Положение Феодорита после разбойничьего собора, оправдание ею в Халкидоне и кончина ею в мире с Церковью. – Тяжелая жизнь Киррского епископа после его осуж­дения. – Необходимость самозащиты в видах личных и в интересах веры. – Посольство в Рим в конце 449 года и послание в папе Льву: его содержание. – Феодорит обра­щается к Римскому первосвященнику не как к главе и непогрешимому авторитету, а как к равноправному с другими иерархами члену тела Церкви, несогласие коего должно было отнимать обязательное вселенское значение у Эфесских постановлений. – Письма Феодорита к другим лицам на Западе. – Просьба его в Константинополе о разрешении поездки в Рим или удаления всвоймонастырь и ее результат: Феодориту позволено жить в Анамие. – Оправдание Киррского пастыря в Риме судом западного собора при участии Льва Великого. – Стесненное материальное положение Апамийского заточника. – Деятельность Феодорита за это время: письма его к разным лицам, где он раскры­вает козни врагов, показывает несправедливость их постановлений, объясняет право­славным надлежащий образ поведения и развивает здравые христологические понятия. – Характеристика Феодорита и значение ого деятельности за этот печальный период: при­зывая других к принятию томоса Льва, он пролагает путь для провозглашения Халкидонской христологии. – Надежды Киррского епископа на лучшее будущее. – Смерть Феодосия и легаты папы в Константинополе; письмо Феодорита к Абундию. – Восшествие на пре­стол Маркиана, который, по ходатайству некоторых сановников, облегчает участь Апамийского изгнанника. – Феодорит требует нового собора, каковой и назначается Маркианом на 1-ое сентября 451 года. – Киррский пастырь возвращается в свой епархиальный город; письма его отсюда. – Открытие Халкидонского собора; монофизитские легенды об участии здесь Феодорита. – Прошение Киррского епископа императору и легатам папы. – Вступление Феодорита в церковь св. Евфимия: разделение партий. – Факты, в коих про­являлась активность Феодорита в заседаниях 8-го, 10-го, 17-го и 25-го октября. –При­знаниеполной невинности Феодорита на восьмом заседании; значение соборных прений и смысл определения. – Последующая деятельность в Халкидоне епископа Киррского, в каковом звании, не отказавшись от кафедры, он и возвратился на свою епархию. – Ха­рактер его дальнейшей деятельности. – Указ Маркиана от 6-го июля 452 года. – Полемика Мария Меркатора против Феодорита, как подготовление для будущих споров по вопросу о «трех главах». – Письмо папы Льва Римского к Феодориту. – Кончина Киррского епи­скопа в 457 году.

Суд был произнесен, но защита не выслушана; «убийство» было совершено, и кровь многих Авелей вопияла к небу. Нарушены были самые естественные законы добра и даже простой человечности, – самая вера извращена. Такие эпохи, когда попирается все честное и благородное, когда все созидается на лжи и насилии, бывают обыкновенно недолговечны. История не может держаться на столь непрочных основах: человечество должно бы погибнуть, не имея живительных начал для своего развития и существования, и тем с большею энергией требует возвращения к правде и восстановления нормального порядка. Крайнее напряжение темных сил заключает в себе зародыши неизбежной смерти и вызывает реакцию: ночь сменяется днем... Так бывает всегда и везде, так было и в на­стоящем случае. Религиозная истина снова восторжествовала, а вместе с нею и Феодорит дождался господства защищаемых им православных идей и, наконец, был соборно объявлен невинно пострадавшим. Но прежде чем случилось это, прошло больше года, в течение которого Киррский епископ не мало потрудился ради своего оправдания и ради апостольских догматов.

Обращаясь к этому периоду жизни поруганного в Эфесе престарелого пастыря, мы естественно встречаемся с вопросом: какое по­ложение занимал он после разбойничьего собора? Мы уже знаем, что монофизиты и могущественные фавориты их в столице и вне ее приняли достаточные меры, чтобы приговор их не остался пустым словом: гражданская власть действовала в полном согласии с Диоскором и услуж­ливо предлагала ему все свои ресурсы для осуществления планок послед­него. Трудно было ожидать какого-либо смягчения или изменения, и ни того, ни другого не произошло. «Меня, – свидетельствует Феодорит881, – изго­няют из городов, не стыдясь ни старости, ни седины, воспитанной в благочестии». «Я, – замечал он882, – кого называли светильником не только Востока, но и вселенной, отлучен и, насколько от них зависело, ли­шен даже хлеба». «Мы, – писал он при одном случае883, – претерпели это не от одних явнейших врагов, но и от искренних, как мы предполагали, друзей (за кого сражались, теми и преданы), – и притом то, что никто или очень немногие из древних перенесли: у нас отняли кров, воду и все прочее884. Так-то они восхотели сделаться подражателями Отца нашего,Иже есть на небесех, яко солнце, свое сияет на злыя и благия, и дождит на праведныя и неправедныя(Мф. V, 15)». «Мы не наслаждаемся даже и любовью, какую оказывают мытарям. Да и что, впрочем, говорить о мытарях? Мы не получаем утешения хотя бы и такой любви, какою пользуются в темницах человекоубийцы и волхователи. Еслибы все поревновали такой свирепости, то нам не осталось бы ничего иного, как при жизни взять на себя бедность, а по смерти лишиться гроба и сделаться пищею собак и зверей»885.

Противники, очевидно, не дремали и не пожалели своих талантов, чтобы заставить Феодорита до капли выпить чашу горестей, погрузить его на дно страшной бездны и довести до мучительного отчаяния, но они ошиб­лись в своих расчетах, меряя других по себе: сам он благодушно смотрел на себя и на мир Божий, уверенный в промышлении Создателя. Когда некоторый из его доброжелателей высказал ему крайнее порицание поведению господствующей партии по отношению к Киррскому пастырю, тот спокойно отвечал886: «твое благочестие негодует и гневается на приговор, несправедливо и без суда произнесенный против нас, а меня это уте­шает. Если бы я был осужден справедливо, – я скорбел бы, как по­давший судьям законные к тому поводы. Поелику же с этой стороны совесть моя чиста, то я радуюсь и торжествую и за эту несправедливость надеюсь на отпущение грехов. Ведь и Навуфей прославился не какою-нибудь другою добродетелью, как только тем, что потерпел неправед­ное убиение (3 Цр. XXI, 1 сл.). Прошу помолиться Богу, чтобы Он не оставил меня, а враги пусть продолжают поражать. Мне же, для душевной бодрости, достаточно милосердия ко мне Бога – и, если Он пребудет со мною, я презираю все скорби, как совершенно ничтожную вещь». Подобную участь страдальца Феодорит считал неразрывно связанною с самым званием истинного последователя Христова и потому никогда не мог склониться к мысли – уступить стремительному потоку времени, ибо не же­лал оказаться в рядах богоненавистников. «Те, которые вооружили свои языки против Господа и Спасителя, – по его мнению887, – не совершают ничего нового и удивительного, ополчившись ложью против преданных служителей Его, поелику слугам необходимо участвовать в поношении вла­дыки своего посредством сильных страданий, причиняемых им за него. Это предвозвестил и сам Господь, утешая своих святых учеников. Он сказал так:аще Мене изгнаше, и вас изженут: аще госпо­дина дому Веелзевула нарекоша, кольми паче домашния его(Мф. X, 25. Ин. XV, 20). Потом Он укрепляет их и, показывая, что клевету легко перенести, присоединил:не убоитеся убо их: ничто же бо есть покровено, еже не открыется: и тайно, еже не уведено будет(Мф. X, 26)». Посему и после Феодорит просил молитвенного ходатайства архимандрита Маркелла, «чтобы ему оказаться не в числе обижающих, но обидимых за истину евангельскую», считая бесчестие и убиение – жизнью888.

Так возвышался епископ Киррский своею мужественною душой над мелкими треволнениями и смотрел на них с спокойствием исповедника первых веков христианской эры. Однакоже ограничиться только этим пассивным отношением к своей судьбе было немыслимо: страдал не один Феодорит, но и весь христианский мир находился под тяжелым гнетом; погибал не только Флавиан, но подвергалась опасности и самая вера. Необходимо было оправдаться или – точнее – доказать свою правоту, так как вместе с его личностью анафематствовалось и его учение о не­слитном соединении естеств в Иисусе Христе и провозглашалось чистое монофизитство. «Может быть, – рассуждал Феодорит889, – многие из людей простых и в особенности обращенных нами из различных ересей, взирая на важность престола осудивших и не будучи в состоянии усма­тривать строгую точность догмата, почтут меня еретиком». Таким обра­зом, отстаивая себя, Феодорит в то же время должен был защищать евангельскую проповедь, поддерживать робких и возбуждать в них рвение к сохранению отеческого наследия, чтобы совокупными усилиями парализо­вать козни беззаконников. В этом направлении он и теперь проявил изумительную энергию, которая возрастала прогрессивно и соответственно увеличению всеобщих несчастий. Он держался здесь правила, чтоπάντα δεῖ λίθον(πόρον)κινεῖν, ὥστε τ’αληθὲς ἐξευρεῖν890. Не было никакой вероятности на успех в Константинополе, где были самые заклятые враги Киррского пастыря, тесною толпой сомкнувшиеся вокруг трона, и где выдающуюся роль в его убиении игралзолотойаргумент891, каким он не мог, да и не хотел пользоваться. Об Александрии нечего было и думать: там находился виновник всех его бедствий, с которым возможно было сблизиться лишь на условии измены вере. Как ни раз­мышлял Феодорит, – внимание его невольно приковывал к себе вечный Рим, стоявший в стороне от всяких смут и удачно пользовавшийся выгодами своей непричастности к разным интригам. В настоящее время высокое значение апостольской кафедры в глазах Киррского епископа было тем несомненнее, что занимавший ее папа Лев был родственным ему по своим воззрениям и составлял почти единственное счастливое исклю­чение в век еретиков или дипломатов-хамелеонов, по меткому выра­жению Феодорита. Такой человек скорее мог оказать надлежащее беспри­страстие с авторитетом лица, мало доступного воле императора. Все эти соображения, естественно, побуждали Киррского страдальца обратиться к покровительству Римского первосвященника, по примеру св. Афанасия. С этою целью уже в 449 году892были отправлены в Рим пресвитеры и хор-епископы Ипатий и Авраамий и экзарх монастырей – Алипий893, которые, – помимо устных сообщений, – должны были доставить несколько писем. Одно из них назначалось самому Льву. Сначала Феодорит указывает мотивы своего поступка. «Если Павел, – начинает он свое послание894, – глашатай истины, труба св. Духа, прибегал к великому Петру, чтобы он дал разрешение спорившим в Антиохии касательно жизни по закону, то тем более мы, незначительные и ничтожные, прибегаем к вашему апостольскому престолу, чтобы получить от вас врачевание язвам церквей, ибо вам прилично быть первым во всем, поскольку ваш престол украшается многими преимуществами. Прочие города украшают или величие, или красота, или многочисленность жителей, а лишенные некоторых из них – делают известными какие-либо духовные дарования; вашему же городу Податель благ дал изобилие благ: так как он величайший и славнейший из всех других, первенствующий во вселенной и выдающийся по многочисленности жителей; даже и ныне он продолжает проявлять (ἐβλάστησε) господствующую власть и сообщает свое имя подчиненным. В особенности же его украшает вера, неложный свидетель чего божествен­ный Апостол, который восклицает:яко вера ваша возвещается во всем мире(Рим. I, 8)... Там гробницы общих отцов и учителей истины Петра и Павла, просвещающих души верующих. Треблаженная и боже­ственная двоица их взошла на Востоке и повсюду распространила свои лучи, на Западе же охотно приняла закат жизни и оттуда освещает те­перь вселенную. Они явили ваш престол славнейшим, – и это вершина ваших благ. Бог и ныне не перестает освещать престол их, посадив на нем вашу святость, изливающую лучи правоcлавия». Отсюда мы видим, какие побуждения руководили Феодоритом в данном случае. Указывая на преимущества Римской епископии895, он настаивает главным образом на факте знаменитости столицы западной империи и сравнительной независи­мости ее от Константинополя896: и тем самым намекает Льву, что ему легче и удобнее отвергнуть latrocinium Ephesinum во всем его объеме. Ясное дело, что крайность, а не убеждение во вселенском главенстве папы, заставила Киррского епископа решиться на подобный шаг. Никто другой не мог противостать собору и императору: «Восток» был бессилен. Между тем нечестивые и несправедливые Эфесские деяния, при отсутствии протеста, приобретали вид полной законности с возведением их на сте­пень безусловной обязательности для вселенского сознания. Устранить столь грозную и печальною будущность возможно было только открытым заявле­нием неодобрения со стороны какой-либо авторитетной церкви, способной помрачить своим славным прошлым кафедру св. Марка, прерогативы ко­торой усиленно выдвигал Диоскор897. Достаточную оппозицию таким при­тязаниям мог оказать единственно папа Лев. Имена Апостолов Петра и Павла были надежным ручательством за то, что его голос обратит на себя должное внимание всех христиан, несмотря на аподиктичпость не­погрешимости монофизитских приговоров. Этим самымσύνοδος ληστρικήсовершенно дискредитировался и вызывалась нужда в новом исследовании спорных вопросов, чего именно и добивался Феодорит. Необходимо было еще питать уверенность, что слово Римского иерарха не будет повторением речей «Египетского опустошителя»898, но об этом уже свидетельствовал томос Льва к Флавиаиу. Итак: Киррский епископ не был служителем папских идей в позднейшем ультрамонтанском смысле: он ратовал за себя и за поруганную религию пред Римским первосвященником по­тому, что ему не было иного разумного исхода. Так поступал и Константинопольский владыка, протестовавший против Диоскорова постановления и апеллировавший к будущему собору чрез посредство Римского престола899. Нужно же было искать где-нибудь правды и, по означенным сейчас при­чинам, Феодорит думал найти ее в Риме.

