Решение императора примирить «Восточных» с св. Кириллом и условия, выработанные в Константинополе наσύνοδος ένδημοῦσα432 г. и отправленные в Антиохию чрез три­буна Аристолая. – Собор в Антиохии и его предложения, не принятые Александрийским епископом: письмо его к Акакию Верийскому. – Вопреки крайним Сирийцам Феодорит одобряет догматическую часть этого послания, но требует оговорок, ограничений в осуждении Нестория. – Стремления Феодорита и Андрея Самосатского привлечь на свою сто­рону Евфратисийского митрополита Александра. – Миссия Павла Эмесского, на первых порах не имевшая успеха по несогласию св. Кирилла, выставившего свои пункты. – Новый Антиохийский собор принимает последние, почему объявляется полное примирение. – Раскол между «Восточными». – Решение «умеренных» на совещании в Зевгме в 433 году и отношение их к «унии»: Феодорит признает ее только наполовину. – Постановления «строгих» в Аназарве. – Репрессивные меры Иоанна, заставляющие «уме­ренных» сблизиться с «крайними». – Указ императора о том, чтобы недовольные или примкнули к Антиохийскому епископу, или оставили свои церкви. – Примирение Феодорита с Иоанном и его деятельность с целью привлечения на свою сторону «Аназарвийцев». – Отношения его к св. Кириллу. – Требования из Александрии касательно безусловного приговора над Несторием. – Феодорит прерывает связи с «унионистами». – Прекра­щение разногласий в 436 году. – Волнение из-за Феодора Мопсуэстийского. – Конец споров.

В то время, как Киррский епископ употреблял все ресурсы своей необычайной учености на борьбу против св. Кирилла, а Иоанн Антиохий­ский своими посланиями разжигал страсти христианского «Востока», призывая верующих к войне, с Александрией, Константинополем и Римом435– в это самое время в столице империи была задумана смелая попытказаставитьсделаться друзьями тех лиц, которые не хотели согласиться добровольно. В 432 году Феодосий предложил Максимиану собрать всех, бывших тогда в Константинополе, епископов, т. е. учредитьσύνοδον ενδημούσην, для совещания по предмету устранения церковного раздора. После обсуждения дела императору было донесено, что спасти «погибающих Антиохийцев от заразительной болезни»436возможно лишь в том случае, если будет всеми принята единая вера, а Антиохийский предстоятель анафематствует Нестория и его нечестивые догматы437. В этом смысле с три­буном и нотарием Аристолаем был отправлен приказ Иоанну, который под угрозою тяжкого наказания был обязан прибыть в Никомидию для переговоров с св. Кириллом, заранее склонив своих союзников и вообще всех «Восточных» согласиться на требования правительства438. Одновре­менно с этим император особо просил содействия Симеона Столпника и Акакия Верийского в осуществлении его планов439. Получив столь вну­шительный декрет, Иоанн прежде всего поспешил уведомить видных пастырей «Восточного» округа и пригласить их в Антиохию. Так Александру Иерапольскому он писал: «прошу, чтобы после собрания, которое в это время обыкновенно бывает в Кирре, ты соблаговолил придти (ко мне) без замедления вместе с господином моим, боголюбезнейшим еписко­пом Феодоритом, и иными, коих ты найдешь. Ибо разногласие относи­тельно веры, – если они (сторонники св. Кирилла) станут действовать с настойчивостью (cum fastidio), – может дойти до крайности, между тем я не знаю, что мне отвечать. Сделанные же ныне предложения, очевидно, нечестивы. Ведь главы Кирилла имеют скрытую несообразность, – и одна­ко же получившие ныне власть враги Божии требуют анафематствования тех, которые признают два естества»440. Скоро явились в Антиохию митропо­лит Евфратисийский Александр, Макарий Лаодикийский и Феодорит Киррский и совместно с Иоанном открыли собор. Здесь были выставлены Феодори­том шесть предложений, которые и были одобрены присутствующими441. Мы не имеем этих условий в подлиннике, но знаем только, что «Восточные» выражали желание оставаться при Никейском символе, как он изъяснен в письме св. Афанасия к Епиктету Коринфскому, отвергая все, что при­бавлено сверх этого, а равно и Эфесское постановление касательно Нестория442. После сего Антиохийцы отправились в Верию, где выработанное прежде было подвергнуто новому разбору и подкреплено авторитетом Акакия443. От имени последнего было составлено следующее послание к св. Кириллу: «мы пребы­ваем в вере собиравшихся в Никее святых отцев, каковая вера со­держит евангельское и апостольское учение и не нуждается в добавлении. Смысл ее разъяснил святейший и блаженнейший Афанасий, епископ Алек­сандрийский и исповедник, в письме к блаженнейшему и боголюбезнейшему Епиктету, епископу Киринфскому. Итак, мы остаемся и при нем, как имеющем здравое истолкование названной веры. Что касается недавно вве­денных сверх этого догматов, – чрез письма ли то, или чрез главы, – все это, как производящее беспорядок, мы отвергаем, довольствуясь древним законоположением отцев и следуя Тому, Кто сказал:не пре­лагай предел вечным, яже положиша отцы твои(Прит. XXII, 28)»444. Трибун Аристолай и магистриан Максим взяли на себя обязанность до­ставить этот документ в Александрию и вручили его св. Кириллу. Есте­ственно, что последний был в высшей степени недоволен переданными ему условиями и отказал «Восточным» в своем согласии. По его сло­вам445, «они хотели уничтожить все то, что он обнародовал посланиями, или отрывками (краткими трактатами) или целыми книгами, и ограничиться одною верою, изданною святыми отцами в Никее». Для епископа Алексан­дрийского это равнялось прямому и решительному признанию справедливости Нестория; посему он категорически заявил, что недопускает и мысли о подобном самоосуждении. В таком именно духе он и отвечал Акакию обширным письмом, привезенным в Антиохию магистрианом Максимом, который вместе с этим доставил еще несохранившееся до нас послание преемника Целестина, папы Сикста III (432–44 0 гг.)446. Выражая полное сочувствие намерениям Акакия, св. Кирилл в то же время указывает адре­сату на резкое противоречие между целью и самым делом. Он, конечно, всегда готов сохранять Никейское исповедание, но не находит воз­можным отречься от сочинений против Константинопольского ересиарха. «Твоя святость понимает, – замечает св. Кирилл Акакию447, – насколько будет несообразно, если мы откажемся от написанного нами в пользу правой веры, – вернее сказать, – осудим эту самую благочестивую веру. Ведь если написанное (нами) против Нестория или против превратных его догматов не право, – в таком случае он низложен без всякого основания (sine causa). Даже больше того: это будет значить, что он мыслил правильно, а мы заблуждались, не соглашаясь с ним». Так «главы» имели в виду исключительно Нестория и потому все православные должны прекратить свои нападки на них, коль скоро они искренно не же­лают быть солидарными с еретиком, осужденным законным собором448. Св. Кирилл рассуждал совершенно последовательно и не мог произнести обвинительного приговора над самим собой. Он уничтожил бы этим все, что было достигнуто такими трудами, сознавая себя нимало неуклонив­шимся от истины, как бы сильно ни укоряли его в аполлинаризме, арианстве или евномианстве. Св. Кириллу было известно, что его заблуждение было принимаемо на «Востоке» почти за догмат; потому, в видах устра­нения всяких подозрений, он нашел нужным изложить свое исповедание. «По благодати Спасителя, – пишет он449, – я всегда был православным и воспитан под руководством отца православных. Никогда я не мыслил одинаково с Аполлинарием (да не будет!) или с другим каким-либо еретиком; напротив того, я анафематствую их. Не называю плоть Христа бездушною, но признаю ее одушевленною разумною душей. Не допускаю ни слияния, ни смешения, ни прелияния, как говорят некоторые; испове­дую, что Слово Божие пребыло по своему естеству непреложным и неизмен­ным и по Своей природе непричастным никакому страданию, ибо Боже­ственное бесстрастно и не подлежит и тени изменения. Наконец, признаю, что один и тот же Христос, Господь наш, единородный Сын Божий пострадал за нас плотию, по Писанию и по слову блаженного Петра (1Петр. IV, 1)». Таким образом св. Кирилл был твердо уверен в непогрешительности своего учения и в законности всего того, что было сделано ради этого последнего и по ревности к благочестию. Теперь понятно, почему вопреки предложению «Восточных» он приглашал их примкнуть к Эфесским постановлениям с целью устроения мира. «Если они пожелают подтвердить низложение Нестория и анафематствовать нечистые его догматы, мы готовы войти в общение и согласие, при помощи Христа. А тех, ко­торые говорят, что нужно отвергнуть то, что написано (нами) против скверных догматов Нестория, никто не признает»: таково было заключи­тельное слово св. Кирилла450.

Письмо Александрийского епископа произвело весьма неприятное впечат­ление на «Востоке». Даже Акакий не усматривал в нем никаких ука­заний на исправление автора и с такими замечаниями препроводил послание св. Кирилла к Феодориту, приглашая его к себе для новых совещаний451. Гораздо снисходительнее взглянул Киррский пастырь, признав совершенную истинность Кирилловых догматических воззрений; во всем остальном он считал св. Кирилла несправедливым. «Объявляю твоей святости, – отвечает он Акакию Верийскому, уведомляя о своей невозможности после­довать его приглашению452, – что в присланных из Александрии письмах я нашел изложение догмата противным тому, что было писано им (св. Кириллом) прежде, но согласным с учением отцов. И я весьма возра­довался и прославил Господа Христа за перемену, происшедшую по уве­щаниям твоей святости. Все же прочие части послания кажутся мне полными пустых рассуждений (volutionibus) и лживого многословия Ибо когда ему следовало одобритьвыставленные нами шесть предложений, сколько бы они кратки ни были, – он, я не знаю ради чего, так чрезмерно распро­страняется и избегает краткого пути к миру: ведь мы сделали это пред­ложение с тем, чтобы никто не уклонялся от него». «Он (даже) тре­бует подписи низложения того мужа, судьями которого мы не были. Пусть знает твоя святость, что наша совесть сильнее всякого палача будет мучить нас, если мы сделаем то, чего по нашему мнению быть не должно». Составив такой взгляд на предмет, Феодорит старается и других при­влечь на свою сторону. В этих видах он пишет своему товарищу по литературной борьбе с св. Кириллом, Андрею Самосатскому, особое письмо, весьма важное по своим суждениям о личности Нестория. «Вели­колепный муж Аристолай, – читаем мы здесь453, – прислал из Египта магистриана (т. е. Максима) с посланиями Кирилла, в которых последний анафематствует Ария, Евномия и Аполлинария, а равно и тех, кои счи­тают божество Христа страстным и допускают слияние или смешение двух естеств. Всем этим мы обрадованы, хотя он и уклонилсяот нашего предложения. Он требует подписи сделанного ими (Эфесскими отцами) низложения и анафематствования догматов святейшего и боголюбезнейшего епископа Нестория. Твоя святость знает, что анафематствоватьнеопределенно, без всяких ограничений(indiscrete, indeterminate) учение названного епископа значит анафематствовать самое благочестие. Посему, если нам и нужно анафематствовать что-либо, то мы анафематствуем тех, которые называют Христа простым человеком или разделают одного Господа нашего Иисуса Христа на двух сынов, а также и тех, которые отрицают его божество: это со всею готовностью анафематствует каждый из благочестивых. Если же они желают, чтобы мынеопределенно(indeterminate) анафематствовали и мужа, судьями коего мы не были, и его учение, которое признаем правым: то, как мне кажется, мы поступим нечестиво, повинуясь ему». Несмотря на то, что в настоящем случае Феодорит решительно защищает Нестория, мы считаем приведенное письмо самым ясным оправдательным документом епископа Киррского. Прежде всего мы обращаем внимание на слова:indeterminateиindiscrete; на­стойчивое повторение их показывает, что сам автор придавал им осо­бенное значение. В несторианстве, несомненно, была некоторая доля правды в мысли онеслитномсоединении естеств во Христе. По этой причине голословная анафема доктрины Нестория равнялась, в глазах Феодорита, измене Никейской вере и торжеству ненавистного ему аполлинаризма. Нужно только устранить крайности несторианского учения и именно: понятие о Хри­сте, как простом человеке (ψυλός ἄνθρωπος), и разделение естеств в смысле расторжения единой живой личности Искупителя на две. Этим по­ложением несторианство, как ересь, осуждалось в самом его существе и лишалось всякого реального содержания: ему оставалось или слиться с чистым православием или отнять у себя всякое право на законное суще­ствование заявлением своего полного еретичества.

