со стороны предметной. Нет ни одной области знания, которая осталась бы неведомой Феодориту. Фило­софия, история, астрономия, медицина, геометрия: все эти и другие науки были достоянием ума ученого епископа, так что по его произведениям можно составить себе довольно ясное понятие о системе знаний того времени. Доста­точно просмотреть одни его письма, чтобы сказать: это муж, которому едва ли было неизвестно то, что знали другие его современники. Здесь он цитирует старца Гомера, Платона, Демосфена и Фукидида, упоминает траги­ков – Эсхила и Софокла и приводит изречения греческих мудрецов почти с такою же свободою, с какою пользуется Св. Писанием27, а в своем апологетическом труде «Graecarum affectionum curatio» делает извлечения более, нежели из 105 древних писателей. Впрочем, мы никогда бы не кончили, если бы решились приводить все, что может служить к харак­теристике Феодорита, как ученого. Ограничимся пока заявлением Никифора Каллиста, который говорит:ὁ πολύς ἐν σοφία καί λόγοις Θεοδώρητος28. Необходимо допустить, что своею универсальною ученостью, дававшею ему право на такое высокое имя, Киррский епископ обязан не единственно школьному рвению, усидчивому трудолюбию и прирожденной талантливости: помимо этого, его требовательная, по отношению к совершенству, натура не давала ему покоя до конца дней его жизни. У нас имеются прямые фак­ты, что уже в зрелом возрасте епископ Киррский не покидал «внеш­ней» науки. На разбойничьем соборе 449 г., когда Диоскор воздвиг гонение на всякую честную православную мысль, кляузный доносчик, пре­свитер Пелагий, в числе обвинительных пунктов против предстоятеля Киррской церкви указывал, между прочим, и такой: «в присутствии не­которых епископов Феодорит устно высказал: я истолковываю сочине­ния Платона, Аристотеля и врачей, а Писанием пренебрегаю»29. По мнению компетентного в этом деле Гофмана, это значит то, что Киррский па­стырь переводил означенных писателей на сирский язык30. Нужно иметь по истине великую преданность к науке, чтобы при всех бурных и не­приятных превратностях жизни не только не забыть ее, но с любовью и самоотвержением заниматься ею для блага других. Но это же самое обстоятельство неизбежно отсылает для своего объяснения к мысли, что еще в юношеских годах была заложена в Феодорита неискоренимая потребность знания. Кем и когда совершено это? – остается неизвестным. Может быть, он слушал лекции Антиохийских риторов и софистов. В пользу этого предположения, по-видимому, говорить то соображение, что и после Феодорит не прерывал сношений с подобными лицами31и по­сылал к ним на воспитание знакомых и близких юношей32. Одно из своих писем, в котором епископ Киррский просит адресата, со­фиста Аэрия, о помощи бедному скитальцу Целестиаку, он начинает та­кими словами: «вот время, когда ваша академия должна показать пользу слов. Я слышу, что у тебя бывает блестящее общество и что это собра­ние состоит из мужей, знатных родовою славой и владеющих прекра­сною речью; у вас происходят беседы о добродетели, бессмертии души и о всем другом, о чем им заблагорассудится»33. Как видно отсюда, Феодорит был знаком с устройством подобных «академий», которые привлекали к себе богатую молодежь. Очень вероятно, что и сам он некогда был в числе слушателей одного из таких учителей мудрости. Во всяком случае в стенах родного дома Феодорит не мог запастись теми обширными сведениями, какие он обнаруживает в своих сочине­ниях. Остается удовольствоваться простым предположением, что родители не пощадили материальных средств на внешнее образование своего сына в какой-нибудь из специальных школ, хотя и находившихся тогда не в цветущем состоянии, а потом трудолюбивый юноша завершил его под руководством ритора, софиста или философа и частью самостоятель­ными занятиями. В одном месте он упоминает «грамматику, риторику, софистику, арифметику, врачебное искусство, механику и все прочее, что изобрел род человеческий»34; возможно, что Киррский епископ слушал их когда-то и знал не по имени только. Правда, все это одни догадки, но они имеют за себя некоторую вероятность, потому что вызываются признанным фактом ученой универсальности Феодорита: следствие без причины не бывает... Как бы то ни было, случайность рождения в слав­ной Антиохии была благодетельною для будущего пастыря Киррскаго; помимо природной даровитости мальчика, и самая среда, несомненно, содействовала тому, что он не зарыл своих талантов в землю, а добросовестно воспользовался счастливыми обстоятельствами. Таким образом, воспитав златоустого оратора, Антиохия дала и ученого Феодорита.