В этих видах он излагает ход событий и выражает свои желания. «Справедливейший предстоятель Александрии, – продолжает он900, – не удовольствовался низложением святейшего и боголюбезнейшего Флавиана, и его ярость не утолило подобное же убиение (σφαγή) других епископов, но и меня отсутствующего, – словно тростинку, – подрезал он, не призвав на суд, чтобы судить здесь, и даже не спросив, что я думаю о вочеловечении Бога и Спасителя нашего. Ведь и человекоубийц и гробокопателей и похитителей чужих лож судьи осуждают не прежде, как те сами подтвердят обвинение свои­ми признаниями или ясно будут изобличены другими; а нас, находив­шихся оттуда в расстоянии тридцати пяти дневных переходов, воспитан­ный в благочестии (Диоскор) осудил, как хотел». Каноны были не соблюдены и юридически вердикт Диоскора был несостоятелен. Посему, стеная о буре церквей, «я, – говорит Киррский пастырь901, – ожидаю ре­шения апостольского престола вашего и прошу и умоляю твою святость: – позволить мне явиться,по вызову, к правильному и справедливому суду вашему и приказать идти к вам (ἐγὼτοῦ ἀποστολκοῦ ὑμῶν θρόνου περιμένω τὴν ψῆφον και ἱκετεύω,καὶ ἀντιβολῶ τὴν σὴνἁγιότητα ἐπαμῦναί μοι τὸν ὀρθὸν ὑμῶν καὶ δίκαιον ἐπικαλουμένω κριτήριου,καὶ κελεῦσαι δραμεῖν πρὸς ὑμας), чтобы я мог показать, что в своем учении следую по стопам Апостолов... Прежде всего прошу вас сообщить: должен ли я признавать это несправедливое низложение или нет? Я жду твоего решения. Если повелишь, чтобы я оставался при нем (низложении), то я останусь и не буду докучать ни одному человеку, но буду ожидать страшного суда Бога и Спасителя моего».

В каком смысле нужно понимать это ходатайство Феодорита? Было ли оно апелляцией? – вот вопросы, которые возбуждены в науке касательно этого пункта. Как это ни странно, – положительного и пряного ответа пока не имеется, и ученые расходятся между собою до противоположности. Одни думают, что Киррский пастырь хлопочет просто о помощи, о со­чувствии, о моральной поддержке Льва902. Несомненно, что эта цель была важною в миссии Ипатия, Авраамия и Алипия, но суть дела вовсе не в этом факте. Нужно знать, насколько высоко ценил Феодорит юридическую компетенцию Римского предстоятеля? В разъяснение этого пред­мета мы примем во внимание следующие данные. Во-первых: Эфесское определение сам проситель не считает соответствующим истине, поелику там «были попраны божеские и человеческие законы»903. Во-вторых: утвержде­ние папы он готов назвать окончательным и прекратить всякие дальней­шие старания. Очевидно, он призывает Льва к роли третейского судьи, но отсюда еще далеко до признания в нем прав вселенской юрисдикции. Это ясно уже из того, что Феодорит отрицает вселенское значение раз­бойничьего собора и указывает состязающиеся стороны в себе и диоскорианской партии с ее начальником и вдохновителем. Понятно, почему он не ограничивается своим личным мнением: он был бедный епископ и даже не митрополит, между тем «Восток», устами Домна, уже выразил свое согласие. Лев был видный первосвященник, пока еще не давший своего точно формулированного суждения и потому обязанный сделать это, поелику монофизиты требовали согласия со своими решениями. Если бы папа уступил теперь духу времени, – покушения Эфесского сборища остались бы неопротестованными, обязательными для всех и не нуждающимися в но­вом пересмотре или утверждении, ибо высшей инстанции на земле уже не было. Таким образом, Феодорит приглашал Римского иерарха к ответу в качестве члена вселенской Церкви, а не главы ее, что проповедуют некоторые католические писатели904. Даже и после приговора Льва он оставлял за собою свободу мысли и замечанием:μένῶ τὸ ἀκλινὲς τοῦ Θεοῦ καὶ Σῶτῆρος ἡμῶν κριτήριονпоказывал, что в душе его всегда будет властно жить убеждение, что людской суд не совпадает с волею вечного Распорядителя судеб человеческих. Все эти соображения приво­дят нас к тому результату, что Киррский епископапеллируетк папе, но не как ad judicem superiorem, legitimum, ad Romanum pontificemper sese905, а как к предстоятелю известного церковного округа, долженствующему участвовать во вселенском определении. Его голос будет окончательным не потому, что он непогрешимый наместник св. Петра, но единственно по его органической причастности к телу Церкви, в числе служителей которой он последний, не заявивший торжественно своего отно­шения к насильственным распоряжениям Диоскора. Кратко сказать, по Феодориту, Лев есть membrum, а не caput Ecclesiae, и в таком ка­честве своим одобрением или протестом он будет определять значение latrocinii Ephesini, что мог бы сделать и всякий другой иерарх, напр. Константинопольский, еслибы в нем возможно было предполагать святую энергию в борьбе за истину. В подобном смысле Феодорит, несомненно, апеллировал; юридический характер его обращения к Риму не отри­цаем.

Но что имело место касательно всего разбойничьего собора, тоже сохраняло свою силу и в приложении к частному его акту, к «убиению» Киррского епископа. Надеясь получить от Льва «врачевание язвам церквей» посред­ством дискредитирования Эфесских деяний, проситель предлагает суду Римского первосвященника и направленное против него лично постановление: он ищет не одного ободрения или совета, но требует разбора своейжалобы. В числе аргументов в пользу этого предположения указывают между прочим на глаголἐπικαλέομαι906и переводят, его латинским словом apello. Это, пожалуй, и верно, только следует, постоянно удержи­вать, что сам по себе этот, термин, совсем не уполномочивает на за­ключение, будто папа – нечто в роде самодержавного государя, по своей личной воле вершащего и кассирующего судебные вердикты. Вынужденный необходимостью искать защиты у Льва, Феодорит далек, был от мысли видеть в нем носителя непреложных изречений по всем вопросам: это достоинство он усвоил одному Богу и никому более. В трудную минуту жизни он поступал согласно утвердившейся практике и даже ка­нонам, по которым обвиненный мог по своему усмотрению выбирать третейского посредника между компетентными авторитетами церковной иерар­хии907. Феодорит просил формального исследования содержания своего учения в полном убеждении, что он не уклонился с апостольского пути. Чтобы дать папе все средства к этому, он указывает на свое безупречное прошлое, поскольку он «двадцать шесть лет управлял врученною Бо­гом всяческих церковью и ни при блаженнейшем Феодоте, ни при тех, которые после него занимали Антиохийский престол, не подвергался даже и малейшему порицанию, но, при содействии божественной благодати, освобо­дил от Маркионитской болезни больше десяти тысяч душ и много дру­гих из приверженцев Ария и Евномия привел к Владыке Христу»908. Затем Киррский пастырь ссылается на свои богословские труды. «У меня, – говорит он909, – есть сочинения, написанные частью за двадцать, частью за восемнадцать, частью за пятнадцать и частью за двенадцать лет пред сим; есть и иные – против Ариан и Евномиан, против иудеев и язычников, против Персидских магов; другие – об общем провидении, а то еще – о богословии и божественном вочеловечении. Я истолковали, и писания апо­стольские и предсказания пророков. Из всех этих сочинений легко узнать, соблюдал ли я твердо правило веры, или нарушил его правоту». В за­ключение Феодорит умоляет папу «отечески взглянуть» на его легатов, «милостиво выслушать их, удостоить своей заботливости его оклеветанную и напрасно преследуемую старость, – прежде же всего – всеми силами за­ботиться о подвергшейся замыслам вере и сохранить церквам отеческое наследие, дабы ваша святость, – заканчивает он910, – получила за это воз­даяние от щедрого Владыки». Но важнее всего этого было то, что Киррский епископ, превознесши похвалами томос Льва, подписал его и препроводил в Рим911.

Пока мы видим только, что Феодорит ищет правды у папы, кото­рому он предлагает ослабить Эфесские декреты своим veto и оказать ему законное беспристрастие. В каком смысле нужно понимать последнее желание гонимого пастыря, – это раскрывают нам письма его к разным влиятельным представителям западного и, в частности, Римского духовен­ства. В этом отношении мы констатируем сначала тот факт, что члены Киррского посольства направляются не к одному «наместнику св. Петра», но и к другим лицам. «Я, – сообщает Феодорит пресвитеру Репату912, – послал к вашему боголюбию Ипатия, Авраамия и Алипия, сло­весно могущих передать вам о том, что делается против нашей ску­дости, чтобы вы уничтожили обрушившееся на церкви Востока несчастие»913. Ясно, что имеется в виду не единоличный приговор Римского владыки; с ним вместе должны участвовать в разборе его апелляции и подчи­ненные ему духовные особы. Так, Феодорит обращается к одному из папских легатов914, которого он хвалит за «горячую и справедливую ревность и законное дерзновение, с какими он отражал безрассудно со­вершенное в Эфесе». Он благодарит адресата также и за несогласие на его «убиение»915, почему и надеется на его поддержку пред папой. Киррский пастырь внушает пресвитеру Ренату, чтобы он «убедил святейшего и благочестивейшего архиепископа воспользоваться апостольскою властью и приказать ему прибегнуть к тамошнему собору» (καὶ τὸ ὑμέτερον ἀναδραμεῖν συνέδριον). «Ибо, – рассуждает Феодорит916, – всесвятой престол тот имеет начальство над церквами вселенной по многим причинам (ἔχει γὰρ ὁ πανάγιος θρόνος ἐκεῖνος τῶν κατὰ τὴν οἰκουμένην᾿Εκκλησιῶν τὴν ἡγεμονίαν διὰ πολλά) и прежде всего потому, что он остался не­причастным зловонию, и никто мыслящий противное не восседал на нем». Подобно сему в послании в архидиакону Римскому Киррский епископ просит его «возжечь ревность» Льва в борьбе за веру и тем самым разогнать облежащий туман, дать вместо тьмы ясный свет и изобличить Эфесских подвижников в беззаконии917. Наконец, четвертое письмо Феодорита, хотя оно и предназначалось епископу Флоренцию918, не без права считается окружным посланием к главнейшим предстоятелям Запада или даже ad concilium Romanum919. «Благодать Бога и Спасителя нашего не совсем покинула род человеческий, но оставила нам семенем вашу святость, чтобы мы не сделались, как Содом, и не уподобились Гоморре. Это, – говорит автор920, – не позволяет нам совершенно изнемогать, но заставляет ожидать разрешения тяжкой бури. Утвердите преданную нам от святых Апостолов веру, ниспровергните возникшую ересь и ясно изобличите дерзающих искажать проповедь домостроительства, а по­том поборайте и за преследуемых за благочестие: ибо, святейшие, за апостольскую веру мы подверглись этому несправедливому убиению, потому что не хотели пожертвовать истиною евангельских догматов. Вашей свя­тости приличествует не презирать единомышленников, несправедливо пре­следуемых, но справедливою помощью прекратить несправедливость и на­учить дерзновенно восстающих против истины, что не все можно делать даже и тем, которые стараются делать без всякого страха, что бы они ни вздумали».

Теперь нам с большею отчетливостью представляются желания и планы Киррского епископа. Всегда и везде рельефно обрисовывается пред нами заботливость его о мире всех церквей и, зиждительном начале их про­цветания, православном исповедании. Опасность не в том, что постра­дали некоторые лица; будь они жертвою мщения по каким-нибудь причи­нам, независимо от христологических понятий, – вселенная отсюда ничего не потерпела бы. Но в том вся и важность, что Феодорит и его това­рищи были носителями известных принципов, за которые на них и обрушилась ярость монофизитствующих. Речь идет собственно не о факте бесчеловечной насильственности, поскольку эта последняя условливалась ложными воззрениями на способ соединения естеств в Искупителе и по­коилась на них, как на своем основании. Так вопрос был постав­лен на надлежащую точку зрения и весь спор сведен к диллеме: вос­торжествует истина, в чем Феодорит был совершенно уверен, или еретическое заблуждение? Усвоив себе такой взгляд на Эфесские события, Киррский пастырь забывает свое личное горе и является ходатаем за весь христианский «Восток». Посему первее всего Льву надлежало заявить такое или иное отношение свое к разбойничьему собору, что неизбежно должно было сопровождаться чрезвычайными последствиями для Эфесских опреде­лений. Феодорит точно указывал папе, в каком направлении нужно дей­ствовать. Прямое и категорическое отвержение: вот единственно правильный путь, по его мнению. Если Римский первосвященник не захочет отказаться от нелестного уподобления хамелеонам, – тогда ему необходимо будет под­чиниться своей судьбе. В противном случае требуется лишить силы все приговоры монофизитствующей партии и соборно провозгласить921, где чистое евангельское учение и кто – настоящие защитники его. Участь Феодорита была тесно и неразрывно связана с верой и потому суждение о нем должно было произойти на западном соборе само собою.

Мы уже знаем, как предусмотрителен был Киррский епископ, да­вая Льву все средства сказать слово правды. Но, помимо того, он находит нужным кратко изложить и другим, что он проповедует «одного Сына, как одного Отца и одного Духа Святаго, одно божество Троицы, одно цар­ство, одно могущество, вечность, неизменяемость, нестрадательность, одно хотение, совершенное божество Господа Христа и совершенное человечество, воспринятое ради нашего спасения и за нас преданное смерти. Я, – уве­ряет Феодорит пресвитера Рената922, – не признаю одного Сына человече­ского и другого Сына Божия, но одного и того же признаю Сыном Божиим и родившимся от Бога, а равно и Сыном человеческим, по причине воспринятого от семени Авраама и Давида зрака раба».