Изложенное выше воззрение Феодорита вполне разделял и Андрей Са­мосатский, высказывавший надежду, что, может быть, св. Кирилл удоволь­ствуется подписью немногих, которым не зазрит совесть454; с этою мыслию он передал письмо Киррского предстоятеля митрополиту Александру, склоняя его к более снисходительному взгляду на затронутые вопросы455. Точно также сделал и сам Феодорит. Получив все эти послания, епископ Иерапольский был крайне огорчен поведением своих друзей. Что касается обращения «Египтянина» на путь истины, то «я, – говорит Александр Феодориту456, – прочитавши письмо Кирилла не усмотрел в нем ничего подобного; напротив того: и в начале, и в средине, и в конце он борется за свои главы и прочие сочинения, в которых он проводит свое нечестие. Если написанное им кажется вам правильным, а равно и во всем остальном, что содержится в письме, вы находите его рассуждающим православно: то, значит, вы приняли и все другое, что он предложил в своих письмах». В оправдание себя от темных подозрений в предательстве Феодорит докладывал Александру, что такие обвинения не имеют никакого основания. На осуждение Нестория он не­согласен, но не может не одобрить догматической части послания св. Кирилла к Акакию, потому что здесь выражается точное и здравое учение, противное христологии анафематств. Пока еще нет и речи о восстановлении мира; для этого «требуется, чтобы Никейское изложение веры было подпи­сано им (св. Кириллом) и теми, которых мы принимаем в общение»457.

Таким образом, уже при начале сношений с Александрией, на «Восто­ке» образовалась крайняя партия строгих, с которою Феодорит разошелся в самых существенных, принципиальных пунктах. Между тем Акакий настойчиво просил такого или иного ответа по вопросу о соединении и, в случае невозможности прибыть к нему лично, просил заявить свое мнение письменно. Как мы видели, Феодорит сделал последнее. Мы не думаем, чтобы он ограничился одним вышеприведенным донесением к Акакию; многие факты заставляют представлять ход дела несколько иначе. Задумав почему-то удалиться в монастырь458, Феодорит медлил исполне­нием своего намерения и, может быть, в Иераполе вместе с некоторыми другими лицами459подверг вопрос о мире с св. Кириллом вниматель­ному обсуждению. Вероятно, он снова предложил не давать неограничен­ного согласия на осуждение Нестория и потребовать снятия низложения с Евферия, Имерия, Елладия и Дорофея, как непременное условие для восста­новления прерванного союза с Египетскими церквами. Мы предполагаем, что он же подал мысль послать св. Кириллу прежнее вероизложение, со­ставленное им от имени «Восточных» в Эфесе460. Акакий и Иоанн, на собрании в Верии461, последовали совету Феодорита и в декабре 432 г., отправили в Александрию для новых переговоров Павла Эмесского, вру­чив последнему рекомендательное письмо к св. Кириллу462. Мы не знаем, что именно писали эти пастыри чрез своего легата, так как не имеем указанных ими предложений463. Известно только, что Александрийский епи­скоп увидел в послании Иоанна новое оскорбление по своему адресу. По его словам, «оно было написано без всяких приличий и в тоне более насмешливом, чем увещательном»464; «Восточные» объявляли здесь, что «они имеют на него (св. Кирилла) какие-то жалобы, будто на святом соборе что-то неправо было и сказано и сделано им»465. С своей стороны «Павел в начале много стоял за отлученных Палладия (Елладия), Евферия, Имерия и Дорофея и убедительно просил отменения определений против них, доказывая, что без этого условия нельзя достигнуть мира церквей», а св. Кирилл отвечал на это, что «он хлопочет о деле невозмож­ном»466. Епископ Эмесский не имел никакого успеха, и миссия его каза­лась уже неудавшеюся. Тогда, в силу данных ему полномочий, Павел употребил последнюю меру и, руководясь тайными инструкциями Иоанна467, взял письмо назад, клятвенно заверив Александрийского пастыря, что «Восточные» «следовали во всем неподдельному простодушию»468. Сверх того он «письменно анафематствовал догматы Нестория и согласился на его осуждение и рукоположение богобоязненного епископа Максимиана», но желал, чтобы св. Кирилл не требовал ничего более и принял его подпись, как бы данную от лица всех предстоятелей Сирийского округа469. Кажется, Павел Эмесский выступил здесь в роли исполнителя той хитроумной мысли, какая явилась в голове Андрея Самосатского при чтении Кириллова послания к Акакию Верийскому. «Я, – писал он в то время митрополиту Евфратисийскому470, – думаю, что он (св. Кирилл) будет всячески требовать подписи низложения (Нестория): некоторые, может быть, и сделают это. Я полагаю даже, что, если и не все мы подпишемся, Кирилл удовольствуется их под­писью». Это соображение, вероятно, было внушено Иоанну и принято им с полною готовностью. Хорошо зная настроение «Востока», Антиохийский пастырь, конечно, не мог ошибаться насчет действительных чувств тамошних епископов по отношению к Несторию; но в тоже время ему не хотелось нарушить и предписания императора, – тем более, что неудобства разрыва со всем остальным христианским миром были слишком очевидны и зна­чительны. И вот, понимая свое щекотливое положение между двух огней, Иоанн составил дипломатический план – в решительную минуту выдать личное согласие Павла за единодушное мнение всех «Восточных» предстоя­телей. Проникнул ли св. Кирилл в намерения Антиохийского владыки или нет, но во всяком случае дипломатические способности Эмесского епископа, в которых был так уверен Иоанн471, были потрачены даром. Сколько Павел не утверждал, «что он (анафематствуя Нестория) делает это за всех и как бы от лица всех восточных благочестивейших еписко­пов», – Александрийский архипастырь возражал на это, что «предъявленный им лист (грамота) об этом будет годиться только ему одному, чтобы возвратиться в общение со всеми нами» (Египтянами)472. Необходимо, чтобы сам Иоанн и притом письменно изложил тоже, что и его легат473. Дело начало принимать весьма неблагоприятный оборот, и усердный Аристолай послал в Антиохию приказ непременно удовлетворить желаниям св. Ки­рилла474. Вопрос был поставлен слишком прямо, но решить его было совсем не так легко, как полагал исполнительный чиновник, ибо «Во­сток» был убежден в своей правоте не менее, чем и Египет. Хотя, по всем видимостям, из Александрии и было дано знать о принятии св. Кириллом Антиохийского символа, однако же в Сирию уже успели дойти слухи, что сделано это далеко неохотно, под условием уступок с про­тивной стороны475. Еще неприятнее было требование касательно согласия на низложение Нестория, с устранением всякой речи об Елладии, Имерии, Евферии и Дорофее. Теперь понятно, как сурово были встречены в Антиохии новые притязания св. Кирилла. «Мы решили, – писал в это время Феодо­рит476, – ради мира Церкви принять в общение тех, которые исправились в том, в чем они погрешили, а на несправедливое и противозаконное осуждение святейшего и боголюбезнейшего Нестория – не соглашаться ни рукою, ни языком, ни умом. Ибо по истине несправедливо и достойно крайнего наказания оказывать снисхождение тому, кто возмутил всю вселен­ную и наполнил волнением море и землю иедва только принял ныне наше изложение; – того же, кто от самого детства наставлен в этом учении, предавать подобному беззаконному и человекоубийственному умерщвле­нию... Итак: мы постановили войти в общение с Египтянами или Кон­стантинопольцами не прежде, как защитники благочестия опять получат свои церкви». Один из числа последних, Имерий Никомидийский, между прочим, осведомлялся на счет намерений Феодорита, – и тот не только лично от себя, но и от имени всех, собравшихся вместе, епископов своей страны объявил адресату, что отвержение Ефесского приговора и восстановление четырех, низложенных Максимианом, «восточных» пастырей есть conditio sine qua non мира. Так высказался Феодорит по поводу смутных толков (murmur) о союзе с Александрией477.Уже в этих письмах заметно проглядывает апологетическая тенденция Киррского вла­дыки, но еще прямее он должен был выступить на защиту себя, когда Евфратисийский митрополит бросил ему в лицо обвинение в измене об­щему делу по привязанности к временным благам. «Как кажется, – докладывает он Александру478, – я стал подозрительным для твоей свя­тости в том, будто я предал благочестие. Ибо когда я написал, как понимал догматы письма Кириллова, и желал показать, не скрывается ли там чего-либо иного, что сходно с еретическими его главами, – твое благо­честие советовало ничего не писать об этом. Я же призываю себе во сви­детели Бога, что ни желание престола, ни искание города, ни страха пресле­дований не возобладали надо мною до сих пор; но что прочитывая те письма с здравым рассуждением и беспристрастием, я нашел их смысл сооб­разным с нашим (разумением). Что другое, просил я выслушать, как не то, что должны быть почитаемы еретиками те, кои не исповедуют, что Слово непреложно, бесстрастно и неизменяемо? В соединении Бога Слова с плотию не произошло ни смешения (fermentatio), ни слияния, ни срастворения. Не открыв ничего подобного в письмах, я однако же не считал безопасным заключать общение только по одному этому, но желал, чтобы это сделалось более очевидным и чтобы смысл их был яснее. Так я высказывался и в прежних письмах, избегая подписи низложения». Феодо­рит не изменял себе и продолжал настаивать на факте «раскаяния» св. Кирилла, хотя и не уступал в остальных пунктах.

Между тем в Антиохии собрался новый собор, и Аристолаю было дано знать, что решения его будут сообщены в Египет чрез епископа Але­ксандра479. Должно думать, что эти определения ничем не отличались от раннейших, потому что св. Кирилл был крайне огорчен поведением «Восточных» и старался склонить своих Константинопольских друзей, чтобы они теми или иными средствами заручились расположением знатных лиц и между прочим августы Пульхерии – с целью оказать давление на Иоанна480. В тоже время и Павлу Эмесскому было окончательно объявлено, что па­стыри Сирийского округа без всяких оговорок должны согласиться на условия в том виде, как они формулированы Александрийским еписко­пом. Личное свидетельство Павла не было признано достаточным для вос­становления нарушенного мира; посему св. Кирилл «вместе с знатнейшим трибуном и нотарием Аристолаем послал в Антиохию двух из своих клириков (Кассия и Аммония) и, вручив им лист (о низложении Нестория и одобрении избрания Максимиана), повелел, чтобы они тогда отдали послания о примирении, если благочестивейший Иоанн, епископ Антиохийской церкви, подпишет и примет его»481. Что заτά κοινονικά(γράμματα) разумеются здесь? – сказать трудно, за утратою самого документа; несомненно только, что относительно Антиохийского символа св. Кирилл исполнил желания «Восточных». По крайней мере, поместив его в своемείρηνκή ἐπιστολ?, Иоанн замечает: «так, как это исповедание принято (тобою? Кириллом ?), то... нам угодно было признать Нестория низложенным» и пр...482. Кажется, все это устроено было Павлом. Зная расположение Антиохийского предстоятеля, он лично анафематствовал учение Нестория, как справедливо лишенного сана, и подтвердил законность возведения Максимиана на Константинопольскую кафедру, но в свою очередь взял от св. Кирилла «письмо, которое содержит чистую и правую веру, проповеданную отцами»483. Прибыв в Антиохию, Аристолай стал действовать весьма энер­гично, заявив Иоанну, что, в случае его упорства, он поспешит в Константинополь и представит его там единственным виновником раз­дора484. Усилия императорского комиссара привели на этот раз к жела­тельному для правительства результату: Антиохийский владыка безусловно согласился на все требования св. Кирилла485и в знак общения переслал к нему грамоту «Πρώην ἐκ θεσπίσματος»486. С своей стороны Александ­рийский архипастырь отвечал посланием «Εὐφραινέσθωσαν», где прямо провозгласил, что средостение разрушено487.

В начале 433 года488согласие было восстановлено, и Иоанн тотчас же уведомляет Феодорита, исповедание которого было положено в основу примирения. Он писал Киррскому епископу, что из Александрии дошли до него приятные и хорошие вести: св. Кирилл признает различие естеств воплотившегося Слова, отвергая «нечистый смысл одной природы»489. Феодорит не вполне разделял радость Антиохийского предстоятеля, по-видимому забывшего о своих, отлученных Максимианом, товарищах.

Укор Имерия в измене больно отозвался в душе критика «глав», не желавшего жертвовать пострадавшими союзниками. «Если мир прочно уста­новлен и истинен, то нужно, чтобы все наслаждались им и чтобы никто из нашего строя не был лишаем его. Если же в существе своем этот мирт, есть пустой, и сторонники его дали только одно имя, то мы считаем его ненавистным Богу и недостойным всякого благочестивого человека... Итак: пусть твоя святость, – просит Феодорит Иоанна490, – пишет христо­любивому императору и великим судьям и объявит им, что мы примем этот мир лишь в том случае, когда бывшие с нами во время сражения получат свои церкви». Очевидно, Феодорит не мог быть совершенным другом провозглашенного соединения. Он был готов верить искренности св. Кирилла и даже разрешить несправедливые низложения или осуждения, но требовал того же и от «Египтянина».