Но влияние этого фактора не было безусловным; пока мы видим только мертвый и сырой материал, которому можно придать какую угодно форму, в который можно вложить очень различный смысл и которым можно располагать для всяких целей: в одной школе Афинской и при том одно­временно учились и Василий Великий, и Григорий Богослов, и Юлиан от­ступник... В этом отношении решающее воздействие на судьбу Феодорита оказало его необычайное рождение: «родители мои, пишет он35– прежде зачатия моего обещали принести меня Богу и, согласно обету, по­святили Ему от пелен и дали мне такое воспитание». Стало быть, служе­ние Даровавшему было жизненным нервом деятельности юноши; с самых ранних лет его вели к этому высокому назначению и всем другим пользовались лишь постольку, поскольку это ему соответствовало. Само собою понятно, что и «внешняя» ученость не была для Феодорита целью сама по себе. Родись он язычником и еще до пришествия Христа Спасителя, он, может быть, снискал бы себе славу философа, но, как сын обето­вания, он должен был отвергнуть все подобное ради христианского идеала. Основою его образования было знание христианское, – изучение и основа­тельное усвоение всего, что касается новой религии духа и истины. Потому-то Феодорит, по собственному его свидетельству, из детства был вскорм­лен божественными пророческими писаниями36, вместе с грудью матери принял апостольское питание, научен изложенной в Никее святыми и блаженными отцами вере37и был воспитан на писаниях рыбарей38. Это показание, конечно, вполне определенно и важно; но можно еще спросить: кто был наставником Феодорита и в каком объеме он проходил собственно богословские науки? Любопытство наше в последнем отношении легко удовлетворяется ближайшим знакомством с его литературными трудами. Здесь мы находим, что он был специалистом во всех сферах христианско-богословского ведения и сам оставил произведения догматические, полемические, апологетические, исторические, аскетические и ораторские. Вообще Феодорит был столько же и даже больше христианским ученым бого­словом, сколько и многообъемлющим специалистом в науках «внешних»; это был, по выражению одного древнего писателя39,ἀνήρ καὶ κατ᾽ἄμφω τάς παιδείας τή θ᾽ Ἑλνήνων καί Χριστιανῶν επίσημος,καί πολλάς τῆ Εκκλησία βίβλους πολύ τόὠφέλιμον καταλιπών. В свое время, в тридцатых годах пятого столетия, св. Кирилл Александрийский, в самый разгар полемики с Феодоритом, в послании к Евоптию Птолемаидскому сделал о нем такой отзыв: «как говорят, этот муж упражнялся в красноречии и, может быть, приобрел непосредственное знание Священ­ного Писания», а несколько ниже назвал его «упражнявшимся в Бого­духновенном Писании»40.