Таким образом гонимый пастырь «восточный» предоставлял на волю Льва и себя лично и будущее веры, но единственно и исключительно по­тому, что Римский первосвященник был важнейшим членом Церкви, неотдельным от целого организма. Его протест для Эфесского сборища рав­нялся уничтожению его вселенского значения и всех там пострадавших ставил в прежнее положение. Отсюда несомненно, что, по намерениям Феодорита, суд папы не мог быть окончательным; напротив: он есте­ственно вызывал нужду в более общем приговоре, долженствовавшем отражать в себе церковное сознание вполне, во всем объеме, поскольку теперь оказывались две формально равноправные и диаметрально расходив­шиеся партии. Соглашение имело состояться лишь на вселенском соборе, что и случилось после. Неоспоримо, конечно, что оправдание Льва ободряло бы Киррского епископа и давало ему законный повод третировать диоскорианские и даже императорские решения, но и только. Враги его не были побеждены, еретичество не доказано торжественно, и следовательно он дол­жен был пребывать под сомнением до тех пор, пока Диоскор и его упорные сторонники и сотрудники не анафематствованы. По самому существу своему, апелляция Феодорита была шагом вынужденным и требовала мер временных, что предвещало подобные же попытки его в этом роде к высшему представительству вселенской юрисдикции. Мы увидим ниже, что он так именно и сделал при Маркиане.

Отправив посольство в Рим, Феодорит исполнил только половину дела; он не мог отлучиться из Кирра, а потому нужно было выхлопо­тать разрешение – идти на Запад и сообщить друзьям о своем горестном состоянии, чтобы вызвать в них желание помочь ему в осуществлении задуманного плана. Это было тем необходимее, что из Константинополя долетали до него самые нерадостные вести. Напр., Киррский пастырь знал, что некоторые «старались устроить его изгнание»923. Злоба врагов его еще не удовлетворилась, и они думали повторить историю с Несторием, пре­данным учеником коего был для них Феодорит. Это побудило послед­него обратиться к давнему и искреннему своему доброжелателю, патрицию Анатолию. «Я, – писал он в этот раз924, – люблю спокойствие и осо­бенно в настоящее время, когда апостольские догматы многими искажаются и когда усиливается новая ересь. А чтобы кто-нибудь из незнающих нас не поверил, что клеветы против нас справедливы, и не соблазнился подумать, что мы мыслим вопреки евангельскому учению, – я умоляю ваше великолепие испросить мне у победоносной главы (императора), как ми­лость, дозволение отправиться на Запад и искать суда тамошних боголюбезнейших и святейших епископов, – и если окажется, что я, хотя в чем-нибудь малом, преступил правило веры, – пусть буду предан самой глубине морской. Если же он (Феодосий) не примет этого прошения ва­шего, то да повелит мне жить вмоем монастыре, который находится в ста двадцати милях от Кирра, в семидесяти пяти – от Антиохии и в трех – от Апамии. Если возможно, то да будет подано мне первое; если нельзя, то – второе».

Впрочем, Феодорит мало надеялся на успех своего ходатайства и уже собирался покинуть Кирр. Теперь с полною ясностью сказалось, ка­кую авторитетную личность терял в нем этот город. Он уподоблялся вдове с беспомощными сиротами и принимал тем более унылый вид, что привлеченные сюда пастырем полезные люди не хотели оставаться по его уходе925. Но невинному страдальцу не суждено было распорядиться со­бою добровольно: ожидания его скоро сбылись – и, по благоизволению свыше, обитель опять должна была приютить своего славного питомца. Неизвестно, чувствовали ли враги некоторое угрызение совести, или император сохра­нял еще по отношению к Феодориту почтительное уважение, но преемник ему не был назначен926. Однако не следует идеализировать монофизитствующих и открывать хорошие стороны там, где не было и задатков человечности: мы знаем, что уже на самом разбойничьем соборе было высказано мнение о замещении Киррской кафедры927. Точно также и бесха­рактерный Феодосий, бывший органом велений Хрисафия, не мог бы на свой страх прямо отменить Эфесский вердикт. Вероятнее всего, дело было только отложено на-время, по заступничеству влиятельных доброжелателей Феодорита и в виду опасения различных осложнений в роде тех, какие происходили в Иераполе при изгнании Евфратисийского митрополита Алек­сандра928.

Киррский епископ поехал в Апамию, жестоко поруганный и опо­зоренный. Беспросветная тьма царила повсюду, – ни один луч не про­резывал черных туч, – все надежды были потеряны. Но, когда все кру­гом было так мрачно и грозно, – в отдаленном Риме готовился силь­ный удар Диоскору: легаты Феодорита нашли благородный отклик в сердце мужественного папы, и он отнесся к просителю с горячим со­чувствием, будучи оскорблен и как богослов и как первосвященник Римский. В Эфесе были провозглашены совершенно превратные воззрения на лице Богочеловека, а его томос – устранен и даже не был про­читан929. Уполномоченные Льва не пожалели красок, чтобы нарисовать самую ужасающую картину; неугомонный Евсевий Дорилейский, пробравшийся на Запад, своим пламенным словом разжигал ревность предстоятеля апостольского престола930. Все было за Феодорита, – и он был оправдан. В каком смысле и когда? – сказать трудно, хотя это и факт. Соберем указания, которые сохранились до нас в исторических памятниках по этому предмету. По свидетельству сановников, бывших в Халкидоне, Киррский епископ был принят Львом (παρά τοῦ Λέοντος προσεδέχθη)931или, – по замечанию Пасхазина, Бонифация, Луценция и Юлиана, – папаπάλιν είς κοινονίαν ἐδέξατο(τὸν Θεοδώρητον)932. Эти заявления необхо­димо предполагают, что жалоба Киррского епископа обсуждалась в Риме, причем не было найдено уважительных причин отказать ему в церков­ном, общении, приличном его сану. Приглашавший Феодорита к участию в Халкидонских прениях «сенат» мотивировал свое распоряжение между прочим тем, что Лев «возвратил ему епископию» (ἀποκατέστησε αὐτῶ τήν ἐπισκοπήν)933, и потом, для убеждения недовольных, прибавлял, что «он снова получил свое место (τὸν οικεῖον ἀπολαβὼν τόπον) от свя­тейшего архиепископа славного города Рима»934. Повидимому, папа не огра­ничился простым veto по отношению к Диоскоровым определениям вообще, а, может быть, входил в некоторые подробности процесса против Киррского предстоятеля. Результатом этого было признание полной несправедли­вости Эфесского решения: Лев не считал позволительным видеть в Киррском пастыре человека, низложенного канонически законно, и признал status quo ante, почему и Феодорит, естественно, восстановлялся в прежнем положении со всеми правами. Так именно мыслили Халкидонские отцы935и сам Римский первосвященник936, метко обозначивший свой поступок термином probatio937, как одобрение обвиненного по до­статочном испытании,констатированиенравственной чистоты и догматиче­ской точности апеллировавшего. Время и обстоятельства этого события нам неизвестны, и все гадания на этот счет крайне сомнительны, хотя и вы­даются за научные истины938. Здесь возможны только предположения. Пап­ские легаты основывали свой приговор за Феодорита на прежнем решении Льва, что им было сообщено специальными грамотами939. Теперь видно, что в Риме было и нарочитое рассуждение о Киррском епископе, ибо о нем давалось Римским уполномоченным особое напоминание. Мы не зна­ем, когда это было, но уже 13-го октября 449 года Лев «умолял Фео­досия, дабы осталось все в том положении, в каком было прежде,»940и в другом послании писал: еа, quae in Epheso nuper contra justitiam, vel cauonum disciplinam per unius hominis (Dioscori) impotentiam gesta sunt, nulla catholicae fidei ratio rata esse permittit941. Таким образом, уже вскоре по закрытии диоскоровского сборища, оно было провозглашено не имеющим никакой силы папою и собором, который, несомненно, про­должался и в марте 450 года942. Соображая все это, мы можем предпо­лагать, что послы Феодорита были именно на Римском синоде и здесь получили удовлетворение, ибо они покинули «Восток» еще в 449 году. Посему позволительно думать, что решение, западных пастырей в пользу Киррского епископа состоялось или в конце этого, или в начале следую­щего года.

Благая весть об этом могла достигнуть Апамийского монастыря при­близительно вместе с прибытием Феодорита к месту заточения и послу­жила страдальцу ободряющим побуждением для новых подвигов. И мы находим действительно, что Киррский пастырь, замкнувшись в уединенной келлии, не прервал всяких связей с миром, а ревностно трудился для Церкви. Понятно, что на первых порах повеление из Константинополя вызвало в нем потребность самоуглубления и удаления от всех тревож­ных волнений. Насколько тягостна была жизнь Феодорита, – ясно из того, что его друзья были вынуждены оказывать ему материальную помощь. Впро­чем, «я, – писал он Уранию Эмесскому943, – не принимал благословений (подарков), посланных мне другими епископами, – не по надменности (да не будет!), но потому, что необходимую пищу доставляет Тот, Кто и воронам подает ее в изобилии (Пс. 146, 9)».

При таких условиях голос из Рима был целительным бальзамом для скорбящей души Киррянина и подавал ему луч надежды на отрадное будущее, ради которого Феодорит опять употребляет все таланты своего вы­сокого ума, всю крепость воли и всю полноту святого одушевления. Прежде всего он подвергает жестокой критике коварные козни Диоскора и показы­вает истинную цену их. Вот, напр., отрывок из послания Киррского епи­скопа к патрицию Анатолию944: «вашему величию вполне известно сделанное справедливейшими судьями в Эфесе, так как по всей земле прошел звук их и до пределов вселенной праведнейшее решение их (ср. Пс. 18,5. Рим. 10,18). Какая церковь не восприняла восставшей оттуда бури? Одни были несправедливы, другие подвергались несправедливости, а не потерпевшие и не совершившие ничего подобного скорбят вместе с обиженными и оплакивают обидевших, поелику последние весьма жестоко и против вся­ких законов, божеских и человеческих, избивали свои собственные члены. Ведь и воров, пойманных на месте преступления, судьи сначала судят, а потом уже наказывают. Точно также и человекоубийц и гробо­копателей и похитителей чужих лож прежде ведут на суд и исследуют, к чему клонятся показания свидетелей: не свидетельствуют ли они в пользу преследуемых, или не враждебны ли они преследуемым, – и кроме того повелевают защищаться против обвинений. И это делается дважды, трижды, иногда даже четырежды, – и только тогда, нашедши истину на осно­вании речей тех и других, они (судьи) произносят приговор... Они же, не призвавши нас на суд, не выслушав от нас ни одного звука и не восхотевши узнать, что мы мыслим, – предали нас на заклание врагов истины». Где кроется причина этого печального явления? Вызвано ли оно просто случайною неприязнью Диоскора к некоторым пастырям, пли ко­ренится в чем-нибудь ином? Ревностный поборник двойства естеств в одном лице Иисуса Христа, Феодорит ни па минуту не колебался в открытии существенного мотива воинственной политики монофизитствующей партии и своим зорким взглядом проникал в глубину фактов. Дело вовсе не в личных счетах, а в убеждениях, поскольку пред догма­тическою лютостью торжествующих еретиков не могла устоять даже во­площенная невинность, между тем согласие с ними прикрывало самые тяжкие грехи. «И для чего они так явно лгут и говорят, что не допу­щено никакого нововведения касательно догмата? – спрашивает Феодорит Иоанна Германикийского945. За какие убийства и волхвования я изгнан (ἐξηλάθην)? Разве такой-то совершил прелюбодеяние? Разве такой-то раскапывал гробы? Очевидно и для варваров, что и меня и других изгнали за догматы... Читал я низложения (καταθέσεις) их: меня они отлучили, как начальника ереси, и других изгнали по той же самой причине. Что я считал, что дея­тельная добродетель узаконена Спасителем для кочевников (τοῖς᾿Αμαξοβίοις) более, чем для них, – об этом гласят самые дела: ибо когда против Кандидиана Писидийского некоторые подали записки, обвиняя его во многих прелюбодеяниях и других беззакониях, председатель собора будто бы сказал: если обвиняется за догматы, (только тогда) мы принимаем эти записки, так как мы пришли судить не за любодеяния. Посему-то они приказали, чтобы Афиний и Афанасий946, извергнутые восточным собором, заняли свои цер­кви, словно Спаситель не законоположил ничего касательно жизни, но по­велел хранить одни догматы, которые эти мудрецы исказили прежде всего прочего. Итак: пусть они не обманывают и не скрывают нечестия, ко­торое утвердили и языком и руками. Если же не так, пусть они объ­явят причину убийств; пусть они исповедают различие естеств Спасителя нашего и неслиянное соединение, пусть скажут, что и после соединения божество и человечество остались целыми.Бог поругаем не бывает(Гал. VI, 7). Пусть они отвергнут главы, которые часто осуждали, а те­перь в Эфесе утвердили. Пусть они не обманывают твою святость сло­вами лживыми. Хвалили то, что я говорил в Антиохии, когда они были еще (простыми) братьями, потом чтецами, – когда были рукоположены на степень диакона, пресвитера и епископа; бывало, по окончании беседы, обнимали меня, целовали голову, грудь и руки; некоторые даже касались колен моих, называя мое учение апостольским, – и это же учение теперь отвергли и даже анафематствовали. Они анафематствовали также и тех, которые бесе­довали с нами, а того, кого они незадолго пред тем низложили и о ком утверждали, что он единомышленник Валентина и Аполлинария, – того они почтили, как победоносного подвижника за веру, припадали к его ногам, просили у него прощения и именовали духовным отцом. Какие полипы изменяют свой цвет сообразно скалам или хамелеоны – свою краску сообразно листьям так, как эти переменяют свое мнение, смотря по временам? Мы уступаем им и престолы, и достоинства, и временные блага, а сами, держась апостольских догматов, ожидаем кажущихся для других тяжкими заточений, почитая себе утешением суд Господа».