Желание Феодорита было уважено, и Иоанн умолял Феодосия, «чтобы тот даровал миру совершенный праздник и приказал, чтобы изгнанные из своих церквей во время предшествующих смятений епископы были возвращены в прежнее состояние»491. Впрочем, Иоанн считал этот во­прос совсем неважным, ибо тут же заявлял, что «всеобщая ересь изгнана, а города, народы и провинции наслаждаются миром»492. Донесение это было далеко неверное, так как на «Востоке» многие были разочарованы в своих ожиданиях фактическим результатом переговоров, поскольку почти все Антиохийские и Верийские предложения были зачеркнуты. Теперь в Сирии снова поднялась буря, и достигнутое соглашение оказалось весьма не­прочным. В рядах недовольных поведением Иоанна произошло резкое разделение: одни не находили здесь ничего, кроме измены православию и предательства Антиохийца, завлеченного в сети Александрийца вследствие коварства последнего и своей преступной слабохарактерности; другие же при­писывали себе победу в догматическом отношении, ликуя по поводу обра­щения мнимого аполлинариста. Феодорит стоял во главе второй партии, искренно убежденной в чистоте догматического учения св. Кирилла. Свое воззрение он ясно высказал в следующих словах493: «верен Бог, который не попуститнивам, нинам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, чтобы мы могли пере­нести(1Кор. X, 13) и изобличит ложь, хотя уже и ныне заметно вы­нужденное согласие лжи и явное могущество истины».

«Вот и те, которые по нечестивому умствованию смешивали естества Спасителя Христа, проповедовали только одно естество и усвояли страдания божеству, почему даже издевались над святейшим и достопочтеннейшим первосвященником Божиим Несторием, – эти самые, когда челюсти их были обузданы как бы уздою и удилами, по выражению пророка (Пс. XXXI, 9), а они сами приведены от ложного к правому, – опять признали истину, пользуясь утверждением того, кто переносил борьбу за истину. Вместо одного естества они исповедуют в настоящее время два (анафематствуя тех, которые проповедуют смешение или слияние), почитают божество Христа бесстрастным, объявляют, что страдания принадлежат плоти, и разделяют евангельские изречения, возвышенные и богоприличные приписы­вая божеству, а уничижительные относя к человечеству». Св. Кирилл содержит здравое учение: это было для Феодорита ясно, как день. Но чем тверже и несомненнее было такое положение по суду Киррского пастыря, тем сильнее он желал добиться от Александрийского владыки дальней­ших уступок, пригласив его отвергнуть договорный пункт касательно Нестория и заменить его обязательством согласия на восстановление четы­рех «восточных» епископов. Чтобы достигнуть этого, Феодорит старается привлечь на свою сторону немалочисленную и влиятельную партию «строгих», которою руководил Александр Иерапольский. Если Феодорит считал себя и выигравшим и потерпевшим на половину, то «непримиримые» видели только одно торжество св. Кирилла, усиливающегося, по их предубежден­ному суждению, всюду распространить яд нечестия и лишить их надежды вечного спасения. «С тем, что отнесено Павлом (в Александрию) и при­нято Египтянином, я, при укреплении от Бога, не позволю себе согла­ситься»: так провозглашал митрополит Евфратисийский, соблазнявшийся терминомΘεοτόκος494. Феодорит во многом сочувствовал упорным и во всяком случае не одобрял действий Павла, не сумевшего принудить св. Кирилла к признанию всех, выработанных в Антиохии и Верии, предложений.

При таких обстоятельствах Киррский епископ задумал собрать новый собор и звал туда Александра. Когда он высказал свой взгляд, Феодо­рит писал ему495: «я считаю необходимым сойтись нам, где ты при­кажешь. Если твоей святости угодно, пусть прибудут в Иераполь или в Зевгму и другие епископы для обсуждения того, что следует предпринять». Андрей Самосатский решительно присоединился к Феодориту, но, должно быть, и его просьба пред Александром была безуспешна496. Тогда Киррский пред­стоятель в другой раз обращается к непреклонному митрополиту, давая ему обещание поступать согласно его воле. «Я надеюсь, – говорит он497, – что будет сделано все, что пожелает твое благочестие: ибо все мы почи­таем тебя, как отца и владыку. Ведь я и прежде уже давал знать твоей святости, что, если будет осуждено учение Нестория, я не буду иметь об­щения с теми, которые учинят это». Хлопоты умеренных не привели ни к чему. «Тебе известно, – отвечал Александр Феодориту498, – что по при­чине правой веры я не желаю идти ныне и трактовать с вами. Я узнал, что ими (т. е. Иоанном и его единомышленниками) уже формально дано осуждение его (Нестория) лица; (посему) теперь мне представляется смешным требовать анафематствования глав от человека, который осудил право­славного вместе с его догматами, – особенно, когда и твоему благочестию кажется, что Кирилл переменился. Я недоволен на Иоанна по двум при­чинам: 1-е, он предал веру и, 2-е, осудил того, кто и в его глазах православен. Если это вас нисколько не оскорбляет, то я нахожу излиш­ним сходиться с вами». Из этого письма открывается, что Феодорит намерен был послать новую петицию к Иоанну с целью побудить по­следнего к более энергическим заявлениям пред св. Кириллом. Он желал еще раз потребовать от Александрийского епископа отмены условия о подтверждении «Восточными» низложения Нестория. Для Евфратисийского ми­трополита этого было мало: он хотел иметь проклятие анафематствам. Таким образом неясность примирительных грамот Иоанна и св. Кирилла, обошедших вопрос о приложениях к посланиюΤοῦ Σωτῆρος, произвела резкий раскол между Сирийцами, распавшимися на три фракция, враждебные между собою. Взаимное недовольство их скоро достигло столь значитель­ных размеров, что «строгие» отказались от всякой связи с умеренными. «Желаю, чтобы твое благочестие знало, что нет мне части с сообщаю­щимися с теми» (Иоанном и другими): докладывал Александр Андрею Самосатскому499. Цель Феодорита не была достигнута, ибо упорные в Зевгму не поехали. Впрочем, в 433 году собор, несомненно, состоялся500, и Киррский епископ уведомил о его решениях Антиохийского пастыря. «Так как Бог премудро управляет всем, – читаем мы в этом донесении501, – промышляя о нашем единодушии и спасении народов, то Он предуготовил нам собраться воедино и показал согласными между собою расположения всех. Прочитывая сообща Египетские письма и в точности исследуя смысл их, мы нашли, что означенное в письме (св. Кирилла) согласно с ска­занным нами и явно противно двенадцати главам, против которых мы сражаемся и до настоящих дней. Вопреки им, нынешнее послание украшается евангельским превосходством: ибо в нем Господь наш Иисус Христос признается Богом и совершенным человеком, допускаются два естества, различие их и неслиянное соединение, – неизреченное, богоприлич­ное и сохранившее в целости свойства естеств, утверждается, что Бог Слово бесстрастен и неизменяем, а храм был подвержен страданию и предан смерти на малое время и потом восстановлен соединенною с ним силою Божиею. И Дух Святый исповедуется не от Сына или чрез Сына имеющим бытие, но исходящим от Отца, и зывается также собственным, как единосущный Ему. Усмотрев такую правоту в этих письмах (св. Кирилла) и нашедши их противными писанному им прежде, мы прославили Бога, разрешившего языки косноязычных и преложившего нестройный звук в ясную и приятную гармонию. Таково наше суждение об этом. Но есть нечто другое, что нас чрезвычайно смутило. Говорят, что воспользовав­шийся такою милостью (Александрийский предстоятель) старается вынудить у вашей святости не только подпись извержения или осуждения, но и анафематствования учения святейшего и боголюбезнейшего епископа Нестория.

«Если это верно, то, значит, он действует подобно тому, как если бы только что признавши Сына единосущным Отцу, он тотчас же стал поражать проклятием тех, которые так мыслили и учили этому с самого начала. Едва он примкнул к нашим догматам, а уже пытается полу­чить анафему им, будто раскаиваясь в самой правоте дел. Итак, поелику это сильно смутило нас, то я усиленно прошу твою святость сообщить нам, справедливо ли это мнение, встревожившее всех нас? Ибо я думаю излишне писать твоей святости о подписи (низложения Нестория), поскольку ты часто обещался никого не принуждать к этому против воли. Вы хо­тели написать это сообща, но (потом) рассудили, что будет лучше, если я и епископ Андрей известим тебя не окружными, а дружественными пись­мами, в надежде – мудрыми твоими врачеваниями восстановить здравие вместо порожденного тем мнением замешательства». В конце Феодорит хода­тайствует о снисхождении к Александру Иерапольскому, уверяя Иоанна, что он расходится с ними только по мелочной привязанности к словам, но нимало не разногласит с ними но существу своих воззрений.

Приведенное нами послание, с полною ясностью рисует нам положение, в какое встал Феодорит по отношению к унии. Он сочувствовал ей лишь на половину. Догматика св. Кирилла безупречна, так как, по его мнению, в христологии он перешел на точку зрения Антиохийцев: это было для Киррского пастыря совершенно неоспоримо. Таким образом одна и, можно сказать, главная причина раздора с «Египтянином» была устра­нена. Но с другой стороны Феодорит доселе продолжал держаться убеж­дения, что Несторий не во всем мыслит еретически. Жестокий и неограни­ченный приговор над его доктриною равнялся в глазах Киррского епископа уничтожению самой основы унии, поскольку она покоилась на Антиохийском вероопределении, и обращению ее в пустую фикцию. В настоящем случае Феодорит ни одним словом не намекает на необходимость отмены Максимианова суда над Елладием, Имерием, Евферием и Дорофеем, но, ко­нечно, и здесь он не изменил себе. Он только не упоминает об этом и, вероятно, потому, что был склонен ожидать, что это совершится само собою.

Второй пункт разногласия с св. Кириллом, т. е. человекоубийство (homicidium) Нестория продолжал еще служить препятствием к союзу уме­ренных с Иоанном. Чтобы упорством по этому вопросу не обратить в ничто не совсем прочно построенное здание соглашения между Александрией и Антиохией, Феодорит предлагает теперь предстоятелю столицы «Востока» прикрыть молчанием этот соблазнительный член унионнаго символа, ибо принятие или непринятие его есть дело совести каждого. «Мы веруем, – писал Киррский епископ Феосевию Сийскому502, – что Бог изобличит (св. Кирилла) в несправедливости (по отношению к Несторию), как Он по­казал нечестие (его), – позаботится о справедливости, как Он обнаружил благочестие (якобы обратив Египтянина на путь истины), и убедит всех, что ничто не лишено Его управления и не пренебрегается Им».

Создав себе столь исключительное положение, Феодорит тяготел – с одной стороны – к св. Кириллу, а с другой – к Несторию; отсюда по­стоянная раздвоенность в его суждении, причинявшая ему крайнее неудоб­ство. Оно тотчас же ясно сказалось, когда епископ Киррский перешел к осуществлению своих взглядов и планов. Своею политикою лавирования между Сциллою и Харибдой, при всей горячей искренности и глубокой чистоте своих намерений, он достиг лишь того, что его не приняли в свою среду ни «строгие», ни решительные сторонники мира. Здесь ключ к по­ниманию всей дальнейшей истории Феодорита до восшествия на Александрийский престол Диоскора.