Гораздо труднее сказать что-либо положительное в ответ на первый из поставленных вопросов. Сам Феодорит ясно указывает, что он «провел в учении много времени»41, но где и у кого? – мы не знаем. Никифор Каллист сохранил нам известие о св. Иоанне Златоусте, бывшем тогда пресвитером Антиохийским и красноречивейшим оратором-проповедником, как наставнике Феодорита42. Однако, едва ли можно допустить, чтобы последний пользовался устными уроками великого Святителя: как известно, Златоуст был вызван в Константинополь в 397–398 г.43, когда Феодорит только что получил способность отличать правую руку от левой. Значить, слова Никифора указывают просто на изучение сочинений св. Иоанна, на книжное знакомство с ним епископа Пиррского. Было бы напрасным трудом доказывать это положение, когда неоспоримо, что Феодорит иногда приводит выдержки из творений Златоуста, а в своих экзегетических трудах не мало следует ему. Свидетельством глубокого уважения Феодорита к памяти св. Иоанна могут служить его похвальные слова в честь этого мужественного борца за веру Христову и мученика за истину44. Хотя епископ Антиохийский Порфирий был не расположен к св. Златоусту и даже подтвердил несправедливое определение против него45, но вражда одного лица, конечно, не могла затемнить славу его имени. Мы знаем даже, что она послужила поводом к более ясному обнаружению того, насколько высоко чтили Сирские церкви Константинополь­ского иерарха46. Еще менее важности имело это обстоятельство в глазах Феодорита, для которого св. Иоанн всегда оставался «великим светилом» и «учителем» «вселенной»47, «громогласным проповедником истины»48. Но во всяком случае влияние этого святителя на Пиррского епископа было только литературное49. В числе других лиц некоторые историки хотят видеть наставника Феодорита в Феодоре Мопсуэстийском. Основанием для такого мнения служить 16 письмо Киррского пастыря, где он оправдывается пред своим адресатом, Иринеем Тирским, в том, что в «счислении учителей опустил святых и блаженных отцов Диодора и Феодора»50. О первом из указанных епископов с достоверностью известно, что он скончался на Таррской кафедре около 394 года, а потому не может быть и речи о его непосредственном учительстве по отношению к чело­веку, который явился на свет почти в год его смерти. Не столь ясно дето касательно Феодора; этот пастырь скончался в тридцатых годах пятого столетия51. Таким образом предположение о занятиях Феодорита именно у него, по видимому, не заключает в себе хронологической не­сообразности. В виду этого означенное мнение сделалось господствующим в литературе и, можно сказать, приобрело здесь права несомненности52. Но, во первых, сопоставляя Феодора с Диодором, епископ Киррский тем самым ясно показывает, что терминδιδάσκαλος; нельзя понимать в буквальном и тесном смысле; при том же в 16 письме идет речь о каком-то сочинении Феодорита, где упоминались многие отцы,учители Церкви, которых уж совсем невозможно обратить в наставников его автора. Второе соображение против рассматриваемого суждения мы находим в факте раннего удаления Феодора из Антиохии на Мопсуэстийскую кафедру; это обстоятельство случилось приблизительно около 392 года53. Ясно, что епископ Мопсуэстийский не мог быть учителем того, кто еще находился в утробе матери, а предполагать54случайные встречи между Феодором и Феодоритом, тем более – частые и продолжительные, мы не имеем ре­шительно никаких данных. Еще одно определенное свидетельство по занимающему нас вопросу дает нам 75 письмо Феодорита к Верийским клирикам. Говоря о чувстве любви, каким он связан с ними, Киррский епископ в числе причин поставляет на первом месте то обстоятельство, что отец их, великий и апостольский муж, был и его отцом55. Здесь несомненно, разумеется знаменитый Акакий, отличавшийся столько же под­вижничеством56, сколько и своею мудростью. Известно также, что Феодорит находился в близких отношениях к Акакию57. Но понятиеἐμός πατήρслишком широко и допускает различныτтолкования. Затем Верия, в окрестностях которой подвизался некогда Акакий, была не так близка от Антиохии, хотя впрочем Феодорит и бывал там58. Наконец, этот славный муж был вызван на кафедру, вероятно, еще ранее 380 г.59. Итак, влияние епископа Верийскаго на развитие Феодорита несомненно, но мы не можем уяснить ни его степени, ни характера.