Разбойничий собор был нечестивым во всех отношениях; пагубная ересь и несколько несчастных жертв фанатической ярости монофизитов: вот его результаты. Положение было ненормальное; оно требовало тем более резкого отпора, что многие не стеснились изменять чести и вере. Феодорит питал было надежду, что последует некоторое облегчение и ат­мосфера очистится после назначения преемника Домну. Наконец, в 450 году contra iustituta canonum, ас sine ullo exemplo хиротонисован был в Константинополе архиепископом Анатолием Максим947, во всем по­слушный велениям властных лиц до уничижения себя и отступления от своих неотъемлемых прав948. Ожидания Феодорита оказались тщетными, прибавив еще одну неприятность. «Пока твое благочестие, – сообщал он тому же епископу Иоанну949, – надеялось увидеть, нет ли какого-нибудь изменения погоды, мы вовсе не негодовали. После хиротонии предстоя­теля Востока сделалось очевидным мнение каждого». Теперь произошло только то, что «полипы» и «хамелеоны», рабски служившие интересам Диоскора, начали втихомолку твердить, что они всею душой расположены к Никейской вере, нимало не поступились ею и допустили homicidia лишь по необходимости. Киррский пастырь не внимал этим предательским го­лосам и требовал от всех открытого протеста. «Настоящее положение, – заявлял он950, – не позволяет ожидать ничего доброго; я даже думаю, что оно есть начало всеобщего отпадения. Если те, которые оплакивают совершившееся в Эфесе, как они говорят, по насилию, – не раскаива­ются, по остаются при том, на что они беззаконно отважились, и на этом основании воссоздают новые дела несправедливости и нечестия, а прочие не советуют отрекаться и не избегают общения с коснеющими в без­закониях: то чего доброго можно ожидать (при таких обстоятельствах)? Если, как они говорят, они оплакивают и утверждают, что сделали по насилию и необходимости, то почему они не отрицают беззаконно совер­шенного, но настоящее, сколько бы оно кратковременно ни было, предпочи­тают будущему?» Презрение и разрыв всяких связей: таково должно быть поведение благомыслящих по отношению к таким людям, которых Феодорит делил на различные категории и охарактеризовал в следую­щих словах951: «одни безразлично заявляют и то и противное сему; дру­гие, зная истину, скрывают ее в тайниках души и вместе с врагами проповедуют нечестие; третьи, будучи одержимы страстью зависти, собствен­ную вражду сделали поводом к борьбе против истины и стараются при­чинить проповедникам ее всякое зло. Есть и такие, которые любят истину апостольских догматов, но, убоявшись могущества сильных, страшатся публично провозглашать ее». В виду этого Киррский епископ взывает к лучшим чувствам пастырей, к нелицемерному свидетельству совести их и рекомендует удалиться от всех участников диоскоровских злодейств или после «перешедших в строй неприятелей»952. Он молил всех «за­ботиться о (догматической) точности и воздерживаться от общения с изменившими благочестию»953, но в тоже время скорбел о «перебежчиках»954, прося человеколюбивого Господа – «утвердить их на скале и дать им му­жество всему предпочитать истину»955.

Феодорит зорко следил за ходом событий и своими письмами утешал, ободрял, наставлял и обличал имевших охоту слушать его. Так он хвалил низложенного Диоскором Савиниана Перргского (Пергийского) за отказ от кафедры956, но не одобрял его заискиваний пред врагами с целью обратно получить ее957. Другому страдальцу, епископу Иве, Феодорит советует «не падать духом, по радоваться»958. Точно также Феодорит требовал мужества от Урания Эмесского, упрекавшего его в недостатке дипломатической спо­собности молчания, и был несказанно рад, когда тот засвидетельствовал свою солидарность с ним959.

Особенный предмет попечений Киррского пастыря составляет апостоль­ское учение, раскрываемое им в нескольких письмах по разным слу­чаям. Богатая эрудиция, тонкий и сильный диалектический ум и строгая отчетливость изложения сказываются в каждом его послании. Здесь он прилагал все свое усердие, ибо весьма боялся за «преследуемых». «Если изменники особенно сильно станут притеснять их, то, – замечал он960, – они, может быть, скоро окажутся в числе преследующих и не будут щадить одинаково верующих, но, обвиняемые своими, будут метать в них стрелы, хотя бы они были научены божественным Писанием, что неспра­ведливость по отношению к ближнему навлекает наказание, а перенесение обид доставляет великие и постоянные награды». Посему, решившись было отказаться от всякой корреспонденции961, Феодорит на самом деле не исполнил, да и не мог исполнить своего намерения. Так, получив изве­стие о ревности к православию Зевгматийских декурионов, он «напоми­нает» им, что и как следует мыслить о лице Иисуса Христа вопреки «затемняющей евангельскую чистоту ереси». «Вы веруете, – рассуждает он962, – в одного Единородного, как в одного Отца ли одного Духа Свя­таго; усматриваете в воплотившемся Единородном воспринятое естество, которое, восприняв от нас, Он принес за нас, и отрицание которого делает тщетным наше спасение. Ибо если божество Ернородного бес­страстно (так как божество Троицы бесстрастно) и если мы не испове­дуем того, что может страдать, то напрасно говорят о страдании, кото­рого не было: когда нет страдающего, как могло быть страдание? Тогда великая тайна домостроительства явится вместо истины чем-то кажущимся и призрачным. Эту басню порождали Валентин, Вардесан, Маркион и Манес. Издревле же преданное церквам учение признает Господа нашего Иисуса Христа и по воплощении одним Сыном и одного и того же испо­ведует предвечным Богом и человеком в конце дней, ставшим та­ковым по воспринятию плоти, а не по превращению божества. За грешные тела Он принес безгрешное тело, а за души – душу, свободную от вся­кого пятна». В другой раз епископ (Долихийский) Тимофей963, «презирая угрожающих», желал знать мнение Феодорита «о спасительном страда­нии», чтобы иметь твердую опору в борьбе с монофизитствующими. По­следние, повидимому, преимущественно выдвигали этот пункт христологии, рассчитывая на расположение народа мнимым возвышением дела искупле­ния. Киррский пастырь охотно берет на себя труд разрешения этой сложной догматической задачи и, сверх сего, препровождает адресату одно из своих сочинений964. Он думает, что сначала необходимо разграничить наимено­вания, из которых одни прилагаются к Спасителю, как безначальному Слову Божию, иные же обозначают собственно факт вочеловечения. Таким путем он достигает мысли, что по сошествии на землю Логос, пребывая таковым, стал Иисусом и Христом и, следовательно, заключает в Себеδύο φύσεις. Теперь «и для самых свирепых еретиков бесспорно, что одно естество предвечное, а другое – новое». Посему «должно признавать, что тело страстно, а божество бесстрастно, не разделяя соединения и не рассекая Единородного на два лица, но в одном Сыне усматривая осо­бенности естеств. Если мы обыкновенно делаем это касательно души и тела, природ одновременных и физически соединенных между собою, душу называем простою, разумною и бессмертною, а тело именуем слож­ным, страдательным и смертным, и при всем том не разделяем соеди­нения и не рассекаем на-двое одного человека: то тем более нужно делать это по отношению к Рожденному прежде веков от Отца по бо­жеству и воспринятому от семени Давидова человечеству и ясно признавать первое предвечным, всегда существовавшим, неописуемым и неизменяе­мым, второе же – новым, сложным, описуемым, переменчивым и смертным. Однако же, признавая различие естеств, следует покланяться одному Сыну и знать, что один и тот же Сын Божий и Сын человеческий, образ Божий и образ раба, Сын Давидов и Господь Давида, семя Авраамово и Творец Авраама. Ибо соединение, делает имена общими, но общность имен не смешивает самых естеств, поелику для всех хорошо мыслящих ясно, что одни из имен приличествуют (Ему), как Богу, другие – как человеку. Точно также и страдательность и бесстрастие относятся к Владыке Христу, ибо Он страдал по человечеству, но остался бесстраст­ным, как Бог. Если же, как говорят нечестивые, страдало само бо­жество, то тогда восприятие плоти становится излишним. Далее: если, по заявлению их, божество бесстрастно и страдание истинно, то они должны признавать страдавшее, чтобы им не пришлось отрицать истину страдания: ибо ложно страдание, коль скоро нет страдающего. Если они укажут на слова, сказанные ангелом Марии и бывшим с нею:приидите видите место, идеже лежа Господь(Мф. XVIII, 6), то пусть они послушают историю Деяний, где говорится:погребоша Стефана мужи благоговейнии(Деян. VIII, 2), и пусть рассмотрят, что не душу победоносного Стефана, а тело его они удостоили последнего долга (погребальных церемоний). И до настоящего времени входящие в церкви победных мучеников обыкновенно спрашивают: как называется тот,ктоположен в гробнице? И знающие дело отвечают, что это или мученик Юлиан, или Роман, или Тимофей, хотя часто там лежат даже не целые тела, но незначительнейшие части­цы, – и однако же мы называем тело общим именем!.. Тех же, которые стараются противоречить, нужно прежде всего спрашивать: признают-ли они, что Бог Слово воспринял совершенное человеческое естество, и утвер­ждают ли, что соединение было неслиянное? Если это будет признано, вместе с этим выступает по порядку и все прочее, и (тогда окажется, что) стра­дание должно быть приписано страдательной природе»965.

Развивая здравые христологические понятия, Феодорит, предупреждает все возможные случайности и дает оружие против разных неожиданностей, какие были вполне естественны со стороны монофизитов. Кроме этого, ему не раз приходилось раскрывать козни еретиков по действительным пово­дам. Мы имеем два обширные письма или, лучше сказать, два богослов­ские трактата, составленные Киррским епископом во время пребывания в Апамийском монастыре. Они были направлены против усилий его вра­гов – очернить лично его и подорвать доверие ко всем, мыслившим православно. В первом отношении они пользовались слишком хорошо знакомым нам средством, представляя осужденного ими иерарха пропо­ведующимδύο υιούς. Надлежало отразить столь коварные инсинуации кле­ветников и «снять с них личины»966, чтобы показать их миру в истин­ном свете. И действительно, Феодорит убеждает Константинопольских монахов, что «не за двух сынов, но за единородного Сына он постоянно сражался и против Еллинов и против иудеев, и против страдающих нечестием Ария и Евномия, и против последователей безумия Аполлинария, и против зараженных гнилью Маркиона» и что «в церквах на литургии он славит Отца и Сына и Святого Духа»967. «Мы, – пишет Киррский епископ968, – веруем в одного Отца, одного Сына, одного Духа Святаго и исповедуем одно божество, одно господство, одну сущность, три ипостаси, ибо вочеловечение Единородного не увеличило числа (членов) Троицы и не сделало Троицу четверицей. Веруя, что единородный Сын Божий вочелове­чился, мы не отрицаем естества, которое Он принял, но исповедуем и воспринявшее и воспринятое, поскольку соединение не произвело слияния особенностей естеств. Если весь воздух, повсюду проникнутый светом, не перестает быть воздухом, но глазами мы видим свет, осязанием познаем воздух (ибо он является нашим чувствам то холодным или знойным, то влажным или сухим), то будет крайним бессмыслием на­зывать слиянием соединение божества и человечества. Если сорабыни и единовременные (по происхождению) тварные природы (αἱ ὁμόδουλoι καὶ ὁμόχρονοι καὶ κτισται φύσεις), соединенные и как бы смешанные, оста­ются не смешанными и если, по удалении света, природа воздуха пребывает сама по себе: то насколько более справедливо исповедовать пребывающим в целости создавшее все естество, по сочетании и соединении его с воспри­нятым от нас, а равно признавать неповрежденным и то, которое Он воспринял. Ведь и золото, при соприкосновении с огнем, принимает цвет и действие огня, природы же своей не теряет, но остается золотом, хотя и действует подобно огню. Так и тело Господа есть тело, но (по восшествии на небо) нестрадательное, нетленное, бессмертное, владычное, божественное и прославленное божественною славой. Оно не отделено от божества и не есть тело кого-либо другого, но единородного Сына Божия. Не иное лицо являет оно нам, но Самого Единородного, воспринявшего наше естество». Теперь естественно возникает вопрос: каким образом недруги Феодорита могли столь превратно перетолковать его мысль? Сам обвиняемый объяс­няет подобную метаморфозу тем, чтоδύο φύσειςбыли злонамеренно подмененыδύο υἱοί969. Если же так, то понятно, что сами комментаторы считали эти выражения адекватными, а потому, нападая на последнее, они тем самым отвергали и первое. И действительно, «они стараются превзойти в нечестии Аполлинария и, конечно, Ария и Евномия и пытаются ныне снова возрастить распространенную некогда Валентином и Вардесаном ересь и потом совершенно искорененную знатными земледельцами (т. е. отцами и учителями Церкви), ибо – подобно тем – они отрицают, что тело Господа вос­принято от нашей природы970. «Я плачу и стенаю, – со скорбью замечает Феодорит971, – что те доказательства, которые я приводил прежде против принявших скверну Маркиона, возникшая ересь заставляет приводить про­тив верующих вместе с нами одним и тем же законоположениям».