Александр Иерапольский наотрез отказался ехать в Зевгму и не был там503, а ревностные единомышленники его учредили свое особое совещание. В Аназарве, городе второй Киликии, был открыт собор под предсе­дательством Максима. Конечный результат бывших здесь переговоров формулируется в следующих словах письма Аназарвийского пастыря: «мы, православные епископы восточной области и различных провинций, низложили Кирилла и сделали его чуждым священства вместе с Мемноном Эфесским; всех же прочих, которые вошли в соглашение с ними, лишили общения, пока они, познав свое заблуждение, не анафематствуют нечестивых догматов Кирилла и не примут здравого исповедания отцев»504. Таким образом Аназарвийские депутаты остались на точке зре­ния Эфесского периода и с яростью ослепления отрицали все дальнейшее движение, как полное лжи, лицемерия и предательства. Естественно, что Феодорит был не согласен на подобный шаг назад, и потому зов Евферия Тианского505не встретил в нем желательного отклика. Но, порвав всякую связь с партиею «строгих» или Аназарвийцев, к кото­рой присоединился и Александр Иерапольский506, Феодорит очутился ли­цом к лицу с вопросом: что ему теперь делать? Мысль эта должна была возникать в его голове тем чаще и неотвязнее, что умиротво­рение Церкви было конечною целью всех его усилий. Ему предстоял те­перь один исход – примкнуть к Иоанну, но для этого ему необходимо было пожертвовать Несторием. Как мы видели, Феодорит просил Ан­тиохийского владыку умолчать об ересиархе и сойтись всем на почве единой веры, одинаково провозглашаемой и в Египте и на «Востоке». Мы не знаем, что именно отвечал Иоанн, но факты показывают, что предложение Виррского епископа не нашло всецелого одобрения в Антиохии. Впрочем, есть некоторая вероятность, что на первых порах Иоанн усту­пил507. Он, конечно, ожидал самых блестящих результатов от по­добной политики, но внутренние раздоры партий скоро убедили его в не­сбыточности этих мечтаний. Тогда-то он выступает с авторитетом власти и силою хочет добиться того, чтобы волк стал пастись вместе с ягненком. Может быть, по искреннему увлечению ролью миротворца, а вероятнее, по внушению из Константинополя Иоанн начинает прибе­гать к самым крутым мерам. В ответ на свое ходатайство за по­терпевших низвержение пастырей Сирийского округа, Феодорит получил от Антиохийского епископа требование решительного союза с ним на условиях, формулированных св. Кириллом. Притязание Иоанна имело сво­им последствием то, что обе группы недовольных тесно сплотились ме­жду собою в интересах борьбы против недавнего друга. Далеко разо­шедшиеся между собою по своим принципам, и строгие Аназарвийцы и уме­ренные были сближены между собою общим несчастием, хотя теоретически последние были для первых ничем не лучше еретиков. Вот почему Александр Иерапольский, объявивший всем Зевгматийцам чрез Андрея Самосатского508: «я не буду сообщаться ни с вами, ни с Кириллом, не анафематствовавшим ясно свою ересь, ни с теми, которые вошли в об­щение с ними», – оказывается действующим за одно с Феодоритом. Евфратисия, обе Киликии, вторая Каппадокия, Вифиния, Мизия и Фессалия509окончательно отделяются от Иоанна, а тот третирует протестующих, как раскольников, и позволяет себе разные несправедливые действия по отношению к ним. За это время, с половины 433 до начала 434 года, мы имеем от Феодорита несколько писем, прекрасно характеризующих положение «Востока». Так Мелетию Неокесарийскому он пишет: «смотри на похищение Навуфеева виноградника и противозаконные поставления. Смотри на нарушение канонов и презрение божественных законов. Какое пра­вило позволяет ему (Иоанну) посвящать в чужой епархии? Вернее сказать: какое не запрещает подобной несправедливости? Но ему еще мало было незаконно посвящать; к этому он присоединил и другое нечестие, даро­вав священство таким мужам. Твое боголюбие прекрасно знает Мариниана и ясно слышало об Афанасии. Посему да будет известно твоему боголюбию, что, боясь суда Божия, мы отделились от совершающего подобное. Рав­ным образом мы избегаем общения и с теми, которые получили эти незаконные посвящения»510. Из последующего открывается, что в настоя­щем случае речь идет об Авиве Долихийском и Акилине Варвалисском, которые и были замещены Афанасием и Маринианом511. В виду таких насилий Феодорит нашел себя вынужденным вступить в более близкие связи с непримиримыми. Сгруппировавшись вокруг Александра Иерапольского, Аназарвийцы отправили окружное послание к епископам Сирии, Ки­ликии и Каппадокии, призывая их к мужеству в стоянии за истину. В числе вин Иоанна здесь указываются между прочим следующие: 1) он разрешил явного еретика, автора нечестивых аполлинарианских «глав»; 2) осудил Нестория в угоду его врагам и даже анафематствовал право­славное учение его; 3) присвоил себе право посвящения в чужих окру­гах, причем нимало не сообразовался со словами Господа:туне приясте, туне дадите(Mф. X, 8)512. Документ этот, несомненно, выходил из кружка строгих, однако же в начале его находится и имя Феодорита. Ни­чуть не разделяя взгляда «непримиримых» на св. Кирилла, он был вполне солидарен с ними в чувстве недовольства поведением Иоанна и вместе с ними обратился к августам (Пульхерие и Марине), сестрам Феодосия, с жалобою на Антиохийского епископа. Авторы послания прежде всего от­мечают резкое противоречие в отношениях Иоанна к Несторию: ревност­ный защитник его в Эфесе и Халкидоне, после возвращения оттуда он «принял извержение и анафематствовал догмат истины. К сему он при­совокупил еще и другую несправедливость, худшую всего этого. Различными способами он стала, нападать на нежелавших быть сообщниками его в человекоубийстве и нечестии. Он ополчился против нашей провинции и, вопреки правилам св. отцов, посвятил двух епископов порочной жизни. Он отнял мученический храм святого и добропобедного мученика Сергия, подведомый Иерапольской церкви, и недавно, вопреки обычаю, поставил там одного епископа». Клирики и монахи должны были доставить это письмо в Константинополь и ходатайствовать там за пострадавших513. Раздражение Феодорита на Иоанна было тем сильнее, что он не избегнул жестокостей со стороны его клевретов. Правда, здесь не было видно прямого участия Антиохийского владыки, но все же он был первовиновником беспорядков. Когда выгонялся полуживой и престарелый Авив и объявлялся сумасшед­шим, когда возводились на кафедры крайне недостойные лица, непризна­ваемые протестующими за пастырей, – непонимавший дела народ, есте­ственно, начал волноваться. При всеобщем замешательстве ослабели все узы права и законности, так что теперь открылся широкий простор для бесчиний беспокойных элементов населения. Раз буйная толпа хотела сжечь находившуюся в Киррестии базилику Косьмы и Дамиана, и только энергические усилия жителей спасли это священное место, воспрепятствовав исполнению геростратовских намерений. Опасность была столь велика, что Феодорит принужден был просить у военачальника особого покровитель­ства514.

Неизвестно, какой успех имело в столице посольство «Восточных», но, может быть, именно в это время были получены некоторые известия о хорошем расположении Константинопольского народа, – и Феодорит воз­буждает его к твердости, не скрывая, что, по его суждению, св. Кирилл учит православно. Он только жалуется на притеснения примирившихся и нетерпимость их к другим епископам, несогласным на низложение Не­стория515. Между тем Иоанн не переставал агитировать в свою пользу и требовал более решительных мер. Бывший в Константинополе Верий старался выхлопотать указ, по которому недовольным предлагалось или соединиться с Иоанном, или же покинуть свои епархии516. «Восток» был в томительном ожидании новых бед, предвестием коих могло служить уведомление Антиохийца, что всякие обращения в столицу чрез легатов абсолютно воспрещаются517. Действительно, скоро был получен император­ский декрет, где Феодосий одобрял сторонников «унии», а всех прочих называл «извратителями догмата»518. Исполнение предписания было поручено военачальнику Дионисию519, приложившему вес свое усердие, чтобы импера­торское слово перешло в дело. Он отдал строгое распоряжение комиту и викарию Титу поступать во всем с возможною точностью и предложить Елладию (Тарсскому), Максиму (Аназарвийскому), Александру (Иерапольскому) и Феодориту, каждому в отдельности520, такую альтернативу: войти в общение с Иоанном Антиохийским, а в противном случае быть лишен­ными и города и церкви521. Тит отправил в Кирр своего чиновника, но последний встретил на первых порах энергический отпор: все его увещания оказывались тщетными. Вот как рассказывает об этом сам Феодорит митрополиту Евфратисийскому522: «пришел сюда удивительнейший и знатнейший трибун Еврициан (Euricianus)523с письмами великолеп­нейшего и славнейшего комита Тита частью к монахам, частью к гос­подину Иакову, господину Симеону, господину Варадату и ко мне. Эти письма содержат в себе угрозы, что, если мы не примем мира, тотчас по на­шем изгнании будет посвящен другой. Я смеялся над этими угрозами, но святые монахи сильно надоедали мне (pessime me sancti monachi afilixerunt) и, как бы обвиняя, много просили о мире. Будучи раздражен и не соглашаясь на это, я уже готов был покинуть и город и провинцию и удалиться в монастырь, как пораженные (этим монахи) обещались идти со мною до Гиндара и убедить Антиохийца, чтобы он прибыл туда для переговоров со мною. Они отправили трех боголюбезнейших пресви­теров и архимандритов как к нему (Иоанну), так и к великолепней­шему комиту Титу с тем, чтобы передать им следующее: несогласно с справедливостью столь жестоко и противозаконно изгонять таких святых мужей, которые украшали свои области: лишь только это случится, неиз­бежно произойдет возмущение. Посему, если ты действительно заботишься о мире, то соблаговоли придти в Гиндар, а мы прибудем туда со сво­им епископом». Уступив настойчивости привязанных к нему лиц и увещаниям любви знаменитых подвижников, Феодорит извещает о сво­ем решении Александра. Последний не одобрял намерений Кирсского па­стыря и, в случае отправления в Антиохию, советовал ни на йоту не отказываться от прежних требований524.

В то время, как монахи ходатайствовали за своего высокочтимого владыку, – в Константинополе совершилось событие, устранявшее одно из препятствий к соединению и располагавшее Феодорита к соглашению с Иоанном. В 434 году скончался Максимиан, а в апреле месяце на праздную кафедру был избран Прокл Кизический525. Вскоре после своего восшествия на престол он адресовал «Восточным» послание, приглашавшее их к союзу под условием анафематствования Нестория526. Многие из Сирийцев отнеслись неблагосклонно к этому обстоятельству и распростра­няли слух, будто Прокл клевещет на них и пред клиром и пред народом527. Феодорит был слишком самостоятелен и независим, чтобы подчиняться чьему-либо влиянию и принять на веру чужое мнение. Вопреки суровым голосам строгих он не видел причин подозревать чистоту христологии Прокла и благородную искренность его желаний и прямо выска­зал свое суждение. Мы знаем, что Киррский епископ входил после в дружественные сношения с этим пастырем и отзывался об нем с великим уважением528.

Таким образом вопрос о Константинополе был покончен, и Фео­дорит чувствовал себя догматически единомышленным со всем христи­анским миром. Это во первых. Другой факт, еще более важный, не­известен нам с полною определенностью, но, кажется, нужно представ­лять дело в следующем виде. Думая войти в переговоры с Иоанном, Киррский епископ взял на себя труд нового и тщательного пересмотра всех документов, относящихся к соглашению Антиохии с Александрией. Православие св. Кирилла уже и ранее было для него совершенно неоспо­римо529, поэтому теперь он обратил внимание на Нестория и нашел, что homicidium было сделано в довольно верной и умеренной форме, по­скольку анафема учению ересиарха была не без ограничений. Феодорита всегда страшила мысль, что вместе с отвержением доктрины Нестория он должен будет отказаться от понятия неслитного соединения естеств в Искупителе. Но как скоро он заметил, что св. Кирилл принял Ан­тиохийский символ, а Иоанн осуждал в несторианстве несогласные с ним крайности и преувеличения, – он нашел здесь еще один пункт соприкосновения с партиею Антиохийского предстоятеля, занявшего теперь более мирную позицию. Видя себя покинутым лучшими деятелями «Востока», Иоанн не мог не чувствовать неловкости своего положения и пошел на уступки. В Антиохии были выработаны новые условия в нескольких ре­дакциях и разосланы протестующим для рассмотрения и одобрения530. Мы не знаем в точности, когда был собор по этому предмету, но указание на svnodica встречаются нам одновременно с известиями об эдикте Фе­одосия против упорных Сирийцев, которых грамоты Иоанна должны были склонять к принятию союза с ним и тем помочь им в благоприят­ном решении объявленной правительством альтернативы. Антиохийский вла­дыка тем увереннее рассчитывал на это, что его условия должны были объединить «Восток» и Константинополь в признании его предложений531. Надежды его не вполне оправдались: Александр, а с ним и его сто­ронники, не сдавались. Не так поступил Феодорит. Получив от своего митрополита унионные трактаты, он выражал свое удовольствие и готов­ность выйти из рядов оппозиции, неприятной ему уже потому, что члены ее полюбили ее ради ее самой и привыкли считать протест чем-то нор­мальным532. Эти мысли он и развивает в своем ответе Иерапольскому епископу: «просмотрев три экземпляра (присланных Иоанном посланий?), я особенно одобрил тот, который без имени (Нестория?), ибо один из двух первых был простой, другой же чересчур пылкий (unum quidem simplex erat, alterum vero intemperate ardens). Мне показалось, что тот хорошо составлен – потому, что имеет и умеренную уступчивость и не­предосудительную строгость (к Несторию?). Он содержит, чтобы мы рас­смотрели те синодальные послания (Антиохийского предстоятеля и его собора) и исследовали, что они не имеют ничего излишнего, согласны с правою верой, не принимают того, что нехорошо сделано в Эфесе, и потому должны быть приняты ради мира Церкви; в противном случае их нужно всячески избегать и отвергать... Я слышал, что занявший ныне престол (Константинопольский) учит православно. Прошу твою святость размыслить о правой вере и мире церквей, которые, по слову Истины, так сильно волновались, а мы сами сделались посмешищем для всего народа. Если тебе кажется, что нам следует принять условия Антиохийца ради мира Церкви, – с тем однако, чтобы были исключены незаконно поставленные им (епископы), – то мы будем рассуждать с ним, сошедшись где-либо вне Антиохии. Не скрою, что и я сильно скорбел душою, прочитав по­слание Антиохийца к благочестивейшему императору: ибо я ясно знал, что писавший его (Иоанн), мысля то же самое, осудил без суда и разбора того, кто не учил ничему, кроме его (здравого) учения. А поставленное там анафематство способно смутить читателя еще более, чем согласие на низвержение. Однако же это сделано не неопределенно, но с некоторым ограничением, – и это доставляет малое утешение. Ибо он (Иоанн) не сказал:анафематствуем учение его, но:все, что он говорил, или мыслил иначе, чем как это содержит апостольское учение»533. Не совсем понятно, что разумеется в начале этого документа. Повиди­мому, речь идет об условиях со стороны Иоанна, причем Феодорит избирает тот путь к примирению, который не обязывает к принятию противного апостольской вере и справедливости, поскольку Несторий осуж­дается лишь в известном смысле, что должны были сделать и в Кон­стантинополе534. Как бы то ни было, Александр усмотрел из слов Киррского епископа, что у него теперь очень мало общего с Феодоритом, и в своем ответе указал ему, что главная причина раздора его с Ан­тиохийцем не в противоканонических посвящениях, а в том, что Иоанн совершил предательство, вступивши в тесный союз с еретиком и осквернившись его нечестием. Что касается Прокла, то и в этом от­ношении Евфратисийский митрополит не разделял взглядов Киррского па­стыря и в доказательство своей правоты приложил начало Проклова послания535. Феодорит отвечал ему536: «как я вижу, наша настойчивость не приведет ни к чему приятному, но только причинит смятения церк­вам и предаст нашу паству хищным волкам. Надобно опасаться, чтобы с своею излишнею строгостью нам не подвергнуться крайнему наказанию от Бога за то, что мы наблюдаем лишь свое, а не смотрим на то, что полезно народу. Итак: разобрав и рассудив все это и сопоставив вы­году с выгодою и осуждение с осуждением, – пусть твоя мудрость избе­рет большую выгоду и меньшее осуждение. Я полагаю, что так мы и Богу угодим и не оскорбим своей совести». Александр и на сей раз остался непреклонным, с укором заметив Феодориту, что «чести и славе века сего он предпочитает царство небесное». «Ты, – пишет он Киррскому пастырю537, – считаешь Кирилла православным, для меня же он еретик».