Мы указали все возможности, какие представляются в решении вопроса об учителях Киррского пастыря, и в конце концов приходит к тому выводу, что нам необходимо пока ограничиться незнанием. Здесь пробел в истории жизни Феодорита, относительно которого остается неизвестным в точности, под какими литературно-школьными влияниями стоял он в периоде юности. Потомство не в состоянии сказать слово признательности деятелю, положившему хорошие семена в душу высокодаровитого мальчика. В этом случае историки переходят на более общую почву и стараются указать школу, где учился Феодорит. Обыкновенно принимается, что по­следний, лет семи-восьми, поступил в монастырь св. Евпрепия, близь Антиохии, рано был посвящен в чтеца епископом Порфирием, а пре­емником его – в диакона. Так как в древности монастыри (ἀσκητήρια) были в тоже время и воспитательными институтами60, то, приняв означен­ное мнение, мы легко поняли бы, как развивался Феодорит-богослов. Легко видеть, почему со времен Гарнье это предположение возобладало на столько, что гораздо легче указать противников его61, чем защитников. Оно дает возможность осветить важный момент в жизни Феодорита, – момент, который должно считать решающим в его судьбе. Уже одно широкое распространение такого взгляда невольно наводит на мысль, что он покоится на довольно прочных данных, каковых и действительно не мало. Сам Феодорит свидетельствует, что до епископства он жил в монастыре и в очень юных летах был чтецом: этого достаточно, чтобы возможность пребывания его под сению обители св. Евпрепия обра­тилась в довольно прочное научное положение. Но, по нашему мнению, подобное превращение есть ничто иное, как заключения от posse к esse. Мы не будем здесь касаться вопроса о месте, где проводил время Феодорит до избрания на Киррскую кафедру, а укажем пока лишь на некоторые соображения против разбираемой гипотезы. Прежде всего, свиде­тельство Феодорита о своем пребывании в монастыре указывает только одно ad quem, оставляя совершенно неопределенным terminus а quo. За­тем, в «Истории Боголюбцев» мы встречаем рассказ автора следующего содержания. Св. Петр Антиохийский, блиставший даром чудотворений, раз исцелил бесноватого Даниила, который в благодарность за это поступил к подвижнику в качестве слуги. Феодорит часто посещал святого и пользовался со стороны его большим расположением. Даниил, постоянно находившийся при келлии св. Петра, предложил однажды последнему принять к себе ревностного юношу и сделать его «участником в прекрасном служении». «Но, – замечает Феодорит, – блаженный муж,зная любовь ко мне родителей, не согласился на это»62. Если подвижник не желал отрывать мальчика от родной семьи, а отец и мать не выразили протеста против этого; то ясно, что 7–8 летний Феодорит не мог по­ступить в монастырь св. Евпрепия. Конечно, и относительно последнего отмеченное затруднение было ничуть не менее, чем и относительно келлии св. Петра, жившего не вдалеке от Антиохии. И нужно иметь в виду, что самый рассказ никак не может давать места той мысли, что Феодорит тогда еще не достиг семи лет, – возраст, который совершенно произ­вольно считается началом монастырской жизни епископа Киррскаго. Он мог ужеодинпосещать св. Петра, причем мать позволяла ему каждую неделю принимать от него благословение. Отсюда ясно, что Феодорит был в это время далеко не дитя и что он находился в родительском доме63. Нам могут заметить, что пребывание в монастыре совсем не тоже, что служение подвижнику. Это правда, но дело в том, что в обоих случаях обет родителей исполнялся одинаково точно, а ведь единственно ради него ученые думают, что уже на восьмом году мальчик поступил в обитель св. Евпрепия. По этой причине решения спора должно искать в ответе на вопрос: какую обязанность налагало на родителей Феодорита и на него са­мого данное первыми обещание? Мы имеем свидетельство, что Феодорит «с самых пелен» был посвящен Богу64: выражение это, конечно, вполне ясно, однако же буквальное его понимание едва ли будет истинно. Нам кажется, сам наложивший обет не требовал такой суровой строгости в его выполнении. В своих беседах с юным Феодоритом Македоний между прочим говорил ему: «ты прежде рождения, по обещанию, посвящен Богу, а что посвящено Богу, то должно быть достоуважаемо и неприкосно­венно для людей.