Так неугомонные враги Киррского пастыря терзали мужественного стра­дальца и позорили его честное имя ложными наветами. Но им было мало этого: они думали дискредитировать всех православных диофизитов и восстановить против них народные массы. Они употребили здесь весьма ловкий и коварный маневр, распустив слух, будто «несториане» утвер­ждают, что для Бога не все возможно. Клевета была явно рассчитана на невежество публики, так как христологическая проблема с умыслом была привязана к наиболее очевидной и осязательной формуле. Евтихиане полемизировали per fas et nefas и усиливались заручиться общими симпа­тиями, ударяя на рельефную сторону спорного вопроса и выдавая себя за глубоких чтителейвсесильногоТворца, Который будто бы был в состоянии принести искупительную жертву, будучи бесстрастен по Своему существу. Тут было двойное коварство – обмануть простецов личиною благочестия и при­обрести себе твердый опорный пункт для фантастических построений в понятии всемогущества Божия. Под влиянием посторонних внушений монофизитствующих начали происходить волнения, – и Феодорит немедленно выступил со своим авторитетным словом. До нас сохранилось его по­слание к неизвестной корпорации, составленное по желанию ее членов и во исполнение заповеди:всякому просящему у тебе дай(Лук. VI, 30)972. «Мы говорим, – пишет Киррский пастырь973, – что для Бога всяческих все возможно, разумея только хорошее и благое, ибо, как мудрый и благой, Он не допускает ничего противного сему, а лишь одно сообразное Его природе. Многое невозможно для Бога, но это свидетельствует не о немощи Его, а показывает высшее Его могущество. Ведь и говорящие о душе, что она не может умереть, не обвиняют ее в слабости, но признают бес­смертие ее чем-то могущественным. Точно также, исповедуя Христа непре­ложным, бесстрастным и бессмертным, мы не можем усвоят собственной Его природе ни преложения, ни страдания, ни смерти. Если скажут, что Бог может все, что бы ни захотел, то таким следует сказать, что Он и не хочет того, что несообразно Его природе. По природе Своей Он благ, следовательно не желает чего-нибудь злого; по природе Он спра­ведлив, следовательно не желает чего-нибудь несправедливого; по природе Своей Он истинен, следовательно гнушается лжи; по природе Своей Он непреложен, следовательно не допускает преложения, а если не допускает преложения, то, значит, Он всегда остается одним и тем же и по су­ществу Своему и по способу бытия. Если Он выше всякой перемены и превращения, следовательно Он не сделался смертным из бессмертного и страдательным из бесстрастного: ибо если бы Он был в состоянии сделаться таковым, Он не воспринял бы нашего естества. Но поелику Он имеет природу бессмертную, то Он и воспринял тело, могущее страдать, и вместе с телом человеческую душу. И хотя тело единород­ного Сына Божия называется телом воспринятым, однако страдание тела Он относит к Себе самому».

Бодрый старец не преклонился под бременем несчастий, но муже­ственно нес его, как иго Христово, и продолжал быть духовным вож­дем «Востока», крепким в борьбе до неустрашимости, стойким в за­щите до непобедимости и твердым в вере до непоколебимости. Стеснен­ный до последней степени, запертый в четырех стенах монастырской келлии и лишенный всякой свободы в общественной пастырской деятель­ности, – он был светильником для всех, искренно желавших истины, и грозным обличителем для своих врагов и после своего падения. Глу­бокое и нравственно-успокаивающее действие производит эта «адамантовая» личность, которая не имеет себе равного двойника между всеми совре­менниками без исключения. Св. Лев папа – не пример; он был силен и мог без страха спорить даже с самим Феодосием: все члены за­падного царствующего дома были покорными слугами его велений. Не то было с Феодоритом. В ту эпоху, когда лесть и пресмыкательство счита­лись самыми обычными явлениями, когда редкая душа не была ранена язвой человекоугодничества и льстивого заискивания пред господствующею партией, когда люди с готовностью копировали «полипов» и «хамелеонов» и гну­лись пред кумирами, подобно легкому «тростнику», – в эту эпоху он один смело держал свою седую голову, в которую летели тысячи ядовитых стрел. И что же одушевляло Феодорита? Что сообщало ему такую энергию? Что воспламеняло его столь славною ревностью? – Гордость? Искание почестей? Стремление выдвинуться вперед?.. Но ведь он смиренно сознавался в своей греховности и блага мира отвергал с презрением анахорета: он даже не добивался той бедной кафедры, какая досталась ему в удел, и выска­зывал желание «благодушно проводить остальные дни, где ни повелит Господь»974. Вера – и единственно только вера – была движущим фактором его широкой апостольской деятельности. Поразительный характер, Феодорит был исповедником за свои православные убеждения. Не даром же он указывал на «знаменитого Афанасия, пять раз изгнанного из стада», и других «архиереев, украшавших сонм мучеников»975; не даром же и после он с трогательною искренностью свидетельствовал о своей благо­дарности Создателю за то, что «Владыка Христос дал ему не только ве­ровать в Него, но и страдать за Него (ср. Филипп. I, 29), ибо величай­ший дар – страдания за Господа, так что божественный Апостол ставит их выше великих чудотворений»976.

Но Феодорит, недопуская «изъятия хотя бы самой малой черты из евангельской веры»977, не ограничивался одним собой, а хотел всех вести в храм истины: он был «апостолом» в монофизитский период пятого века. Мы уже видели образцы его догматических посла­ний и отметим теперь лишь некоторые особенности Киррского епи­скопа с этой стороны. Нам бросается здесь в глаза прежде всего об­ширность его корреспонденции, направлявшейся в самые отдаленные местности греко-римской империи. Незначительная Долихия слушает его с таким же почтительным вниманием, как и блестящая столица, Констан­тинополь. Епископ Тимофей ждет его слова не менее благоговейно, чем и простой член Церкви, смущенный соблазнительными внушениями отвне; тревожимый схоластическим вопросом о всемогуществе Бога обращался к нему наравне с жаждущим проникнуть в сокровенную тайну спаситель­ного домостроительства: – и все они находили ответь скорый, точный и ясный, сообразный степени своего духовного развития. Что касается содер­жания посланий, то они говорят сами за себя: письма Феодорита не нуж­даются ни в каких апологиях и не требуют наших комментариев. Везде он является вестником апостольского учения о воплотившемся Ло­госе и неслитном соединении естеств. Эту мысль он проповедовал с неотразимою убедительностью и православною строгостью, не уклоняясь ни направо, ни налево. Его заслуги в этом отношении – неоспоримы.

Вспомним время и обстоятельства, – и мы поймем это. Всюду раздава­лись возгласы монофизитов, угрожавших рассечь на-двое всякого, кто не с ними и не за них, и пользовавшихся неограниченным значением; им вторили и все другие по убеждению или страху; казалось, тьма грозила по­глотить последние искры света. В такую-то тяжелую пору истории Церкви Феодорит явился проповедником здравых начал, – проповедником сколько энергичным, столько же и верным. Он был носителем истинных христологических воззрений и готовил тот великий праздник вселенной, ко­торый папа Лев называл вторым после пришествия Господа на землю978. Он был поборником формул, принятых в Халкидонское вероизложение, и действовал в этом случае совокупно с Римским первосвященником, заменяя его для «Востока». Тесная связь догматических положений Киррского епископа с Халкидонским ὃρος’ом будет указана нами впослед­ствии, но к настоящий раз мы должны рассмотреть еще один факт, показывающий в Феодорите вещего пророка лучшего будущего, так много ему обязанного. Разумеем его отношение к «томосу» Льва. Это послание к Флавиану «Lectis dilectionis tuae litteris», от 13-го июня 449 года979, как известно, стало знаменем православия для всех христиан, отвра­щавшихся монофизитского нечестия. Вокруг него собирались все честные и крепкие умы и с ним же они отправились в Халкидон. Едвали кто-нибудь предупредил Феодорита в оценке этого догматического памятника и превзошел его в справедливости суждений. Он был первым и самым ком­петентным чтителем произведения св. Льва. Впрочем, это и понятно. По своему духу и внешнему выражению оно вполне гармонировало с мнениями Кирр­ского пастыря, представляя художественное и законченное воссоздание чистой христологии по плану и мысли Антиохийского символа·, во многих пунктах оно даже до поразительной странности совпадает по фразе с сочинениями Феодорита980. Последний получил его, вероятно, уже после своего осуж­дения и тотчас же высказал свои чувства в следующих строках: «Все­видящий и всеустрояющий Господь явил наконец апостольскую истинность наших догматов и ложь возводимой на нас клеветы. Ибо письма боголюбезнейшего и святейшего архиепископа великого Рима, господина Льва, ксвященной памятиФлавиану (πρὸς τὸν τῆς ὁσίας μνήμης Φλαβιανόν) и к другим, собиравшимся в Эфесе, совершенно согласны с тем, что написано нами и что мы всегда проповедовали в церквах. Посему, лишь только я прочитал их, я восхвалил человеколюбивого Гос­пода, что Он не оставил совсем церквей, но сохранил искру право­славия и даже не искру, а величайший огонь, могущий воспламенить и осветить вселенную. По истине в том, что написал Лев, он сохранил апостоль­ский характер, и в письмах этих мы нашли то, что передано святыми и блаженными пророками, Апостолами и последующими проповедниками Евангелия, а равно, конечно, и собиравшимися в Никее святыми отцами; при этих письмах мы желаем оставаться и всех, которые мыслят что-либо про­тивное им, мы осуждаем в нечестии»981. Пред самим папой Феодорит свидетельствовал о своем удивлении его мудрости, восхваляя вещавшую чрез него благодать св. Духа982. Став на такую точку зрения, Киррский епископ доказывал свою правоту согласием с томосом Льва983и ревностно старался приобретать себе единомышленников: он приглашал всех к принятию послания Римского первосвященника, «с Запада рас­пространявшего лучи правых догматов»984.

Так подвизались в защиту попранной веры два славные иерарха пятого века – один на «Западе», другой на «Востоке», первый – с вла­стью и самосознанием своей недоступности для мщения могущественных монофизитов, второй – с самоотверженным геройством страдальца-исповедника, полного духовной мудрости и святой ревности о благочестии... И замечательно: как ни тяжело было положение Феодорита, как ни грозны тучи, висевшие над его головой, – он никогда не терял веры в тор­жество правды и добра. «Учение Господа Христа, – говорил он985, – твердо и крепко, по обетованию самого Спасителя:врата адова не одолеют его(Мф. XVI, 18)». В таком уповании он предупреждает всех каса­тельно имеющего наступить суда: «еще мало елико елико, грядый прии­дет и не укоснит(Евр. X, 37)и воздаст коемуждо по делом его(Рим. II, 6):преходит бо образ мира сего(1Кор. VII, 31) и обнаружится истина дел»986. Посему, – писал он адвокату Маране987, – «я оплакиваю церковные несчастия и скорблю по причине облежащей бури; но что до меня лично, то я радуюсь, что удалился от волнений и наслаж­даюсь любезною мне тишиной. А те, которые и поныне чинят неправду, не в долгом времени сами понесут наказание за свои беззаконные дея­ния. Ибо Господь всяческих весом и мерою (Прем. Сол. 11, 31) управ­ляет всем и, когда некоторые впадут в неумеренное беззаконие, Он не будет терпеть долее, но наконец, как судия, наведет на них на­казание. Предвидя это, мы молим, чтобы они отстали от своей неумерен­ности, дабы нам не быть вынужденными оплакивать их, при виде их наказаний».

Предсказания Феодорита скоро исполнились. Горячий конь погубил Фео­досия, и 28-го июля 450 года он сошел в могилу после продолжи­тельного (42-летняго), но смутного царствования. Как раз совпало с этим прибытие в Константинополь папских послов, епископов Абундия и Астерия и пресвитеров Василия и Сенатора, назначенных быть блю­стителями православия, выраженного в письме Льва к Флавиану988. Едва только эта весть достигла Феодорита, – он немедленно спешит укрепить легатов, по старанию которых «благочестие стало выходить на свет», и докладывает им о своем одобрении и принятии папского томоса. «Как некогда при потопе, – заявлял он Абундию989, – Ной и его сыновья были семенем рода человеческого, так и в настоящее время остались западные отцы, чтобы чрез них святые восточные церкви сохранили истинную ре­лигию, которую пыталась совершенно опустошить и пожрать безбожная и новая ересь... Ныне же мы исповедуем явление Спасителя нашего во плоти человеческой, одного Сына Божия и совершенное Его божество и совершен­ное человечество; мы не разделяем на двух сынов одного Господа на­шего Иисуса Христа, поелику Он един, но только признаем различие Бога и человека и утверждаем, что один от Отца, другой от семени Давида и Авраама, согласно божественным Писаниям, а равно и то, что божеское естество бесстрастно, тело же прежде было страстно, но те­перь и оно стало чуждым страдания. Это мы нашли и в посланиях Льва к Флавиану»; посему «я выразил согласие с ними и сравнил с моим письмом экземпляр их, под которым я подписался (his et ego litteris – Leonis ad Flavianum – consensi, et huic epistolae meae exemplum earum copulavi –συνέταξα? – cui etiam subscripsi), и отсюда дознал, что следую апостольским правилам. Согласились с ними господин мой Ива и госпо­дин мой Акилин (Вивлский), против которых изобретатели новой ереси вооружили могущество императоров». Видно, что Феодорит усердно трудился на пользу Церкви, привлекая к союзу с Римом всех благомыслящих людей. На этот раз он снова скрепил своею подписью томос, как вполне совпадающий с его произведениями, и отправил его в Константи­нополь. В настоящем случае Киррский пастырь шел рука об руку с Антиохийским владыкой, когда Лев потребовал от Анатолия и Максима торжественного признания своего догматического творения вместе с анафемой Несторию и Евтихию.

Преемник Домна разослал приказ об этом по провинциям «Востока»990; Феодорит с готовностью примкнул к этому приглашению и, со своей стороны, словом и примером побуждал других к подражанию991. Всюду начали раздаваться проклятия еретикам992, робкие стали смелее, заря нового дня уже близилась: наконец-то «премудрый Господь об­наружил нечестие, не желая долготерпением укреплять безбожную ересь»993. Апамийский изгнанник чувствовал победу и с восторгом заявлял: «хотя бы мы имели столько уст, сколько волос, мы не в состоянии по до­стоинству восхвалить Господа, потому что и самых злейших противников Он принудил проповедовать то, что возвещали мы»994.

Как действовал теперь Феодорит, – об этом можно заключать из его сношений с Ромулом, который прежде подчинился господствующей пар­тии, а ныне не одобрял мер строгости по отношению к последней. Но, – замечает он Халкидонскому предстоятелю995, – «нам заповедуется соеди­нять милость с судом, так как не всякая милость угодна Господу вся­ческих». Затем, обращаясь лично к адресату, Феодорит пишет: «мы уверены, что ты неповрежден в божественных догматах и единственно подчиняешься духу времени, но нужно не со временем сообразовать слова, а всегда и неуклонно сохранять правило веры».