При таких условиях Феодорит решился действовать один и отпра­вился на совещание с Иоанном. Происходило ли оно в Гиндаре, – ме­стечке. находившемся на дороге между Антиохиею и Кирром538, – или в самой столице «Востока»539, с точностью неизвестно; во всяком случае соглашение состоялось. О выработанных и взаимно утвержденных здесь пунктах сообщает сам Феодорит Елладию Тарсскому в следующих словах540: «твоя святость помнит, что я с самого начала говорил, что присланное Египтянином письмо православно. Относительно его я не имел ни малейшего разногласия. Обсудивши все это, а равно и то, что учение Церкви одно и что сила тех еретических глав уничтожена, поскольку вместо одного проповедуются два естества и исповедуется бесстрастие бо­жества, – я вступил в беседу с господином моим, благолюбезнейшим епископом Иоанном. Тут я нашел, что он сражается за православие, заботится об ускорении соединения Церкви инимало не требует под­писи низложения от тех, которые не желают делать этого». Мы видим отсюда, что Феодорит прямо примкнул к унии; остается не­решенным лишь вопрос: признал ли он осуждение Нестория, или нет? Мы думаем, что и в этом пункте он сошелся с Иоанном. По край­ней мере, после он прямо свидетельствовал Диоскору, что при означен­ном Антиохийском архиепископе он дважды подписался под определением относительно Нестория541. Мы не можем приурочить этого обстоятельства ни к какому другому моменту, как именно к этому. Если наше предпо­ложение верно, то следует допустить, что Феодорит выразил свой при­говор в одобренной им форме: анафематствую все, что отличного от здравого учения заключается в несторианстве. Но, сделав это, Киррский пастырь прекрасно сознавал, что ему будет трудно найти подражателей. По этим соображениям он в свою очередь потребовал уступки от Иоанна и побудил его не упоминать имени ересиарха в согласительных условиях. Тот был убежден доводами Феодорита и наконец принял давно предлагавшуюся ему мысль об отделении вопроса о вере от вопроса о «человекоубийстве».

Иоанн и Феодорит примирились между собою, имея в виду привлечь к союзу всех «Восточных» и тем избавить паству от бесполезных терзаний. Поставить такую высокую цель было легко, но осуществление ее должно было представлять значительные препятствия. Это хорошо предусма­тривали оба союзника и решили употребить все возможные меры. Иоанн, вследствие всеобщего раздражения раннейшим его поведением, не надеялся располагать большим сочувствием к своей личности и потому конфиден­циально уполномочил Феодорита действовать так, как он сочтет удоб­ным, и даже позволил ему притворно агитировать против него, если это окажется нужным для достижения мира. До нас сохранилось любопытное в этом отношении письмо Иоанна к Киррскому епископу: «Поелику ты, боголю­безнейший брат, – читаем мы здесь542, -требовал, чтобы для твоего укрепления и уверения (pro tua munitione et existimatione) мы письменно изложили твоей святости то, что нам, при посредстве Божием, было угодно, клятвенно обещаясь не выдавать этого никому, разве только по истечении времени потребует этого необходимость: то я нашел полезным написать это письмо твоей святости. Для того, чтобы ты всяческими средствами (machinationibus atque dispensationibus) мог вернее присоединять выде­лившихся членов, – я, по соизволению божественной благодати, предал тебе всю власть, в сознании угодного Божеству, пользоваться для сего всеми способами, напр. по возможности всеобщими совещаниями по этому предмету; в случае нужды следует прибегать к таким мерам, которые должны успокоить или смягчить наших братьев. Как пред Богом сви­детельствую, что мне ни мало не причинит печали, если бы даже я уви­дел, что твоя любовь позорить нас перед ними (etiamsi videar apud illos a tua charitate et coutumeliis affiei). Разве в праве считать себя кто-либо настолько великим, чтобы (не) перенесть (этого), когда дело идет о спасении и мире столь многих и таких братьев, между тем сам Господь всяческих, единственный Сын Божий, добровольно показал такое снисхождение ради нашего спасения? И самый привязанный ученик Его желал быть преданным анафеме от своего возлюбленнейшего и все­могущего Учителя за своих братьев по плотя. Подобно сему и блаженный Моисей предлагал лишиться жизни за Израиля по плоти, когда беседовал с Богом всяческих. Итак: часто я непрестанно держа это и подобное сему в своем уме, ты, боголюбезнейший брать, при укрепляющем тебя Христе, со всем обычным тебе прилежанием приступи к вышесказан­ному делу».

В своей предупредительности Иоанн заходить слишком далеко, пре­вознося нравственное значение, piae fraudis ради доброй цели. Феодорит едва ли настаивал на таких именно требованиях; для него было достаточно простого полномочия на прямое заявление, что подпись под осуждением Нестория необязательна для людей, немощных совестью. Как бы то ни было, епископ Киррский ни разу не применял столь непозволительных средств. Впрочем, он прилагал все усердие, чтобы не дать упорным окончательно погибнуть. Так, решительный враг св. Кирилла в эпоху Эфесского собора и непреклонный антагонист Иоанна на первых порах унии, в конце 434 года Феодорит выступает пред нами в качестве миротворца и спасителя «заблудших овец».

Известие об этом было встречено многими «восточными» предстоятелями весьма неприязненно543, но Феодорит имел некоторые данные не отчаи­ваться в хорошем исходе своей миссии. Он знал конечно, что Кили­кийские епископы еще ранее выразили готовность войти в общение с Иоанном, хотя и не переставали высказывать подозрение на счет право­славия «глав»544. Этот факт служил благоприятным симптомом, что потребность мира и спокойствия была самым горячим желанием большин­ства «Восточных». Основываясь на этом, Феодорит приглашает теперь наиболее видных пастырей примкнуть к Антиохийскому епископу под условием принятия послания «Εὐφραινέσθωσαν». К Елладию Тарсскому он отправляет пресвитера Василия и просит его «не погубить вверенное стадо без всякой причины, так как, по благодати Божией, и правая вера возобладала и к несправедливости никто не принуждает»545. Неизвестно, что отвечал Елладий, но во всяком случае убеждения Феодорита возымели некоторое действие и заронили в душу Тарсского пастыря искру спаси­тельного сомнения на счет нравственной законности своего поведения. «Если я, – пишет он Александру546, – предам Церковь Божию и вернейший Христу народ тем, кому не следует, то не знаю: останется ли для меня хотя малое воздаяние в день суда? Посему, возложивши всю безопасность и попечение на Господа всяческих, я уповаю на Него одного, – в особен­ности, когда весь христолюбивейший клир наш и почти все святейшие епископы побуждают нас позаботиться о соединении. Ведь и из второй Киликии примирились и вошли в общение с Антиохийцем и у нас ста­раются устроить это же». Елладий, видимо, еще колеблется в своем суж­дении, но уже значительно склоняется к «унии», каковую он и принял потом без всяких ограничений547.

Совсем иначе мыслил Александр. Он думал, что ему предлагают «общение с еретиком, анафематствование правой веры и низложение пра­вославного человека»548и потому не сдавался ни на шаг. Тогда Феодо­рит сам обращается к своему митрополиту, чтобы смягчить его сердце: «хотя бы твое благочестие, – замечает он Иерапольскому епископу, – начало преследовать меня, изгонять и употреблять против меня запоры, я и тогда не перестану умолять, припадать к ногам твоим и обнимать колена»... Затем Феодорит указывает на пример Исаврийцев и Киликийцев и побуждает его согласиться с ним, так как это будет нимало не про­тивно долгу и совести. Киррский пастырь надеется лично прибыть к Але­ксандру и изложить ему все доводы в пользу уступчивости549. В то же время Феодорит старается заручиться помощью окружающих Евфратисийского митрополита лиц и просит их повлиять на его расположение. С этою целью он обращался к эконому Иерапольской церкви Моциму, изве­щая его о том, что найдено лекарство, могущее исцелить непреклонного владыку от недуга догматической скрупулезности. Феодорит выражает желание, чтобы адресат переговорил с Александром и приготовить его к имеющему быть собеседованию550. Как оказалось потом, Киррскому пастырю не пришлось путешествовать в Иераполь, потому что Александр закрывал все пути туда; на моления его он отвечал в таком тоне551: «я думаю, твое благочестие не только не опустило ничего, что относится к спасению моей несчастной души, но и превзошло того усерднейшего па­стыря, о котором упоминается в Евангелии. Тот однажды приходил для взыскания погибшей овцы; ты же приходил и в Гарбат-гору, и в Иера­поль, и в Зевгму, а ныне и в Антиохию для взыскания моей погибшей души. Итак, прошу тебя успокоиться и более не тревожить себя. Я не смотрю на то, как поступают Киликийцы и Исаврийцы; но если бы даже все, жившие от начала мира, воскресли и стали называть отвратительное Египетское нечестие благочестием, – свидетельство их не было бы для меня достовернее знания, дарованного мне щедрым Богом». Отовсюду прихо­дят самые нехорошие вести: в Египте и Понте провозглашают Бога страстным, в Константинополе проповедуют, что бессмертный потерпел смерть. Аполлинаризм восстал с новою силой, в более грозном виде. «Посему, – заключает Александр, – пощади мою старость: ведь я не без­умный и не сумасшедший. Я скорее готов перенести тысячи смертей, чем дать согласие на общение». Даже и теперь Киррский епископ не терял надежды на благоприятную перемену в настроении своего митрополита и старался внушить ему беспристрастный взгляд па вещи. «Как бы ни смо­трела твоя святость на то, что совершается нами или у нас, я не успо­коюсь... Сообщаю при этом, что Киликийцы и Исавряне послали общитель­ные грамоты в Антиохию и Александрийского и Константинопольского (па­стырей) назвали (а следовательно, и признали) епископами; они не приняли только низложения Нестория. Некоторые из наших общих друзей выра­зили желание, чтобы я снова умолял твою святость и убедил принять то, что угодно всем; они думают, что для меня все возможно пред тобою. В виду этого еще раз прошу твою святую душу: прими это моление мое и снизойди до мира Церкви»552. Александр доказывал ранее, что в Ки­ликии очень мало приверженцев союза с Иоанном; Феодорит опровергает его теперь самыми фактами, на что Евфратисийский митрополит решительно заявил, что слова его он считает за наветы лукавого и не позволит себе быть соблазненным чрез него553. При таких обстоятельствах Фе­одориту не оставалось ничего иного, как ходатайствовать пред Иоанном о снисхождении к Александру в той уверенности, что его исправит и смягчит время. «Если он и останется при своем, и тогда, – говорит Феодорит554, – не будет от этого вреда ни для тебя, ни для нас и для нашего общего соглашения. По благодати Божией, он учит православно и согласно с церковною верой; он не в состоянии возмутить кого-либо, да и не покусится на это, ибо хранит молчание и не нарушает мира Церкви. Если же он будет извергнут, то может произойти величайший вред. Явно, что в Константинополе возникнет разделение, а равно и в других весьма многих городах, так как некоторые, по своему не­ведению, считают его защитником неповрежденной веры... Наконец, вспомни те слова, которые ты сказал нам некогда: владыку Александра все мы носим на руках и не позволим, чтобы кто-нибудь оскорбил его».

Все усилия Феодорита касательно Иерапольского епископа были напрасны. Кажется, более успеха имел он по отношению к другим предстоятелям «Востока». Так мы знаем, что он обращался со своими убеждениями к Кириллу Аданскому (в первой Киликии), доказывая ему, что теперь «не время войны, но мира, поскольку воссияла апостольская вера, умолк новый голос еретических догматов и во всей Церкви один разум... Мы уже достаточно пожирали друг друга, как бы во время ночной битвы»555. До нас не сохранилось ответа Аданского пастыря; но после он без­условно присоединился к Иоанну Антиохийскому556.