Тебе не следует внимать порочным, движениям души, но делать, говорить и думать ты должен только то, что угодно законодателю добродетели – Богу». Таково было постоянное внушение человека Божия65. Следовательно, верность данному слову не обя­зывала непременно родителей к заключению своего сына в монастырских стенах, а должна была выражаться в высоком религиозном развитии мальчика, постоянном направлении его впечатлительной души к чистому христианскому идеалу и удалении от всего того, что могло вовлечь его в бурный поток пустой светской жизни со всеми ее превратностями и измен­чивою игрою мелких страстей. Искание царства Божия и правды Его: вот к чему склонял Феодорита великий Македоний. С этой стороны его настав­ление было руководительным началом воспитания Феодорита. Прошлые опыты его матери сделали из нее глубоко религиозную женщину, способную заро­нить священную искру христианской ревности в сердце дитяти. Даже рассказы о том периоде ее жизни, когда интересы роскоши и удовольствия занимали все внимание богатой Антиохиянки, могли быть весьма поучительны для мальчика, потому что в заключительном выводе они приводили к повествованию об обращении ее на путь, более соответствующий званию христианина. Горячая любовь матери к своему сыну, правда, не позволила ей рано лишать его родного очага, но она была так пламенна и чиста, что, несомненно, была самым благодетельным воспитывающим фактором. Может быть, здесь именно и нужно искать разгадку нравственной доблести Феодорита, на которую не дерзнула положить ни одного темного пятнышка даже святотатственная рука Диоскора. Долгом справедливости будет при­числить эту великую женщину к тому списку матерей, давших христиан­скому миру св. Иоанна Златоуста, Василия Великого, Григория Нисского, Авгу­стина, – матерей, о которых языческий ритор Ливаний с изумлением восклицал: «какие женщины бывают у христиан!» Неизвестная по имени родительница Феодорита не менее славна, чем Анфуса, Нонна и Моника66. Ее ответ Македонию, напомнившему о возвращении дитяти Даровавшему его: «в этой мысли и желаю, и прошу у Бога милости сделаться материю; иначе преждевременные роды я считаю лучше, чем чуждое духа веры воспитание сына»67, – этот ответ не был простым воплем больной женщины, ибо стал законом ее деятельности. Мы останавливаемся на характеристике матери Феодорита потому, что это наиболее достоверный и важный факт его юношеской жизни. Пока наши слова ничем еще не оправдываются, но истинность их вполне обнаружится в дальнейшем изложении истории епископа Киррского.

Задавшись целью религиозно-нравственного развития своего сына, мать Феодорита, кажется, употребляла для этого все свои усилия. Мы не в со­стоянии проникнуть в тайны их духовных отношений: эта сторона нам совершенно неизвестна. Зато у нас много других данных к выяснению того, каким путем мать Феодорита вела воспитание сына. Происходя из семейства, в котором предания о духовной высоте святых подвижников были слишком живы68, находясь в нередких сношениях с аскетами и испытав на себе действие их молитв и наставлений, – она, естественно, старалась сблизить своего сына с этою благотворною средой, чтобы он мог усвоить дух славных представителей ее и проникнуться возвышен­ными стремлениями последних. В числе этих наставников нужно упо­мянуть прежде всего Македония, ибо Феодорит «много раз удостаивался его благословения и наставлений». О характере последних мы уже знаем, а каково было влияние их на мальчика, об этом сообщает сам автор «Истории Боголюбцев», замечая, что он помнит слова этого подвижника и духовного отца69. Точно также, еще будучи юношею (μειράκωνὤν ἔτι), Феодорит ходил вместе со своею материю к Афраату, жившему вблизи Антиохии. Строгий отшельник разговаривал с ними, отворив немного дверь, и наконец согласился благословить первую, а мальчика, против обыкновения, «принял внутрь келлии и одарил сокровищем молитвы». Совершенно необразованный, этот муж обладал однако же такою духовною мудростью, что никто из гордящихся красноречием не был в состоянии победить его варварский язык70. Спасший мать от смерти св. Петр не оставил своими внушениями и ее сына. Феодорит сохранил нам трога­тельное воспоминание о своих отношениях к этому подвижнику. «Часто он, – пишет епископ Киррский71, – посадив меня на колена, кормил виноградными ягодами и хлебом». Этот факт – помимо того, что свиде­тельствует о близости и сердечной любви святителя к мальчику, – важен для нас еще и с той стороны, что показывает, как рано вступил Феодорит в сферу влияния аскетов. Не нужно думать, что действие сове­тов носителей подвижнического идеала было случайным и редким явле­нием. Напротив того, нам известно, что однажды в каждую неделю Феодорит принимал благословение от св. Петра72. Не много требуется смелости, чтобы предположить, что дело не ограничивалось одним крестным знамением, но сопровождалось и уроками нравственно-религиозного характера. Даже и в то время, когда Феодорит уже значительно возрос и занимал определенное церковное положение, он не прерывал своих связей с под­вижниками. Так, будучи чтецом, он навещал Зенона, вступал с ним в довольно продолжительные беседы и расспрашивал святого, который де­лился с ним опытами своей духовной жизни73.