Пока из своей келлии Киррский пастырь действовал на «Востоке» в пользу папского томоса и собирал под знамя православия и друзей и недругов, – в Константинополе обстоятельства складывались самым благо­приятным образом для угнетенных. Согласно приговору Пульхерии сло­жил свою голову временщик Хрисафий; 25-го августа, по выбору импе­ратрицы, вступил на престол цезарей Маркиан. Новое царствование при­несло великое облегчение для защитников правой веры, нашедших доступ к трону, где восседал прежде порфироносный покровитель Диоскора и Евти­хия. Атмосфера очищалась, дышалось легче и свободнее: одни «разбойники» трепетали и отваживались на самые безумные выходки против преемника Феодосия996. Благожелатели Феодорита, каковы: консулярий Аспар и магистр (magister militum?) Винкомал, «употребляли все, чтобы разрушить направленные против него замыслы», и «довели до сведения государя о крайней несправедливости по отношению» к нему997. Старания их не были безуспеш­ны, и в конце 450 года действительно «был выдан против закона неправедного закон справедливый»998. Уже в ноябре месяце, уведомляя Льва В. о перенесении тела Флавиана в базилику Апостолов, Пульхерия извещала Римского первосвященника, что Маркиан «указом своим пове­лел, что и те епископы, которые посланы в ссылку, должны быть воз­вращены – с тем, чтобы, по утверждении собора и одобрении всех со­шедшихся епископов, они снова получили епископство и собственные свои церкви»999. Что этот императорский эдикт касался и Феодорита, – показы­вают следующие его слова: «христолюбивый царь наш, за благочестие по­лучил царство, начаток царствования принес Подателю царства, даровав обуреваемым церквам тишину, гонимой вере – силу, евангельским догма­там – победу.И прежде всего он поспешил загладит причинен­ную нам обиду»1000.

Слух о милостях Маркиана достиг Апамии; друзья Киррского пред­стоятеля уже звали его куда-то, но он ждал грамот и пока писал Иоанну Германикийскому, делая указания на счет своих планов. Теперь-то во всем блеске обнаружилось нравственное величие невинного страдальца: он ра­дуется не за себя, а за апостольскую истину, воздерживаясь от всяких ликований по поводу падения своих гонителей. «Когда мы молчим и живем в тишине, – говорил он теперь1001, – Правитель всяческих разрушил су­ровейшие и жесточайшие наказания (τιμωρίας) и вместо тяжкой бури подал эту светлую тишину. А если Господь даровал нам это, то мы считаем это спокойствие достолюбезнейшим. Впрочем, мы признаем необходи­мым убедить уклонившихся от нас вследствие клевет против нас, показать истину евангельских догматов и изобличить ополчив­шуюся на нас ложь. После же этих изобличений и торжества истины мы думаем удалиться от забот об общественных делах и воз­вратиться к весьма желанной для нас тишине. О врагах же истины мы вместе с пророком восклицаем:погибе память их с шумом: и Господ во век пребывает(Пс. IX, 7. 8). О самих себе мы поем следующее:ниспосла с высоты, и прият мя: восприят мя от вод многих. Избавит мя от врагов моих сильных(Пс.ΧVΙΙ, 17. 18). Я ничего не могу писать о путешествии туда прежде чем узнаю, какое распоряжение о нас сделал благочестивейший царь». Наконец пришел и самый указ1002, – и Феодорит, почти после годичной ссылки, возвратился в Кирр. Здесь оп поселился в тиши и уединении монастыря, затворил его дверь и уклонялся от встреч со знакомыми1003.

Первою его заботой по утверждении в родном городе было – «принести благо­дарственный глас и от его скудости христолюбивому царю и благочестивейшей и боголюбезнейшей Августе, учительнице всего прекрасного, так как она отплатила такими дарами щедрого Господа и поставила основанием и опорою царствования ревность о благочестии»1004. – В это же время Феодорит высту­пает с проектом решительного поражения еретиков и водворения нормаль­ного порядка в христианском мире, взволнованном и потрясенном монофизитскими смутами. «Умолите боголюбезную главу их (императора и Пульхе­рии), – писал он патрицию Анатолию1005, – привести к концу хорошо предположенное и созвать собор не из людей мятежных и бродяг, по из таких, которым вверены дела Божии и которые высоко ценят и всему предпочитают истину. Если их власть желает (а это вне всякого сомнения) даровать церквам прежний мир, – просите, чтобы их благочестие присутствовало при самых заседаниях – для устрашения своим присутствием стремящихся к противному и чтобы истина не встречала никакого противо­речия, но была исследуема сама по себе, сообразно природе вещей и характеру апостольских догматов». «Вам, как воспитанному в благочестии, следует воспринять и эту ревность и своими увещаниями сделать имею­щих уже мужество благочестивейшего царя и христолюбивую Августу еще более усердными, чтобы они укрепляли свое всеславное царство этою достохвальною ревностью». Такую же мысль Феодорит внушал и другим ли­цам1006. Касательно мотивов подобного желания он сам представляет нам прямое объяснение, говоря, что хлопочет не из стремления «снова видеть Кирр (занять в нем прежнее положение законного правителя), а чтобы всем было очевидно согласие его учения с апостольскими догматами и чтобы обнаружились ложь и неправомыслие его противников»1007.

Таким образом главнейший предмет – вера, но поелику в лице его был унижен защитник православной истины, то Феодорит не опускает случаев сказать несколько слов и в свое оправдание, со всею наглядностью изобра­жая крайнюю недобросовестность своих гонителей1008. Он требовал тор­жественного оправдания в глазах всего света и голосом вселенских пастырей: «ведь мы, – замечал он Аспару1009, – все же потерпели нечто несправедливое и противозаконное, ни мало не погрешив в том, что клеве­тали на нас враги». Факт этот важен для нас в том отношении, что открывает настоящий взгляд Киррского епископа на постановление Римского первосвященника относительно его. Феодорит, конечно, вполне ценил поддержку Льва В., но он далек был от мысли служить интересам папского самовластия и теперь решительно разошелся с Римским владыкой в планах дальнейшей политики. Мужественный и притязательный, папа Лев был человек с сильно развитым самочувствием, которое в нем возвышалось по мере увеличения уважения к его томосу в «восточной» части империи. Еще прежде он объявил ультиматум, чтобы собор был непременно на Западе и нигде боле1010, а когда его проект был отверг­нут в Константинополе, он начал отрицать всякую нужду в этом. Император не разделял видов гордого прелата и приглашал его «при­быть в свои страны»1011. При таких условиях предложение Феодорита было принято в столице с совершенною готовностью по всем пунктам: 17-го мая 451 года Маркиан подписал эдикт, обязывавший епископов поспе­шить в Никею к 1-му сентября того же года, «дабы, – при общем согласии всех, по исследовании всей истины и по устранении всякого при­страстия, которым уже злоупотребили некоторые и возмутили святое и православное благочестие, – яснее открылась истинная наша вера, так чтобы наконец уже не могло быть никакого сомнения или разногласия». В за­ключение император выражает твердое намерение лично быть вместе с отцами1012.

В сознании возможной нравственной чистоты – Феодорит был, несомнен­но, доволен исходом своих ходатайств, с нетерпением ожидал собора, страшного для одних еретиков, и прославлял Вседержителя за то, что Онс небесе слышат сотворил есть суд, земля убояся и умолча: внегда востати на суд Богу(Пс. LXXV, 9. 10)1013. Но и теперь он не погру­зился в молчание и не покидал своего пера, отправляя во многие места письма самого разнообразного содержания. До нас дошел обширный его трактат, адресованный эконому (Киррскому) Иоанну1014. Он был вызван следующим обстоятельством. В городе производил большое волнение странный поступок архидиакона, который не одобрял доксологических фор­мул: «яко Тебе подобает слава и Христу Твоему и Святому Духу», «благо­датию и человеколюбием Христа Твоего, с Ним же подобает Тебе слава со Святым Духом » – и настаивал на том, что следует упоминать только Единородного1015. Неизвестно, какими соображениями руководствовался назван­ный клирик, но, будучи весьма влиятельным человеком и особенно за от­сутствием епископа1016, он мог породить сильные смятения и возбуждал тревожные сомнения в простом народе. Феодорит, не вступивший еще в управление своею церковью, спешит успокоить пасомых и разрешить спорный вопрос. «Если это правда, – писал он, – то, значит, он (архидиакон) превзошел всякую меру нечестия. Он или разделяет одного Господа нашего Иисуса Христа на двух сынов и считает единородного Сына законным и природным, Христа же – усыновленным и незакон­ным, или старается утвердить неистовствующую ныне ересь». Но самые священные книги Нового Завета «употребляют наименованиеХристосвместоСынто вместе с Отцом, то – со Святым Духом» и тем определенно дают знать, что Господь Спаситель един, хотя и носит не­сколько названий, равномощен и равночестен прочим лицам Троицы. Итак: «пусть никто не мыслит какого-то Христа подле единородного Сына; не будем считать себя мудрейшими благодати Духа». Доказав целым рядом библей­ских текстов, что все имена должны быть прилагаемы к воплотившемуся Искупителю в равной мере, хотя и не в одинаковом смысле, Феодорит обращается к заявленному архидиаконом положению: «христов много, а Спаситель один». Это, конечно, имеет некоторое основание, но нужно помнить, что сходство имен «нимало не вредит тем, которые разумеют, как жить благочестиво. Ибо мы знаем, что демоны ложно прилагали к себе самим и идолам это божественное название, а святые получали по­добную честь по благодати, – истинно же и по природе Бог есть только Бог всяческих и единородный Сын Его и Всесвятый Дух... Хотя многие на­зываются отцами, но мы поклоняемся одному Отцу, – Отцу предвечному, давшему это наименование людям... Точно также, если и называются другие христами, мы не должны уклоняться от поклонения Господу нашему Иисусу Христу». Поэтому «учители Церкви всегда безразлично пользовались наиме­нованиями Единородного», напр. «великий Василий, светильник Каппадокийцев или – лучше – вселенной, говорит: «наименование Христа есть исповедание всего""1017. Равным образом не следует утверждать, что «по вознесении Господа, Христос – не Христос, но Сын единородный, ибо ведь по воз­несении написаны и божественные Евангелия, и история Деяний, и послания Его Апостолов». Притом, и теперь «тело Господа есть тело, хотя тело бо­жественное и прославленное божественною славой. Итак: не будем избегать этого наименования, чрез которое мы получили спасение и которым все обновлено (Εф. I, 9)»1018.

Феодорит в спокойном тоне, с пастырскою любовью и отеческою простотой изобличил здесь «неразумие» архидиакона1019, чтобы предостеречь верующих от малейшего приражения падавшего в своем господстве не­честия. В других письмах он касался более частных случаев, имев­ших специально-личное отношение. Так, Феоктисту Верийскому он раскры­вает понятие об истинной дружбе, конечно, потому, что и тот соблазнился под давлением царивших ранее веяний1020.

Но обличая трусливых изменников, Феодорит не забывал и искрен­них поборников православного диофизитства, которые в его глазах по преимуществу были достойны уважения, ибо действовали в самой столице империи, откуда шли все козни «второго фараона»1021и его слуг. До нас сохранились два письма Киррского епископа на имя Маркелла, архимандрита обители неусыпающих, Апамийского уроженца1022. В 448 году он скре­пил осуждение Евтихия1023и с того момента, «являя па земле образ ангельского жития», сиял «ревностью по апостольской вере». Он муже­ственно сражался за попираемую истину с опасностью для себя, по причине «царского могущества и общего согласия епископов»1024.

Монах Константинопольский Андрей никогда не был знаком с Киррским пастырем и даже не был его корреспондентом, но тот увидел в нем «питомца любомудрия» и счел своим долгом – первым обратиться к нему. Излагая сущность своих христологических воззрений, Феодорит замечает, что он четверицы не проповедует. «Я, – пишет он Андрею1025, – нахожу одинаково нечестивыми как тех, которые дерзают соединять два естества Единородного в одно, так и тех, которые стараются разделить на двух сынов Господа нашего Иисуса Христа, Сына Бога живого, воче­ловечившегося Бога Слово».

С такими мыслями, – внешне униженный, но с силою духа, – Феодо­рит к назначенному сроку, 1-го сентября, прибыл в Никею, где вместе с другими отцами принужден был ждать до открытия собора 8-го октября в Халкидоне, ибо сюда он был переведен по воле императора1026.

О жизни Киррского епископа за весь этот месяц мы ничего не знаем, а монофизитские сказания, предполагающие особую Константинопольскую кон­ференцию, признаются неверными1027. Впрочем, усвояемые ему здесь слова о православии учения Льва, принимаемого христианами1028, не недостойны его богословского ума и, может быть, указывают на то, что и в Никее Феодорит защищал авторитет и томос Римского архипастыря в видах оппозиции «фа­раону», разразившемуся бессильным приговором отлучения против папы1029. Вероятно также, что, примкнув к православным, он энергично оппони­ровал евтихианам и проповедовал двойство естеств в едином Христе, что казалось монофизитам несторианскою ересью. В этом находит не­которое объяснение то тенденциозное известие, будто Киррский и Римский иерархи побудили Маркиана вызвать в Халкидон Нестория и Дорофея Маркианопольского1030. Вообще, как страдалец за евангельскую истину, Феодо­рит был героем православной партии и потому позднейшими врагами был объявлен претендентом на первое место, которое будто бы прочили ему Neslorii asseclae, Несториевы прихвостни1031. И здесь справедливо то, что Киррский пастырь был душою собора, состоявшегося согласно его желанию и планам. Понятно, что он был ревностным сторонником его и отвра­щался тех, которые, по его выражению1032, вооружили свои языки против первородных чад благочестия.