Нам известно мало примеров благотворного влияния Феодорита на Си­рийских епископов, но и приведенные нами могут служить ясным сви­детельством его неутомимой энергии в деле спасения заблудившихся и освобождении несчастного народа от губительных смут и беспорядков. Оглядываясь на пройденный выше путь, мы должны высказать тем боль­шее удивление, что в начале Феодорит был в числе недовольных. В 433 году, по окончании миссии Павла Эмесского, он составляет враждеб­ный «унии» собор в Зевгме и своими постановлениями старается поколе­бать прочность союза между Антиохийцем и Египтянином. Весь этот год и половина следующего проходят в усиленной борьбе с Иоанном, при чем последний был вынужден значительно сдаться. На совещании, быв­шем не ранее средины 434 года, Антиохийский владыка убедился, какую громадную и авторитетную силу представляет Киррский епископ и дол­жен был во многом уступить ему, а тот в свою очередь, как мы полагаем, согласился на осуждение Нестория в форме признания ересью всего, что в его учении отличается от апостольско-никейского исповедания или не совпадает с Антиохийским символом. После этого Феодорит становится вестником мира и на водворение его в Сирии посвящает 434–435 гг. Результаты его усилий были изложены выше, но там ни­чего не было сказано об отношениях Киррского епископа к св. Кирил­лу, между тем мысль об этом является сама собою. Было бы слишком странно и даже неестественно, если бы защитник «унии» забыл о чело­веке, из-за которого, по собственному сознанию последнего557, был поднят почти весь спор о вере. Впрочем, на первых порах было немного поводов для сближения Феодорита с св. Кириллом: между ними находи­лось еще средостение. Помимо взаимного подозрения в неправомыслии, интересы полемики не давали им случая вполне понять друг друга. Когда св. Кирилл прибыл в Александрию, один из членов посольства от Эфесского собора, Евоптий Птолемаидский, доставил ему замечания Феодо­рита на его анафематства. Св. Кирилл не хотел смолчать, но своею за­щитой он едва ли содействовал устранению всех сомнений на счет своих убеждений558. Правда, он во многом одобрил мнения сурового критика, однако же прямо настаивал, что полнота истины у него, а его противник лишь «утончено созерцает таинство едва-едва в бодрственном состоянии, как будто сквозь сон и в опьянелом состоянии»559. Затем, слишком значительное преобладание иронического элемента и обви­нение в несторианстве: все это должно было прибавлять свою долю горечи к тем чувствам, какие питал Феодорит к св. Кириллу. Когда опро­вержения последнего достигли Кирра, – мы не в состоянии решить этого. Несомненно только, что они были известны на «Востоке» в бурное время борьбы друзей «унии» с «непримиримыми»560. Замечательно, что Феодорит нигде и ни одним словом не упоминает об этом апологетическом труде св. Кирилла, хотя некоторые ссылались на него, как на новое и веское доказательство догматической погрешительности Египтянина. Причина этого обстоятельства понятна. Сколь ни больно отзывались в душе Феодо­рита ядовитые намеки и уколы его антагониста, все же он ясно видел, что в теоретической, положительной части св. Кирилл не расходился с ним. Посему ответ Александрийца подавал Киррскому епископу луч на­дежды на его совершенное «исправление». И действительно, после издания послания «Εὐφραινέσθωσαν» Феодорит ничуть не колебался в своей уве­ренности на счет чистоты воззрений св. Кирилла на лицо Иисуса Христа и наконец прямо примкнул к союзу с ним, когда сошелся с Иоанном Антиохийским. Теперь должны были начаться более близкие сношения преж­них врагов, и они, вероятно, обменялись дружественными посланиями. Св. Кирилл определенно говорит, что Феодорит писал к нему и по­лучил от него «приветствие»561. У самого Киррского епископа встре­чается ясное свидетельство его расположения к Александрийскому пастырю. Показание его тем важнее, что оно дано пред Диоскором и притом с расчетом уничтожить всякую видимость обвинения его в еретическом диофизитстве. «Что и блаженной памяти Кирилл часто писал нам, ду­маю, – говорит Феодорит562, – это вполне известно и твоему совершен­ству. И когда он послал в Антиохию сочинение «против Юлиана», а равно и написанное о козле отпущения (Лев. XVI, 8 сл.), – он просил блаженного Иоанна, епископа Антиохийского, показать их известным на Востоке учителям. И блаженный Иоанн, согласно этим письмам, при­слал означенные книги мне; прочитавши их не без удивления, я писал блаженной памяти Кириллу, и он отвечал мне, свидетельствуя о своей точности (догматической) и расположении ко мне». Нельзя утверждать с несомненностью, что эти слова во всей своей силе относятся именно к настоящему времени, поскольку хронологические даты упоминаемых Феодо­ритом трудов неизвестны с точностью. При всем том признается вероятным, что сочинениеΠρός τά τοῦ ἐν ἀθέοιςΊουλιάνου563состав­лено приблизительно в 433 году564, а речь de capro emissario (περί τοῦ ἀποπομπαίου) ведется в послании св. Кирилла к Акакию Мелитинскому565, с которым он не редко сносился в этот период. В виду таких соображений можно полагать, что после примирения Феодорита с Иоанном два знаменитейших богослова, подав друг другу руку общения, обменивались своими сочинениями. Нужно помнить при этом, что взаимное доверие их было не совсем одинаково. Феодорит был глубоко и вполне искренно убежден в догматической чистоте св. Кирилла с тех пор, как он подтвердил Антиохийское вероизложение, но тот всегда имел некоторое опасение за епископа Киррского и предполагал возможность склонения его к несторианству. Св. Кирилл чувствовал, что в догмати­ческой области, с формальной стороны, он значительно уступил «Восточ­ным»566, подписав их редакцию учения о лице Иисуса Христа, и потому был не чужд подозрений, так как боялся, чтобы его новые друзья отγνωρίζειν τάς δύο φύσειςне перешли кδιαιρεῖν. При обычном течении вещей легко исчезло бы и это последнее облачко, но скоро случились такие обстоятельства, которые снова породили тяжелое недоразумение между Феодо­ритом и Александрийским епископом.

Обратимся к дальнейшей истории и мы увидим это.

Киррскому пастырю не удалось внушить всем предстоятелям церквей «Восточного» округа свой взгляд на дело соединения; наиболее упорные оказались неисправимыми в своих «пустых фантазиях»567. Епископ Киррский просил Иоанна о человеколюбивом снисхождении к этим лицам, но Антиохийский владыка не уважил подобного ходатайства. Познав цену императорского расположения после своего соглашения с св. Кириллом, он всего более заботился теперь об угождении Феодосию II и, вероятно, донес о результатах своей деятельности в Константинополь, а той порой употреблял внушительные средства для устранения непокорных. Так Мелетий Мопсуэстийский был изгнан из своего епархиального города при помощи военной силы568. Но этим все зло не было уничтожено окончательно; одним своим присутствием в провинциях Сирии «строгие» оппоненты про­изводили возбуждающее влияние на христианское население. Посему Иоанн требовал, чтобы церковное постановление касательно «непримиримых» было выполнено гражданским порядком. Скоро из столицы были получены надлежащие предписания, и немногие крайние противники св. Кирилла сдела­лись жертвою своей неразумной ревности по благочестию: Александр был сослан в Египет, в Фамозин, Мелетий – в Армянский город Мелитину и т. д.569. Это было, как полагают, в 435 году. Несторий, по ви­димому, еще ранее был отправлен в Петру Аравийскую570. Казалось, «Восток» был очищен от заразы, и повсюду должны были царить мир и любовь. На деле вышло несколько иначе. Неумеренные сторонники св. Кирилла с грустью замечали некоторое понижение настойчивости в своем вожде и очень прозрачно намекали ему, что он изменяет сам себе. Св. Кирилл принужден был выступить на защиту себя и «Восточных», разъясняя, что повсюду господствует единая православная апостольская вера571. Акакий Мелитинский, напр., был далеко не уверен в полном отрешении Сирийцев от несторианства и в этом смысле писал в Александрию572. Ответные послания св. Кирилла принимались в лагере «строгих» за несомненный признак коснения его в аполлинаризме, якобы провозглашенном в его «главах»573. Прочность «унии» снова подвергалась большой опасности. Опять нужно было ожидать неприятных волнений. Не­известно, это ли именно обстоятельство или что-нибудь другое побудило св. Кирилла употребить усилия к признанию его мирных условий во всем их значении, но во всяком случае он предлагал Иоанну, чтобы тот побудил всех «анафематствовать Нестория и его скверные и безумные догматы и иметь его низложенным»574. Антиохийский епископ был вполне согласен на это575. Феодорит не мог быть доволен таким оборотом дела по многим причинам. Во-первых, безусловное осуждение доктрины Константинопольского ересиарха он считал несправедливым, усматривая в ней православную и дорогую ему мысль о неслитном соединении естеств во Христе. В его голове возникал при этом весьма естественный воп­рос: почему проклятие Нестория не сопровождалось таковым же актом хотя бы по отношению к «главам»? Не значит ли это, что его снова хотят перевесть на точку зрения последних? По этим соображениям он всегда воздерживался от неопределенных формул, направлявшихся про­тив еретического диофизитства и, вероятно, на совещании с Иоанном в Антиохии оговорился по этому пункту. Во-вторых, как показывает письмо Феодорита в защиту Александра576, он был глубоко убежден в догма­тической непогрешительности неподатливых «Восточных» предстоятелей и в их привязанности к Несторию находил простое и безвредное недора­зумение. Потому именно он был врагом всяких энергических мер и ходатайствовал о пощаде престарелого Евфратисийского митрополита. Здесь он видел не дело веры, а личной совести каждого, и не желал жертвовать немощными членами ради соблюдения законной строгости.

Теперь понятно, как был поражен Феодорит вестью о предполагаемом плане насильственного вытравления всех следов несторианского заражения на «Востоке». Репрессия была ему не по душе уже по одному тому, что она должна была сопровождаться гибелью «заблудших овец»; еще более воз­мущала его форма, в какой предлагалось произнести приговор над Не­сторием. Все это повело к размолвке между Феодоритом и Иоанном, явно нарушившим свое слово. Трудно восстановить подробности этого эпизода, однако же факт временного недовольства епископа Киррского со­вершенно несомненен. Кажется, это случилось уже в самом начале 435 года. По крайней мере, Елладий Тарсский упоминает о кружке порицав­ших действия Антиохийского владыки, которые сгруппировались около Феодорита, а по адресу этого письма выходит, что Несторий тогда не был со­слан577. Неясно, каких принципов держалась эта партия, но мотивом к ее возникновению послужило принудительное давление свыше с целью приведения всех к полному союзу с св. Кириллом. Нет оснований думать, что теперь возобновились времена Зевгматийского и Аназарвийского соборов. По-видимому, Феодорит ограничился только заявлением своего про­теста и выражением несочувствия господствовавшей политике. Как бы то ни было, слухи об этом были переданы ревностными унионистами в Александрию и смутили душевный мир св. Кирилла. С горечью и разоча­рованием в своих надеждах последний писал следующее письмо Иоанну Антиохийскому578: «я предполагал, что благоговейнейший Феодорит вместе с прочими благочестивейшими епископами стер всякое пятно пустословий Нестория. Я думаю, что раз писавши (ко мне?), принявши мир с лю­бовью и получивши от меня приветствия, он и сам устранил все, что представлялось препятствием к соглашению. Но, судя по сообщению благо­говейнейшего пресвитера Даниила, он и доселе не оставляет прежнего и, может быть, держится хулений того (Нестория). Это видно из того, что он не анафематствовал и не хотел подписать осуждения того. Да изви­нит мне твоя святость, потому что это я говорю из любви: по какой причине некоторые до сих пор настолько упорны, что не следуют до­столюбезному намерению твоего благочестия и не вступают в соединение с христианами всей вселенной (μηδέ ἐν τοῖς οἰκουμενικοῖς), но по своему своенравию укрепляют то, что угодно им одним? Если то, что я узнал, правда, то было бы полезно, чтобы упомянутый благочестивейший муж (Феодорит) испытал действие побуждений со стороны твоей святости».

Эти слова св. Кирилла дают основание для мысли, что Феодорит ра­зошелся с Иоанном и Александрийским епископом вследствие притязаний их на беспрекословное согласие с анафемою Несторию. Когда и при каких условиях развилась эта история и чем она закончилась? Чтобы разъяснить это, мы должны ближе познакомиться с ходом событий и указать место и значение Феодоритова протеста.