Приведенных фактов достаточно, чтобы составить себе понятие о ка­честве и степени влияния со стороны подвижников и чрез это уяснить нравственно-воспитательную стихию в числе других образовательных факторов. Постоянная связь с людьми, отрешившимися от мирской суеты, была в высшей степени благотворна для Феодорита. Впечатлительная душа его всецело проникалась христианскими идеалами истины, правды и добра, усвояла себе любовь к полному совершенству и пренебрежение ко всему светскому, блестящему только на час и нередко безнравственному по су­ществу. Вот почему высокая честность, изумительная твердость в тяжелые минуты жизни, всецелая преданность своему долгу, самоотверженное служение благу ближних – стали коренными характеристическими чертами личности Феодорита! Вот почему после он был и в мире одним из лучших представителей монашеского самоотречения, каких впрочем было не мало в древней Восточной церкви! Он воспринял в себя чистейшую сторону подвижнических стремлений без той жесткости, к которой они иногда приводили своих носителей. Но легко могло случиться, что все внушения наставников и личные наблюдения их остались бы без всякого результата, если бы действие их парализовалось влиянием семейной обстановки и впечатлениями родного дома. К счастью для Феодорита, его мать сумела поддержать в своем сыне благородное направление и, по мере сил, содей­ствовать всестороннему развитию своего единственного любимца в духе чистой истины. По собственным словам Киррского епископа, он был «и воспитан среди православных и научен православно»74. Поэтому, широко образованный в светских науках, он сделался глубоким бого­словом; превосходный теоретик – мыслитель совмещался в нем с пла­менным поборником практического идеала. Антиохия, семья и подвижни­ческая среда, с которою сближали будущего епископа Киррского самые обстоятельства его рождения, – дали и воспитали христианскому миру Феодо­рита, а имя его есть одно из славных в истории Церкви!... В ярком образе этого великого пастыря резкими чертами отпечатлеваются высокий и ясный ум, непреклонная и чистая воля, пылкое и отзывчивое для всех сердце. Это человек, который оставляет по себе глубокий след в самых различных сферах; это – деятель, который неустанно созидает; это – ха­рактер, который властно господствует там, где падает и раболепствует низкая посредственность... Богом данный, Феодорит был в тоже время и Богом одаренный, способный на всякое добро...