Но, сходясь с поборниками Никейской веры, Феодорит всегда имел в виду, что он явился на суд и должен заботиться о своем деле. С этою целью, для соблюдения обычных формальностей, он, по примеру Евсевия Дорилейского1033, «подал прошения священнейшему и благочестивейшему императору»1034с жалобою на «побои»1035от Египетского «тирана»1036, нещадившаго ни живых, ни мертвых1037. В тоже время были представ­лены записки догматического содержания и легатам папы1038, который в своем послании хлопотал об изгнанниках1039и, в частности, особенно ходатайствовал за Феодорита1040. К величайшему сожалению нашему, члены собора после не захотели выслушать этих документов, и потому мы не в состоянии сказать об них ничего определенного. Во всяком случае старания Киррского епископа, поддержанного Максимом Антиохийским1041, не были напрасны, и Маркиан распорядился, чтобы он присутствовал на заседаниях1042.

Лишь только отцы сошлись в храме св. Евфимии и заняли свои места, – почти тотчас же сановники и «сенат» объявили об этом решении и, опираясь на восстановление невинно пострадавшего Львом, при­гласили первого в церковь. Феодорит входит, и на соборе поднимается целая буря. Монофизитствующие, уполномоченные из Египта, Иллирика и Палестины закричали: «помилуйте! вера погибает; его изгоняют правила: изгоните его вон!» С левой стороны «Восточные», Понтийцы, Асийцы и Фракийцы восклицают: «мы подписались на неписанной бумаге; нас би­ли, – и мы подписались. Вышлите вон манихеев; вон изгоните врагов Флавиана; вон изгоните врагов веры». Теперь возвышает свой голос сам Диоскор, обратившись с вопросом: «почему изгоняется Кирилл, который был анафематствован им?» Раздается грозный ответ: «Диоскора, человекоубийцу, вон изгоните; кто не знает действий Диоскора?» Видя, что протесты их не принимаются, монофизитствующие оглушают всех хва­лами по адресу Пульхерии: «многая лета Августе! Августа изгнала Нестория: многая лета православной! Собор не приемлет Феодорита!» Слева ста­раются покрыть внушительными возгласами: «убийц вон изгоните!» Среди такого беспорядочного шума сам Киррский пастырь пытается быть прими­рителем, говоря, что он ищет беспристрастного разбора своих жалоб, а не претендует на полное равенство с другими участниками. «Сенат» указывает, что он действительно «входит в качестве обвинителя»: Киррский епископ садится на средине храма, и «Восточные» приветствуют его почтительными:ἄξιος,ἄξιος! Но враги не успокоились и просили не называть его епископом и изгнать, как богопротивника и иудея. Опять начались смятения: право­славные требуют оставить допущенного Маркианом, с правой раздаются замечания: «если мы примем Феодорита, то изгоним Кирилла; но первого извергли правила, его отверг Бог»; один из этой партии, Василий Трайянопольский (в Родопе), категорически утверждает, что вошедший осужден. Сановники полагают конец спорам заявлением о неприличном поведении отцов и приказом продолжать все по очереди. Новые выходки Египтян не повели ни к чему, и Феодорит не был удален1043.

Такт, резко на самых первых порах обнаружились и друзья и враги престарелого страдальца, оказавшегося между двух огней. Спрашивается: какое, положение занял теперь Феодорит на соборе? Мы уже видели, что «сенат» ставил его в разряд истцов, но монофизитствующие были не­согласны и на это. Почему? – причина понятна. Своими одобрениями «Во­сточные» ясно констатировали, что, но их мнению, Эфссское решение – канонически незаконно, между тем подписавшие и, вообще, сочувствовавшие ему желали признания его всецелой значимости. Это вполне наглядно ска­залось того же 8 октября по следующему случаю. Когда Евсевий Дорилейский жаловался на Диоскора за то, что он не допустил его к участию в со­браниях 449 года, тот говорил: «так как вы обвиняете меня, будто я преступил правила, то какие теперь сохраняются правила, когда вошел Феодорит?» Архонты отвечают, что он только обвинитель, согласно его собственному отзыву. Диоскор спрашивает: «почему он заседаетв ряду епископов?» На это уполномоченные императора еще раз повторяют, что «епископФеодорит заседает к ряду обвиняющих»1044, отрезывая всякий путь для дальнейших прении по этому предмету.

Таким образом претензии некогда самовластных и бесконтрольных судей были окончательно отвергнуты, и Киррский пастырь был допущен в церковь св. Евфимии,как епископ. В таком звании он упоминается в соборных актах на втором и шестом заседаниях1045, очевидно, с правом выражать свои мысли наравне с прочими членами. Напрасно Египтяне «вопияли из благочестия»: «он не имеет голоса», – «сенат» настойчиво утверждал, что за ним и за его противниками «остается вся возможность слова»1046. Для Феодорита и это имело свою важность, свидетельствуя о духе беспристрастия, царившем на соборе, и открывая ему свободу выступать со своими сужде­ниями. И мы действительно находим, что Киррский пастырь не был без­молвным зрителем и слушателем происходившего в Халкидоне, а давал знать о себе, хотя и не в особенно широких размерах. Вот факты, в которых проявлялось его участие. Они распадаются на две группы: в одних он заявил себя более активно, motu proprio, в других – пас­сивно, следуя примеру остальных отцов.

В первом отношении наше внимание обращают два случая. 8-го октяб­ря, при пересмотре Константинопольских деяний 448 года, между прочим было прочитано знаменитое общительное послание Иоанну «Εὐφραινέσθωσαν». Думая укрыться под авторитетом славного для всех имени, монофизитствующие епископы Иллирикские заключили чтение нотария восклицаниями: «мы веруем так, как Кирилл! Вечная память Кириллу!» – с тайным намерением уязвить православных, будто бы уклонившихся от исповедания великого Александрийца. Феодорит смело отпарировал этот предательский удар, устраняя всякие беспокойные сомнения на счет себя и своих едино­мышленников. «Анафема тому, – сказал он1047, – кто говорит о двух сынах! Мы покланяемся единому Сыну, Господу нашему Иисусу Христу, единородному». Формула эта носит ясный отпечаток самозащиты и во вся­ком случае была предназначена снять с коварных крикунов непринад­лежащую им мантию и определить истинное значение их иудина лобзания. Не потому ли члены правой снова разразились громкими воплями по адресу Нестория и самого сатаны с явным умыслом уколоть Киррского епископа этими нелестными эпитетами его мнимым благоприятелям? Как бы то ни было, этот эпизод располагал всех «левых» в пользу Феодорита и не прошел бесследно для отцов собора.

В другой раз, на втором заседании, 10-го октября, он зарекомендо­вал себя с хорошей стороны по поводу томоса Льва. Тогда между раз­ными догматическими авторитетами было предложено и письмо папы Флавиану «Lectis dilectionis tuae litteris», возбудившее немалое подозрение в диоскоровской партии. Нотарий Аэций, представлявший дотоле необходимые разъясне­ния, совершенно истощился, когда слева послышался глухой ропот касательно одного отрывка из четвертой главы послания. Феодорит поспешил выручить из беды небогатого патриотическою эрудицией архидиакона и процитировал непререкаемое и для еретичествующих место из сочинения св. Кирилла. Речь шла о двойстве природ во Христе Спасителе. «Почтенней­ший епископ Киррский, – читаем мы в актах1048, – сказал: есть подобный пример и у блаженного Киррила, содержащий в себе следующее: «и чело­веком (Логос) стал и не оставил Своего, ибо остался, чем был. Обитающее понимается, как иной в ином, т. е. божеское естество в человеческом"". Обстоятельство это весьма характерно для Феодорита: он приводит выдержку из схолий покойного Александрийского владыки De incarnatione Unigeuiti, составленных не позднее 429 года1049, и, следо­вательно, придает известную цену и ранним произведениям св. Кирилла, а не тем только, которые были обнародованы после его сближения с «Восточными». Отсюда необходимо заключать, что прежняя полемика Феодо­рита направлялась исключительно и притом в известном смысле против анафематств, казавшихся ему уклонением от основного тона богословствования Александрийского владыки; в этом Киррский пастырь глубоко сочув­ствовал последнему, как выдающемуся догматисту. По крайней мере, не может быть сомнения, что он без всякой горечи и не без искреннего уважения относился к св. Кириллу даже и тогда, когда «свирепейшие ере­тики» старались доказать, что только они прямые продолжатели великого святителя, истинные дети славного отца. Такое лживое притязание, естествен­но, наталкивало православных диофизитов на мысль – обратить свое оружие против мнимого первовиновника монофизитского заблуждения, – и несторианствующие, хотя бы в роде Александра Иерапольского, конечно, именно так и сделали бы. Иначе поступил Феодорит. Своим крепким и мощным умом он сразу усмотрел фальшь в доводах своих антагонистов, энергически отрицал законность их родства с св. Кириллом1050и на соборе снова обличил их в отсутствии всяких прав на непосредствен­ную связь с св. Кириллом. Понятно, какое действие произвел этот эпизод на Халкидонских представителей. Впечатление было неожиданное и крайне неприятное для монофизитов. Торжественно проклятый ими, как несторианин, – Феодорит оказывался исповедником православия в форме признания двойства естеств в едином Господе Христе. Мало того: он разрывал тонкую ткань хитросплетений своих врагов, злоупотреблявших его столкновением с св. Кириллом, торжественно засвидетельствовав, что он чтит его лучше, чем они. Построенное на лжи здание грозных улик против Киррского епископа распадалось само собою, оставляя в его строителях щемящее чувство бесплодности своих усилий и стыда за свое безуспешное коварство, обнаруженное во всей его неприглядной наготе. Это сказалось тотчас же после слов Феодорита. На вопрос «сената»: «не сомневается ли кто-нибудь и после этого?» – последовало краткое «οὐδείς»1051. Клеветники были посрамлены и с позором ретировались, а в голове отцов складывалось суждение в пользу догматической правоты Феодорита, которому они были еще благодарны за его своевременную услугу: ее оце­нили по достоинству древние писатели и прежде всех сам папа Лев1052.

Догматическая точка зрения Киррского пастыря теперь рельефно обозна­чилась: он учил точно и верно, держась авторитетных образцов. Две природы в единим лице, Господа Христа: это тезис, который он ясно формулировал и мудро отстаивал против всех покушений монофизитствующих посланием к Флавиану «Lectis dielectionis tuae litteris» и на основании антинесторианских сочинений св. Кирилла. Надлежало формально закрепить это убеждение, что Феодорит и сделал при двух случаях.

В четвертом заседании, 17-го октября, сановники просили каждого из епископов письменно изложить свое исповедание, заметив при этом, что сам император держится Никейского определения сообразно «двум кано­ническим посланиям Кирилла, обнародованным и утвержденным на пер­вом Эфесском соборе»1053, т. е. «Καταφλυαροῦσι» и «Τοῦ Σωτῆρος»1054: это те самые памятники, против которых особенно ратовал Киррский епи­скоп в свое время. Начались голосования по поводу томоса папы. Феодорит подал такое мнение: «послание святейшего архиепископа господина Льва со­гласно с верою, изложенною святыми и блаженными отцами в Никее, и с символом веры, изданным ста пятьюдесятью – в Константинополе, и с посланиями блаженного Кирилла (ἡ ἐπιστολἠΛέοντος συνᾳδει...ταῖς ἐπιστολαῖς τοῦ μακαρίου Κυρίλλου): и я, приняв упомянутое по­слание, подписал»1055.

Слова эти в высшей степени замечательны для понимания догма­тических воззрений Киррского пастыря. Прежде всего он отрезывает монофизитам всякий путь для перетолкования Никейского исповедания, указывая строгий комментарий его в переработке 381 года1056, како­вую еретики отвергали1057. Затем: одобрив ранее до-Эфесские полеми­ческие труды Кирилловы, Феодорит похваляет теперь столь соблазнявший прежде «Восточных» документ «Тоῦ Σωτῆρος» от 30-го ноября 430 года. Не может быть никакого сомнения, что своею общею фразой Феодо­рит подтвердил его и при том вполне сознательно, так ему был не безызвестен ход Эфесских событий и рассуждений относительно Не­стория1058. Пред нами открывается еще одна характерная черта. Киррский предстоятель примиряется с анафематствами, которые так сильно оспаривал он даже пред разбойничьим собором. Что это значит? Изменил ли он своему знамени? Произошел ли перелом в его взглядах? Мы не в состоянии проникнуть в тайники чувств и дум Апамийского изгнанни­ка, который в тиши и уединении монастырской келлии подводил итоги своему прошлому, подвергал неумолимому суду своей совести каждый шаг своей бурной и обширной деятельности. Естественно, конечно, что тогда он с большим спокойствием отнесся к антинесторианской полемике св. Кирилла, но в таковой же мере несомненно, что и в это время он провозглашал прежнюю идею неслитного соединения двух естеств в воплотившемся Логосе: за это достаточно говорят цитированные нами вы­держки из его корреспонденции. Следовательно, никакой метаморфозы не было. В таком случае необходимо предположить, что он усвоил себе взгляд самого автора глав, который определял их значение если не исключительно, то по преимуществу их полемическою целью, как проти­вовес несторианской доктрине в самой крайней стадии ее развития1059. По­добное понимание было не противно воззрениям Феодорита: он восставал против послания «Тоῦ Σωτῆρος» единственно из желания устранить его догматическую компетенцию в качестве истинного комментария Никейской веры. В этом смысле он агитировал в Эфесе в тридцатых годах пятого столетия, с этою же мыслию и по тем же побуждениям он пре­дупреждал Домна относительно анафематств в 419 году1060. В виду указанных сейчас соображений нужно думать, что Киррский епископ своим мнением признал главы св. Кирилла лишьподледругих дог­матических авторитетов, изобличающих несториан1061.