Для успокоения умов и окончательного уничтожения всех недоразу­мений св. Кирилл и Иоанн решили потребовать новых распоряжений, в этом смысле, из Константинополя. Оттуда немедленно было выслано предписание распорядиться с непокорными, как государственными преступ­никами. Прежде всего, конечно, позаботились об удалении Нестория, кото­рый и был препровожден в Аравийский город Петру, по особому указу императора, в начале 435 года579. Может быть, тогда же должны были сопутствовать ему в изгнание комит Ириней и некий Фотий580. Вождям партии Аназарвийцев было категорически объявлено, чтобы они или приняли унию во всей ее силе, или понесли заслуженное наказание. Те не сдавались, между тем симпатии народа и клира к этим страдальцам не обещали ничего хорошего. Как было сказано, Иоанн доносил об этом в сто­лицу и заявлял гражданской власти о необходимости более энергического вмешательства. В то же время св. Кирилл желал привести всех в послушание себе и истребить самое имя Нестория, соблазнявшее многих. Он писал по этому поводу и Феодосию II и трибуну Аристолаю, говоря последнему, что нужно побудить подозрительных и колеблющихся лиц принудить к тому, чтобы они ясно провозгласили проклятие отцу еретиче­ского диофизитства581. Этому чиновнику было поручено произвести оконча­тельное изъятие плевел с почвы Сирии. Ловкий и усердный дипломат не пожалел своих талантов и постарался не уронить своего достоинства перед сильными мира. По всем вероятиям, Арпстолай начал выполнение своей миссии в 435 году; по крайней мере, уже Александру была предъ­явлена инструкция (hypomnesticus), вышедшая из-под пера этого нотария582. Иерапольский епископ и некоторые другие, солидарные с ним, пастыри, не уступили и покинули свои кафедры не позднее конца этого года. Имея в виду все такие данные, мы можем точнее восстановить хроноло­гическую последовательность фактов деятельности Феодорита. В половине 484 г., по восшествии на Константинопольский престол Прокла, он хо­дил к Иоанну для переговоров и, по состоявшемуся между ними согла­шению, выступил в роли миротворца, каковую и исполнял до начала 435 года, т. е. почти до самой ссылки Нестория. Когда, затем, Иоанн нарушил свои условия и вместе с св. Кириллом потребовал от всех не только принятии «Εὐφραινέσθιοσαν», но и приговора относительно ере­сиарха, Феодорит снова прервал связи с Антиохийским владыкой и за­нял особое положение. Как кажется, он выразил неодобрение политике принуждений и в свою очередь не хотел допускать осуждения Нестория в неограниченной форме, настаивая на умолчании об этом члене унионного трактата. О последнем мы заключаем из ходатайственного послания его за Александра, а в первом заверяет нас цитированное выше письмо св. Кирилла к Иоанну. На более широкие предположения мы не решаемся уже по одному тому, что на это нас ничто не уполномочи­вает. Напротив того, некоторые ученые находят возможным позволить себе излишнюю обстоятельность в раскрытии этой темной страницы жизни Феодорита, опираясь на свидетельство Либерата. Так поступает Гарнье, который считает епископа Киррского вождем акефалов, отделившихся и от св. Кирилла и от Иоанна583. Обвинение слишком жестокое и неспра­ведливое584. Совершенно невероятно, чтобы вокруг Феодорита образовалась теперь значительная партия после того, как он уже уронил себя пред «непримиримыми» сближением с Иоанном и деятельностью в его интересах. Нам известен лишь один Елладий, сильно поколебавшийся в своих симпатиях к Несторию, как единомышленник Киррского вла­дыки. Стало быть, с половины 435 года последний был выразителем протеста против репрессивных мер, проектированных св. Кириллом и осуществлявшихся Иоанном, и уклонялся от подписи осуждения Константи­нопольского ересиарха, не желая в общей формуле подвергать анафеме учение о двух неслитных естествах. Конечно, св. Кирилл был склонен усвоять ему привязанность к несторианским хулениям, но ведь всякий знает, как сильно нужно понижать тон полемических суждений, чтобы не удалиться от истины и не впасть в преувеличение, столь естественное в устах противника.

Сколько времени длилось неудовольствие между Феодоритом и Иоанном и чем оно разрешилось? – на эти вопросы можно отвечать лишь гадательно. По всей вероятности, вторично был заключен мир. Вооруженный верховными полномочиями, Аристолай стал разъезжать по разным горо­дам «Востока»585с требованием принять унионный договор если не volens, то nolens. Еще до окончания его миссии, следовательно не позднее 436 года, ему был вручен императорский декрет, вдохновлявший трибуна и нотария на новые подвиги. Указ этот гласит: «узаконяем, чтобы общники не­потребного Несториева учения повсюду назывались симонианами; так как справедливо, чтобы те, которые, отвратившись от Бога, подражают нечестию Симона, получили в свой удел его имя»586. Когда так сильно было опозорено и запятнано имя Нестория, Аристолаю было легче справиться с воз­ложенною на него задачей. И очень понятно, что успех сопровождал грозного трибуна: гордый «Восток» склонил свою голову в виду таких внушительных побуждений, каковыми были: лишение священного сана и за­точение в места столь отдаленные. Об условиях, которые предъявлялись в настоящий раз, дает знать постановление пастырей первой Киликии в послании к Феодосию. Здесь говорится587: «мы признаем авторитет святого собора (communionem cum sancta synodo amplectimur), происходившего в Эфесе588, имеем низложенным бывшего некогда епископом счастливей­шего Константинополя Нестория ианафематствуем все, чему он нече­стиво училв церкви, или что изложил в сочинениях, или сказал где-либо (semotim), – следуя святым епископам: Сиксту Римскому, Проклу (епископу города) великого имени (т. е. знатного, славного) Константино­поля, Кириллу Александрийскому, Иоанну Антиохийскому и всем прочим бла­гочестивейшим епископам – следуяво всем, что благочестиво было определено ими; мы анафемствуем с ними самого Нестория и тех, ко­торые нечестиво утверждают то же, что и он, т. е. несториан (Nestonanos), как справедливо наименовало их ваше (императорское) владычество». Но это касается главным образом вопроса о homicidium, между тем одно осуждение личности Нестория далеко еще не обеспечивало всеобщего доверия к догматической непогрешительности «Восточных»; отовсюду неслись го­лоса, что их слово значительно расходится с подлинным содержанием их христологических воззрений. Это обстоятельство вызвало со стороны св. Ки­рилла появление проекта новой вероисповедной формулы, на которой должны были сойтись все пастыри христианского мира. Вот в каком виде изла­гается она в посланиях Александрийского епископа: «веруем, что Господь наш Иисус Христос, Сын Бога, единородное Слово вочеловечившееся и воплотившееся, есть един, не на двух сынов рассекаемый, но один и тот же прежде веков неизреченно родившийся от Бога и Он же в по­следние дни родившийся от Жены по плоти, так что лицо Его одно. Ибо потому мы и именуем святую Деву Богородицею, что один и тот же есть Бог и вместе человек. Поелику Единородный воплотился и вочеловечился непреложно и неслиянно, то Он страдал по человеческому естеству: при­рода божества недоступна страданию; оно свойственно плоти, согласно Пи­санию»589. Св. Кирилл во многом удерживает здесь дух и характер Антиохийского символа, а в учении оΘεοτόκοςдаже прямо совпадает с Феодоритом590, но он вставляет от себя весьма существенное добавление: una (inhumanati Verbi) persona. «Восточные» не имели бы ничего против подобного выражения, если бы в подлиннике был терминπρόσωπον, тогда как там, вероятно, былоὑπόστασιςилиφύσις591. Мнительные Сирийцы не хотели знать ничего, кроме Никейской веры592, и св. Кирилл был при­нужден отказаться от своих пунктов. В это время были выставлены три другие члена, которые имел предложить Аристолай. Вот они: 1) святая Дева есть Богородица; 2) Христос – един, а не два сына; 3) оставаясь бесстрастным по божеству, Сын Божий потерпел смерть за род человеческий плотию593.

Теперь ясно, что своим протестом Киррский епископ хотел заставить «унионистов» отнять крайнюю резкость предложений и тем открыть путь спасения для большего количества лиц. Как мы видели выше, Киликийцы в 436 году594согласились на заявления Аристолая и провозгласили мир. Последовал ли примеру их Феодорит, – об этом точных сведений не сохранилось; однако же мы думаем, что он вышел из своего оппози­ционного положения и вступил в союз с Иоанном и св. Кириллом. Утверждаем так на том основании, что в этот период не было ника­ких причин для продолжения протеста. Спасать упорных было уже не­возможно, ибо они были изгнаны; спорить из-за веры не было нужды, потому что с самого момента издания «Εὐφραινέσθωσαν» он ни мало не упрекал св. Кирилла в аполлинаризме и считал его православным. Оста­вался вопрос о Нестории, но и здесь, несомненно, были допущены важные уступки. По крайней мере, слишком общая фраза приговора была заменена более точною и определенною, какую ранее рекомендовал Феодорит. Ясно, что все препятствия к соглашению Киррского пастыря с св. Кириллом и Иоанном были устранены. Присоединим к этому, что он глубоко пони­мал, к каким вредным результатам ведет церковное разделение, и всею душей желал спокойствия. Он никогда не был человеком вражды ради самой смуты, и только искреннее убеждение в своей правоте внушало ему мужество идти против других, сколь бы велико ни было число их. В настоящее время он, не изменяя голосу своей совести, мог протянуть руку примирения и св. Кириллу и Иоанну, что, конечно, и совершилось. Не излишне отметить еще, что его друг Елладий Тарсский был во главе принявших «унию» Киликийцев и, вероятно, подражал в этом случае Феодориту. По всем этим соображениям мы полагаем, что в 436 году Киррский пастырь во второй раз сблизился с Антиохийским и Александрий­ским владыками и подписал осуждение Нестория, о чем он определенно говорит в послании к Диоскору595. По отношению к Иоанну, для Феодорита были еще особые поводы теснее соединиться с ним. Мы разумеем здесь историю, поднятую на «Востоке» из-за Диодора Таррского и Феодора Мопсуэстийского и развивавшуюся одновременно и параллельно заключительному движению касательно Нестория. Нам нет нужды входить в подробности и излагать все перипетии этой новой борьбы партий. Мы отметим только важнейшие моменты.