Но возвратимся к рассказу. В дальнейшей судьбе Феодорита мы должны оставить довольно значительный пробел, по недостатку каких-либо све­дений. Так внешний ход его жизни до епископства нам совершенно не­известен. Мы не знаем, когда скончалась его мать, но уже в повество­ваниях о событиях более юношеского возраста она не упоминается, как то было ранее. Достоверно только одно, что Феодорит состоял при Антио­хийском клире и занимал здесь должность чтеца75. Большинство ученых пользуется этим известием для доказательства избитого положения, будто Феодорит воспитывался в монастыре св. Евпрепия, хотя одно из другого ни мало не вытекает. Можно даже сказать, что это обстоятельство нисколько не обязывает нас отводить семилетнего Феодорита внутрь стен какого-либоἀσκητήpιον. Есть свидетельство, что и на Востоке, и на Западе иногда с самого детства определяли мальчиков в анагносты76. Не возможно решить, в какое время случилось это, но замечательно, что в своих рассказах о посещении подвижников, когда он был ещеμειράκων, Феодорит ни разу не делает намека на свое служение при Церкви. В ка­честве чтеца он является пред нами в юном и незрелом возрасте; однако тогда у него показался уже маленький пушек на бороде77. По при­близительному расчету, Феодориту в это время было около 23–24 лет78. Обыкновенно полагают, что возведение на эту церковную степень было совершено Порфирием Антиохийским († 414 г.) и похвальный отзыв Феодорита об этом епископе в Церковной Истории считают выражением благодарности ее автора79, но скорее можно допустить, что это было при Александре80. О деятельности Феодорита в этом звании не сохранилось никаких точных известий. Есть лишь одно упоминание в повествовании о пустыннике Зеноне, который отказывался благословить пришедшего к нему отрока, называя себя простецом, а его воином. Но сам же Феодорит, – вставкою замечания о том, что он был в то время чтецом Божествен­ных Писаний пред благочестивым народом, – довольно ясно дает знать, что это наименованиеστρατιώτηςотносится только к его церковному по­ложению81.

Историки, привязывающие жизнь Феодорита до епископства к Антиохии, утверждают, что по достижении законного возраста он был посвящен преемником Порфирия, епископом Александром, в диакона и не прочь приписать ему в этом звании очень видную и широкую деятельность82. В пользу таких догадок, излагаемых совершенно аподиктическим то­ном, мы не находим ни малейших подтверждений, хотя и не сомневаемся, что духовные дарования и нравственная возвышенность молодого клирика не остались не замеченными. Особенно содействовала его репутации его полная нестяжательность. Сын богатых родителей, Феодорит не имел привязан­ности к временным благам и тотчас по смерти матери роздал все свое наследство83. Такая высокая самоотверженность, конечно, должна была сде­лать известным имя Феодорита; он сам говорит, что «об этом знают все, живущие на Востоке»84. Точно также теперь, когда ничто не удержи­вало Феодорита, он получил возможное осуществить свои заветные желания. Уроки подвижников не прошли бесследно для мальчика; они посе­лили в нем стремление удалиться от мира, чтобы жить в Боге и для Бога. С юных лет он старался подражать своим наставникам и, вероятно, еще в молодые годы совершил путешествие в Иерусалим и посетил святые места85. Душа Феодорита не удовлетворялась этим, она требовала сурового искуса, – и вот юный клирик Антиохийский, который и позднее ставил своим девизом древнее изречение:λάθε βιώσας86, уда­ляется под кров обители с решимостью никогда не покидать ее и про­водить здесь монашескую жизнь в спокойствии, согласно уставу этой жизни87. Нужно думать, что он совершенно покинул Антиохию и спустился на юг к Апамие (A­παμεία), где и избрал себе уединенное убежище в одном из Ницертских «училищ любомудрия»88. После разбойничьего собора он просил патриция Анатолия походатайствовать пред императором о пересмотре своего дела и назначении более беспристрастного суда над ним. «Если же он (царь), – продолжает Феодорит, – не приметь этого прошения, то да повелит мне житьв моем монастыре(οίκήσαι τόἡμέτερον μοναστήριον), который находится в 120 милях (около 166 1/3 верст) от Кирра, в 75 милях (около 104 верст) от Антиохии и в трех милях (около 4 верст) от Апамии»89. Мы не в состоянии понять этих слов иначе, как только в том смысле, что когда-то Феодо­рит настолько сжился с означенною обителью, что стал считать ее своею, подобно родному дому. Другое толкование приведенных слов едва ли мыслимо.