Вскоре после Эфесского собора Раввула Едесский, по личной вражде к Феодору, когда-то обличавшему его в неправомыслии перед другими пастырями, открыто анафематствовал в церкви покойного Мопсуэстийского епископа вместе со всеми его почитателями и воздвиг гонение против его сочинений596. Может быть, эта частная попытка, встретившая отпор со стороны «Восточных»597, не имела бы значительных последствий и не разразилась бы сильною бурей, если бы друзья Нестория не разжигали страстей противников постоянными ссылками на труды Диодора и Феодора в оправдание виновника еретического диофизитства. Этим самым они, естественно, обращали взор крайних сто­ронников св. Кирилла на означенных лиц. Посему, лишь только возникла мысль об окончательном истреблении всех следов несторианства на «Во­стоке», тотчас же были выдвинуты имена Диодора и Феодора. Еще ранее предупрежденный Раввулою и Армянскими епископами, св. Кирилл обращается теперь в Константинополь с доносом на Сирийских предстоятелей, кото­рые, по его мнению, воспроизводят несторианскую ересь, превознося Феодора и ставя его в ряд с Афанасием, Григорием и Василием598. В столице это было принято к сведению, а Аристолаю был послан приказ, «чтобы он принуждал каждого епископа анафематствовать скверные догматы не­честия Нестория и Феодора»599. В этом пункте трибун не нашел в пределах «Восточного» округа ни одного сочувственного голоса. Упорный Мелетий говорил: «мы отрицаемся от общения с Антиохийцем не потому, что отступаем от веры, с каковою мы принимали его и в Эфесе и по возвращении оттуда, но потому, что храним ее, как апостольскую и пре­данную блаженными отцами, напр. Феодором»600. Другой член партии непримиримых, Евферий Тианский, в сознании своей собственной правоты, спрашивал Иоанна: «почему ты не последовал православным отцам и в особенности блаженной и священной памяти Диодору, епископу Тарсскому?»601. Наконец все Сирийские пастыри дали знать Аристолаю, что в своем усердии он переступает границы благоразумия. Осуждение Нестория было одобрено единогласно: на этом сошлись все провинции, отвергнув всякие поползновения на честь «учителя учителей и толкователя толкователей» и Диодора. Крайние последователи св. Кирилла были весьма недовольны таким результатом и взывали к его ревности. Акакий Мелитинский просил его прислать в подкрепление Аристолаю несколько опытных мужей, со скорбью монофизита замечая, что в Германикии, на родине Нестория, хотя и отка­зываются говорить о двух сынах, но не перестают проповедовать двойство естеств602. Мы не имеем сведений, как поступил св. Кирилл, но, ве­роятно, он сделал внушение Иоанну. Между тем в Константинополе велась обширная агитация против Феодора. Туда явились два делегата от Армянского собора -Леонтий и Аверий и, представив выписки из сочинений Мопсуэстийского пастыря, выразили желание, чтобы Прокл ясно высказал свое суждение по этому предмету603. Кроткий, избегавший всяких смут и волнений, Прокл не согласился анафематствовать Феодора, а для вразумления неумеренных антинесториан составил свой знаменитый «томос» к Армя­нам о вере604. Последний чрез особого легата был отослан в Антиохию, где и был принят с радостью всеми епископами, бывшими на соборе. Что касается осуждения Мопсуэстийского пастыря, то на это «Восточные» отве­чали возгласами: «да умножится вера Феодорова! Так веруем, как Фео­дор!»605. Все пастыри сошлись в чувстве глубочайшего уважения к памяти славного представителя ученой школы Антиохийской. Иоанн был во главе других и уже тем самым привлекал к себе симпатии Феодорита, искрен­него почитателя талантов Феодора. В то же время и Антиохийский владыка мог почувствовать сильную нужду в ученой основательности Киррского епископа для защиты дорогих имен. Естественно предполагать, что оба указанные лица теперь тесно сблизились между собою, и у них опять восстановились прежние отношения уважения с одной стороны и свободного содействия с другой. Посему начало 437 года составляет момент окон­чательного присоединения Феодорита к «унии». Что это так, неоспоримое до­казательство на это дает нам письмо Иоанна к Проклу Константино­польскому. Документ этот, весьма важный в историческом отношении, наглядно изображает нам положение «Востока» за этот период и конста­тирует факт прекращения волнений из-за Нестория. «Мы признаем его, – читается здесь606, – низложенным.То, что он худо мыслил или говорилв сочинениях или в изложениях, все мы отвергаем и анафематствуем, а равно и тех, которые принимают его и подобно ему укло­няются от благочестивого исповедания. Нам угодно, чтобы к сделанному святыми отцами в Никее ничего не прибавлялось и не отнималось от него. Мы разумеем его и принимаем по букве и по смыслу, как и наши пред­шественники: на Западе – Дамас, Иннокентий, Амвросий и другие отцы, в Греции и Иллирике – Мефодий и иные, блиставшие благочестием, в Африке – Киприан, в Александрии – Александр, Афанасий, Феофил» и пр. Выпи­сав далее весь Никейский символ, Иоанн продолжает: «это мы отправили чрез твою святость для удовлетворения тех, которые в нем нуждаются. Все, что было нужно, еще за четыре года пред сим, лишь только возвра­тился из Египта треблаженный Павел (Эмесский), мы делали, производили и говорили. Я не знаю, откуда возник недавно этот неблагоприятный по­ворот, который был коварно направлен, как кажется, не только против нас, но и против всех прочих, если бы чрез ваше боголюбие Господь не потушил этого пожара. Все епископы прибрежной страны (qui ex Раralia)607согласились (на вышеозначенные условия) и подписали (их); рав­ным образом и предстоятели второй Финикии и Киликийцы – еще в про­шлом году. Арабы приняли это чрез своего митрополита, находящегося здесь. Месопотамия, Озроина, Евфратисия и вторая Сирия единодушно одобрили то, что мы сделали. Ответ Исаврийцев уже давно получен вами. Первая Сирия за одно с нами, как и весь клир. Итак: пусть через тебя и твою мудрость прекратятся поты и труды тех дней, которые всегда вредны для Церкви, чтобы, успокоившись от тех зол, какие испытал мир по причине скверного Нестория, мы могли противостоять язычникам Финикии, Палестины и Аравии, всему иудейскому, особенно тому, что из Лаодикии, а также и тем, которые необузданно восстают в Киликии».

Мир, по крайней мере с внешней стороны, был всеобщий, – и мы не видим причин полагать вместе с Тильмоном608, что Феодорит не принял его. Евфратисия примкнула к союзу, а Киррский пастырь, после Иерапольского митрополита, был самою блестящею звездой этой провинции.

Не совсем ясно отношение цитированного послания к томосу Прокла, но очень возможно, что между обоими этими памятниками существует истори­ческая связь и первое в некотором смысле представляет собою ответ на последний. Во всяком случае не подлежит спору, что «Восточные» и вместе с ними Феодорит прекратили псе распри и не желали новых раздоров. К сожалению, надежды их не оправдались. Вопрос о Феодоре, отвергнутый в Антиохии за несвоевременностью и неверностью постановки, на этом не кончился. Св. Кирилл держался своих взглядов на личность Мопсуэстийского епископа и, – уверенный в том, что его книги «заклю­чают в себе хуления худшие Несториевых, ибо он был отцом зло­мыслия Нестория»609, – желал довести дело до полной ясности. С этою целью в 437–438 гг. он составил и издал сочинение в трех книгах против Диодора и Феодора, где доказывал, что «учение их исполнено мер­зости»610. Понятно, что такой суровый отзыв был встречен на «Востоке» далеко не с такою готовностью и радостью, как послание «Εὐφραινέσθωσαν». Своими нападками Александрийский епископ унижал корифеев целой Антиохийской школы и колебал ее в самых основах. Естественно, что полемикою его были затронуты самые дорогие интересы «Восточных», кото­рые поставляли Диодора и Феодора на недосягаемый пьедестал и всякое по­кушение на них считали борьбою против благочестия. Выразителем на­строения Сирийцев снова явился Феодорит и опять неприязненно столкнулся с св. Кириллом в литературной полемике. Было ли ему поручено это кем-либо другим, напр. Иоанном, как было при опровержении «глав», или он сам решился защитить «проводников Св. Духа»611, этого мы не знаем, но факт тот, что Киррский пастырь не пощадил ни эрудиции, ни желчи, чтобы уничтожить доводы Александрийского епископа. «Что воспламе­нило в тебе, защитник истины, – обращается он к св. Кириллу612, – столько ревности, что ты так и столь высокопарничаеш против него (Феодора) и представляешь его нечестивейшим язычников и вместе иудеев и содомлян и помещенные в божественном Писании слова против не­честивых приписываешь поборнику благочестия? Не к Себе ли самому отнес предсказание Давида Господь Христос во святых Евангелиях (Мф. XXII, 42 и дал. Ср. Пс. CIX, 1)? При возглашении отроков:осанна сыну Да­видовуне сам ли Он сказал иудеям:несте ли чли, яко из уст младенец и ссущих совершил ecи хвалу(Мф. XXI, 15. 16. Ср. Пс. VIII, 3)? Не усвоил ли Ему божественный Апостол, и остальных слов, взятых из этого псалма (Евр. II, 6–9)? Итак: что нового сказал Фео­дор, что ты забросал его столькими хулами, приказывая ему обуздать язык, а сам пустил его бежать без узды? Смотри, чтобы кто-нибудь не подумал, что ты, искуснейший, употребляешь эти обиды против Феодора за то, что он называет нечестивейшими Аполлинария и тех, которые мудрствуют подобно ему? Если этого нет, то какою нескладною речью, будто с похмелья, и сколько хулений такого рода ты излил против него? Что же сказал он нового пред древними оными учителями? Ибо каждый из них явно и ясно изложил учение, что человеческое естество и посе­щено, и воспринято, и помазано Святым Духом, и распято, и умерло, и воскресло, и взято на небо, и удостоилось сидения одесную. Ты же, – когда услышал о тех, как кажется, неизреченных глаголах, которые слышал Павел (2Кор. XII, 4; он слышал некие одни и божественнейшие гла­голы, а ты вводишь у нас другие пред Павлом учения), – так объясняешь Павла и говоришь: «но само Слово, сущее от Бога Отца, сделалось со­образным человеку, удостаивая посещения и памятования не кого иного, а Себя самого». Что смешнее этих слов? Ибо в каком посещении нуждался Бог Слово?Иже во образе Божии сый, не восхищением непщева быти равен Богу, но Себе умалил, зрак раба приим(Филип. II, 6. 7);не от ангел бо когда приемлетестество,но от Авраама приемлет(Евр. II, 16). Итак: справедливо сказал Феодор, что Тот, Который принял, посещает (того, который) был принят. Так же научая, и пророк называет Господом Того, Который посетил, а человеком того, который заслужил посещение».

По этому небольшому отрывку трудно составить себе вполне опреде­ленное понятие о пунктах разногласия Феодорита с св. Кириллом в 439 году. Можно думать только, что здесь в некоторой степени повторился эпи­зод из-за Нестория. Со своей точки зрения строгого единства ипостаси Господа Спасителя св. Кирилл не мог допустить такого резкого разделения природ, какое он находил у Феодора, доходившего иногда до признания двух сынов в Искупителе. В глазах Александрийского епископа это было равносильно низведению воплотившегося Бога Слова на степень обыкно­венного пророка. Своеобразный взгляд Мопсуэстийского пастыря на ветхо­заветные предсказания еще более подрывал доверие к его христологии. Оставляя значение чисто мессианских пророчеств за весьма ограниченным количеством библейских мест, и в этих последних Феодор делал строгое разграничение по их отношению к Воспринявшему и воспринятому. При таком воззрении понятие единства естеств легко разрешалось в нрав­ственный союз Бога и человека и вместо Кириллова ἕνωσις καθ’ὑπόστασινполучалось ἕνωσις σχετική613. Посему для св. Кирилла Феодор был хуже упорного иудея, так как, будучи чтителем новой религии, он ока­зывался солидарным с служителями Моисеева закона, поскольку уничтожал самую сущность христианства и впадал в совершенный иудаизм. Так судил св. Кирилл, – судил справедливо, но сурово, не усматривая у Феодора ни­чего, кроме бездны нечестия. Слишком строгий тон глубоко оскорбил Феодорита, – и он тем энергичнее оппонировал св.Кириллу, что опасная сто­рона доктрины Антиохийского учителя могла ускользать от его взора со всеми своими крайностями. Единство лица Иисуса Христа было немыслимо для него без двойства естеств, и потому настаивание на моментеδιαίρεσιςничуть не казалось ему исключением ἕνωσις, а – скорее – предполагающим его. Если Феодор говорит о воспринявшем и Воспринятом, то, конечно, потому, что ἕν πρόσωπονбыло для него несомненно и признавалось, как наперед данное. Правда, у него Спаситель – Бог и человек, но это показывает только, что для Мопсуэстийца воплотившийся Логос былεἷς Χριστός,εἷς Yἱός,εἷς Κύριος. Феодорит, таким образом, дополнял воззрения Феодора и приравнивал их к православному исповеданию двух естеств в Сыне Божием. Для него самого и логически и реальноδύο(φύσεις) представля­лось невозможным без ἕν(πρόσωπον), и потому, находя у Феодора первое, он допускал существование и последнего. Св. Кирилл смотрел совсем иначе. Христос естьμία ὑπόστασιςи всякоеδύο, после факта вочелове­чения, излишне и опасно: гдеδύοи при том одноδύοбез ясного ἕν, там нет единого ипостасного Господа, а являются два внешне сочетав­шихся субъекта.

Мы видим здесь возрождение прежнего спора по поводу «глав», где сказалось различие в способах обсуждения предмета, содержание которого для обоих противников было одинаково и в равной мере признавалось ими. Но замечательна некоторая осторожность и сдержанность Феодорита в отзывах об источнике полемики Кирилловой. Ранее, в начале сороко­вых годов, он не колебался в порицаниях св. Кирилла и даже прямо отожествлял его с Аполлинарием; теперь он не хочет утверждать этого и только предупреждает св. Александрийского пастыря относительно впеча­тления, какое могут произвести его книги против Феодора. Очевидно, Киррский епископ щадит своего антагониста по убеждению в его правомыслии и сожалеет об его горячности. Его резкость не доходит до явного обвинения в ереси, и уже одно это свидетельствует, насколько он ува­жал св. Кирилла. Но этой причине литературная борьба не могла иметь роковых последствий и произвести новый разрыв между Антиохиею и Александрией. Весь «Восток» был единомыслен с Феодоритом, а Иоанн должен был чувствовать признательность к нему за то, что он отстаи­вал славного Мопсуэстийского епископа. Согласие Киррского пастыря с Антиохийским владыкой упрочивалось и приобретало силу полной искренно­сти. В то же время и сам св. Кирилл не мог не сознавать, что не­которые его приверженцы слишком усердно раздувают искру в пламя: он просит Прокла о снисхождении к «славному имени мужа, умершего в общении с Церковью»614, а пред Иоанном высказывает недовольство на тех людей, которые «поражают воздух и натягивают свои луки против праха»615. В свою очередь «Восточные» отправили к императору прошение о «восстановлении мира»616, и Феодосий II особым указом по­велевает прекратить дело о Феодоре617. Волнение затихло, и крайние антидиофизиты принуждены были замолчать.

Для Феодорита наступил теперь период большого спокойствия, и он с полною свободою мог предаться тому уединению, к которому стремился за все предшествующее мятежное время618. Находясь вдали от всяких смут, он посвятил свои силы созиданию Церкви Христовой и учеными трудами действовал на обширный круг читателей. Эпизод из-за Феодора был последнею вспышкой великого пожара и закончился общением Феодо­рита с Иоанном и св. Кириллом. Но Киррскому епископу пришлось не долго оставаться самому с собой; будущее готовило страшную грозу. На развалинах несторианства возникало ненавистное ему монофизитство, обру­шившееся на всех поборников православия. Феодорит снова был втянут в борьбу, которая однако же показала в нем и безупречность его жизни, и стойкость характера, и чистоту его веры.