Что влекло сюда Феодорита, – мы не знаем. Может быть, он желал убежать из шумной Антиохии, где при том же он был довольно изве­стен и потому, призываемый к служению при Церкви, не имел времени предаваться уединению. Может быть, в его душе остались приятные воспо­минания об Апамии и тамошних подвижниках из того периода, когда религиозное рвение побуждали его искать бесед суровых аскетов. У нас имеются факты, что благочестивые путешествия Феодорита не ограничивались одними окрестностями Антиохии. Он, напр., бывал у Давида, жившего к западу от Верии, и раз провел у него целую неделю90. Точно также он часто бывал в этой местности у настоятеля монастыря Илиодора91. Нет ничего невероятного, если Феодорит проникал и до Апамии. Во вся­ком случае он близко знал эту страну, где, по его словам92, мона­шество было утверждено Агапитом и Симеоном, учениками Маркиана; первый из них сделался потом епископом Апамийским. Замечательно, как точно передает Феодорит обстоятельства жизни этих мужей и указывает поло­жение основанных им монастырей даже за то время, когда он писал свою «Историю Боголюбцев»; здесь он сообщает, что там и доселе живет более четырех сот человек93. Очевидно, предания Апамийского монашества были хорошо известны и дороги Феодориту. Не говорит ля это в пользу того предположения, что до епископства он жил именно тут, а не в Антиохийском монастыре св. Евирепия? Если в вопросах тем­ных следует руководствоваться теориею вероятностей, то в настоящий раз она, несомненно, склоняет мысль в нашу сторону.

Итак, будем принимать, что Антиохийский клирик подвизался близь Апамии. Но согласившись в этом, мы должны на несколько лет (мо­жет быть, семь иди восемь) совершенно покинуть Феодорита; он исче­зает от нашего взора молодым юношею, полным жажды высоких ду­ховных подвигов, и скрывается за стенами монастыря, чтобы снова явиться пред нами епископом Киррской церкви. Едва ли когда-либо удастся пере­ступить за ту дверь, какою вошел туда Феодорит, и проникнуть в его уединенную келлию, где мужал сильный характер, возрастала энергия и преуспевала вера, споспешествуемая любовию. Несомненно, здесь оконча­тельно окреп и сложился человек, имя которого связано с важнейшими событиями в истории Церкви. Сводились к единству разрозненные опыты юношества, яснее определялись стремления, лишенные бурных порывов, развивались ум и душа в труде, науках и молитве: вот все, что мы можем сказать о Феодорите – отшельнике.

Некоторые историки с положительною определенностью утверждают, что он рано снискал себе в Антиохии славу блестящего церковного оратора94. Это, конечно, неоспоримый факт, что не раз громкие выражения одобрения покрывали учительное слово Феодорита, но все же не видно, с какого вре­мени он начал заступать для «Восточной» столицы место св. Златоуста, оставшееся после него незанятым. Однако жеможнодопустить, что и тогда уже сирийской митрополии были знакомы ораторские способности Феодорита и снискали ему почетную известность; иначе трудно будет понять не вполне добровольное избрание его во епископа. С большею уверенностью мы пред­полагаем за этот период усиленные литературно-богословские занятия в Апамийском монахе. Что наука всегда была близка уму Феодорита, для под­тверждения этого достаточно сослаться на многочисленные его творения. Автор их обнаруживает такую поразительную разносторонность, что неизбежно следует предположить в нем серьезное образование, а не представляла ли тихая монастырская жизнь особенных удобств для этого? Не в природе Феодорита было оставаться простым созерцателем: он всегда был оли­цетворением труда, хотя и не был «практическим» человеком в обыч­ном смысле этого слова. Если обстоятельства закрывали ему доступ к внешней, практической деятельности, то тем с большею энергией он должен был предаваться духовному самообразованию. Можнопредпола­гатьдаже больше и именно, что и тогда уже Феодорит делился плодами своей мысли в виде тех или других сочинений; впрочем, ни одно из дошедших до нас творений его не может быть с несомненностью при­урочено к рассматриваемому времени95. Наконец, что касается борьбы Феодорита против Ариан, Македониан и особенно Аполлинаристов96, то это просто чистая возможность; никто не в состоянии перевести ее хотя бы на степень положительной вероятности, но равным образом трудно показать решительную ее эфемерность. Достоверно только одно, что Феодо­рит был на виду у высшего церковного начальства. И вот, когда по смерти Исидора Киррская кафедра сделалась праздною, он принужден был занять место почившего. Теперь-то пред нами снова отворяется дверь мо­настыря, откуда выступает Феодорит – епископ97.