Основными памятниками были для него символы Никейский и Констан­тинопольский; правильным толкованием их – томос Льва В. в поло­жительной и полемической частях; дополнением к ним служило послание «Тоῦ Σωτῆρος», как предотвращающее опасность искажения Никейского όρος’а в несторианстве1062. Феодорит несколько уступил, но чисто в формальном отношении, а в существенном остался верен себе, верен своим формулам:δύο φύσεις, ἕν πρόσωπον, ἕνωσις ἀσύγχυτος καὶ ἀδιαίρετος.

Как бы то ни было, Киррский пастырь еще более располагал к себе отцов, давая им прочную опору для своего оправдания, ибо он мыслил согласно с столпами благочестия. Требовалось еще показать свою солидар­ность с собором, – и это случилось в торжественном (шестом) засе­дании 25-го октября в присутствии Маркиана. Поставлен был вопрос об утверждении Халкидонского вероопределения. Феодорит принял его обыч­ным: «ὁρίσας ὑπέγραψα»1063. В этой краткой фразе вылилась вся душа Киррского епископа: он подписывал свое собственное создание, – тот са­мый символ, который вышел из-под его пера в 431 году1064. Не на­ходясь между членами комиссии по делу выработки нового изложения, он был там духом и властно направлял составителей: Анатолий воспроиз­водил Феодорита и часто даже совершенно буквально1065. Здесь самый важнейший и самый плодотворный результат догматической деятельности Киррского владыки. Справедливо говорили об нем когда-то, что он све­тильник не только «Востока», но и всей вселенной1066: самая существен­ная часть его воззрений была усвоена собором и передана Церкви на все роды века, где и хранится доселе, как чистейшее выражение общецерков­ного сознания.

Рассмотренное сейчас обстоятельство, конечно, было известно не всем, но первенствующие лица собора его знали. Для них Феодорит был не только православный, но в некотором смысле и учитель православия.

Все эти прецеденты не остались без влияния на ход дальнейших событий. На одной стороне и именно левой Киррский пастырь уже имел и друзей и последователей, члены правой трактовали его не лучше, чем Не­стория. Понятно, как должны были встретиться обе партии, когда наступила очередь для разбора дела о Феодорите. Это было в четверг 26-го октября, в восьмом заседании, вероятно, в один день с предыдущим1067и, следовательно, на втором собрании. Лишь только все участники, а в том числе и императорские комиссары: патриций Анатолий, префект претории Палладий и придворный чиновник Винкомал – заняли свои места, раздалось приглашение: «пусть Феодорит тотчас анафематствует Нестория». Выйдя на средину, Киррский пастырь заявил: «я и прошения подавал священ­нейшему и благочестивейшему императору, – подавал записки и почтенней­шим епископам, заступающим благоговейнейшего архиепископа Льва: и, если вам угодно, пусть они прочтутся, – и вы узнаете, как я мудрствую». На это возражают: «мы не хочем ничего читать; анафематствуй сейчас Нестория». Феодорит отвечает: «я, по милости Божией, и воспитан среди православных, и научен православно, и проповедовал православно, и не только Нестория и Евтихия, но и всякого человека, не право мудрствующего, отвращаюсь и считаю отлученным». Снова послышалось более настоятель­ное предложение: «ясно скажи: анафема Несторию и учению его! Анафема Не­сторию и друзьям его!» Феодорит замечает: «по истине, я не говорю ничего кроме того, что, как знаю, угодно Богу (ἐπ᾿ἀληθείας οὐ λέγω,εἰ μὴὡς οἶδα ἀρέσκειν Θεῷ). Прежде всего я хочу убедить вас, что я ни о городе не помышляю, ни в чести не нуждаюсь: не для этого я при­шел. Но так как меня оклеветали, то я пришел доказать, что я – пра­вославный и чтоя анафематствую Нестория и Евтихия и всякого чело­века, утверждающего, что два сына». Эта, полная убежденного самосо­знания и достоинства, речь была вторично прервана требованием: «скажи ясно: анафема Несторию и одинаково с ним думающим!» Феодорит опять про­должает: «я не скажу прежде, чем изложу, как я верую; а я верую»... Тут его прервали громкими угрозами: «он еретик, – он несторианин: вон еретика!» Тогда Киррский епископ резко произнес: «анафема Несторию и тому, кто не признает Святую Деву Марию Богородицею, и тому, кто одного Сына единородного разделяет на двух сынов.Я же под­писался под определением веры и под посланием святейшего архиепископа Льва. Так я мудрствую. А теперь, – закончил Феодорит, – после всего этого будьте здоровы» (σώζεσθαι). На этом все исследование и прекратилось. Сановники провозглашают: «всякое сомнение на счета боголюбезнейшего Феодорита разрешилось: ибо и Нестория он анафематствовал пред нами, и святейшим Львом принят, и определение веры, изданное вашим бла­гочестием, охотно принял, – и сверх того подписал послания упомянутого архиепископа Льва. Итак: вашему боголюбию остается произнести определение, чтобы он получил церковь, как рассудил и святейший архиепископ Лев». Храм огласился восторженными выражениями сочувствия: «Феодорит достоин престола: православного Церкви! Да приимет Церковь пастыря! Православного учителя да приимет Церковь! Феодорит достоин престола. Архиепископу Льву многая лета! Лев рассудил по Божьему. Народ пусть примет православного! Феодориту епископу пусть будет возвращена цер­ковь!»1068

Бот все прения почти в дословной передаче. Они весьма кратки, но зато в них много темного, загадочного и не довольно вразумительного. Все дви­жется в каких-то непостижимых антимониях. Феодорит анафематствует Нестория и Евтихия и хочет изложить свое исповедание; ему твердят: скажи анафему Несторию. Феодорит перестановляет предложения, выдвигая на пер­вый план анафематство в прежней форме: его награждают самыми лест­ными эпитетами. Феодорит просит выслушать его прошения: ему реши­тельно отказывают в этом. Грозное «еретик» мгновенно сменяется почетною похвалой: «православный учитель». Кто предлагал требования? Кто посылал по адресу Киррского епископа слишком суровый и прежде­временный приговор? Ничего этого не видно в быстро следующих одно за другим и взаимно исключающих противоречиях. Все спутано до не­различимости. Постараемся, насколько возможно, разобраться в подробно­стях и привести дело в надлежащую ясность.

Предложения, несомненно, идут с левой, господствующей стороны, хотя и перебиваются по временам возгласами «правых». Все они сводятся к категорическому требованию голословного проклятия Несторию и только Несторию с его единомышленниками. Что это значить? Очевидно, было до­вольно глубокое предубеждение или, по выражению комиссаров, «сомнение» (ἀμφιβολία), но где? Между православными? Для нас лично составляет неоспоримейшую истину, что между первенствующими отцами не было и тени недоразумений относительно качественного достоинства воззрений Феодорита. Еслибы не так, долг беспристрастия обязывал бы судей не только выслу­шать записки Киррского пастыря, но и настоять на точном изложении своей веры. В этом случае общего:ἀνάθεμα Νεστορίῳ было бы слишком мало; нужно было еще знать, из каких убеждений вытекает это заявле­ние, какой смысл скрывается под ним. В Халкидоне было совершенно наоборот. Вспомним, после скольких вопросов, прений и разысканий была потребована от Ивы анафема обоим ересиархам1069. На это были посвящены целые два и при том весьма продолжительные заседания 9 и 10-е, 27–28-го октября. С Феодоритом было совсем иначе. Мы, при всем напряжении своего ума, при всех изворотах диалектики, никогда не поймем, хотя бы отчасти, этого феноменально-поразительного обстоя­тельства, коль скоро не допустим, что для членов левой Киррский епи­скоп был вполне православен. Лишь только мы усвоим себе эту точку зрения, ход рассуждений примет более естественный и восприемлемый для мысли вид, утратив значительную долю своей невразумительности. Прежде всего мы получим отсюда, что чистота убеждений истца составляла вопрос исключительно для монофизитствующих «правых»; еще 8-го октября, вслед­ствие неистовых воплей их, «сенат» замечал: «предубеждение (πρόκριμα) по поводу присутствия почтеннейшего Феодорита никто не будет иметь, когда после этого останется вся возможность слова за вами и за ним»1070. Здесь прямо указывается, чтоπρόκριμαотличало единственно делегатов Египта, Иллирика и Палестины, К 26 числу положение ничуть не измени­лось к худшему для Феодорита; напротив, с того времени было приобре­тено несколько новых и весьма веских данных в его пользу, между тем, по заявлению самих архонтов1071, письменных свидетельств его правоты ранее не имелось. Посему мы снова повторяем, что главнейшие деятели собора были уверены в догматической «точности» Феодорита; гово­рить против него могли одни монофизитствующие1072.

Дальнейшие перипетии процесса выступают теперь в более ярком свете. Православные не хотят ни читать записок Киррского епископа, ни внимать его исповеданию – и это по двум причинам: 1) для них соб­ственно это было не нужно, поскольку суждение их опиралось на основа­ниях прочных и незыблемых; 2) слова ответчика должны были вызвать сильные и бесполезные споры. Вспомнимἐκβοήσεις δημοτικάςпервого заседания, подозрения касательно томоса Льва, а равно и то, до каких крайностей дошло дело 22 октября – при рассмотрении редакции Халкидонского ὃρος’а. Перспектива подобных смут, простонародных возгласов заклю­чала в себе мало привлекательного. Понятно, что благоразумные предстоя­тели Церкви не находили ничего приятного в столь печальных инцидентах. Но, будучи убеждены сами в православии Феодорита, эти члены не считали удобным безапелляционно формулировать свое мнение в качестве соборного определения, не дав удовлетворения протестующим: здесь ска­зывалась гнетущая сила тяжелого впечатления, оставленного сценой 8 ок­тября. В этих соображениях Халкидонские судьи требовали анафемы Не­сторию и только одной анафемы, без всяких комментариев и дополнений. Самой краткой фразы было достаточно, чтобы заставить замолчать всех бывших на соборе лиц, заявлявших себя некогда монофизитами пли друживших с ними. Так и случилось. Евтихиане пытались было обратить Феодорита в несторианина, но он уступил непреклонному приглашению, – и они смолкли. Таким образом, собор желал от Киррского епископа не исповедания веры, как от человека подозрительного в своем право­славии, а только «сатисфакции» для немощных совестью и однакоже требо­вательных и предубежденных людей.

Бросим теперь взор в другую сторону и мы увидим пред собой убеленного сединами старца, поруганного, обесславленного и опозоренного – и за что? За веру, – веру евангельскую. Пред внутренним судиею и даже пред внешним общепризнанным авторитетом Рима он чувствовал себя невиновным. При таком настроении он не хотел, да и не мог ограничиться произнесением формальной, но слишком общей анафемы, поелику ею нередко злоупотребляли еретики для доказательства своего право­славия е contrario. «Ведь и на вселенском соборе (разумею собиравшийся в Никее), – говорил Феодорит в 449 году1073, – вместе с православ­ными подали свои голоса и приверженцы Ария и подписались под изложе­нием веры апостольской, но потом продолжали нападать на истину, пока не растерзали Церкви». Так, Киррский пастырь и теперь не соглашался на голое осуждение Нестория и он был прав. Общие места всегда неясны и носят в себе задатки для всевозможных перетолкований и прямых извращений, что, к несчастию, и обнаружилось после, в эпоху смут из-за трех глав. Феодорит в этом не ошибся. Он считал и не­выгодным и нравственно непозволительным прибегать к столь эла­стичному средству, которое одинаково употребляли люди самых противо­положных лагерей. Затем, когда светлое и честное имя его было поругано, когда были осмеяны его почтенные седины, а его ревность была объявлена нечестием, когда егоσφαγήбыло одобрено почти всеми1074, – он по со­вести мог требовать, чтобы его выслушали, как православного учителя, чтобы высказали вселенскую санкцию его плодотворной и трудовой деятель­ности, где он потратил свои силы, куда он вложил все богатство своих талантов и всю пылкость высокого одушевления. «Меня оклевета­ли, – утверждал он1075, – и я пришел доказать, что я православный; я проклинаю Нестория и Евтихия, но не буду говорить об этом, пока не изложу (ἐὰν μή ἔκθωαμί), как я верую». Киррский пастырь не желал furtivam absolutionem1076, а для этого одной анафемы было не достаточно: на основании ее можно было принять и низкого лицемера и раскаявшегося еретика, каковыми он себя не сознавал. Выходя из искреннего убеж­дения, что он в целости сохранил отеческое наследие, всегда шествовал по стопам Апостолов и что его противникиот своих глаголют1077в своих наветах на него, Феодорит находил себя нравственно обязан­ным торжественно показать свои христологические воззрения в самых ярких чертах, отвергнуть все еретическое и тем дать отцам возможность произнести строгое и правдивое решающее слово. «Законы повелевают, – писал он не задолго пред сим1078, – чтобы являлись пред судьею и преследующий и обвиняемый и чтобы судьи ждали ясных изобличений и уже на основании их или отпускали его (обвиняемого), как невинного, или наказывали, как виновного. Напротив того, члены левой не усматривали в Киррском епископе заблуждения и его защиту почитали немотивированною соответствующим и юридически законным актом обви­нения: догматическая непогрешительность его была для них несомненным и само собою разумеющимся фактом, тем более, что и Евтихий и Диоскор, его враги, понесли достойное возмездие. В этом простая разгадка всей Халкидонской истории 26 октября после полудня. Феодорит ищет точного исследования своего дела; ему отвечают, что это излишне и просят удов­летворения мнительности «правых», готовых подвести под анафему всякого умеренного диофизита при помощи подозрения в солидарности с Несторием. Киррский пастырь понял это и, избегая смуты, не без боли душевной уступил настойчивым требованиям. Теперь «будьте здоровы», т. е. я кончил и смолкаю: – заключил он свою краткую речь, как бы намекая, что члены собора достигли своего, хотя он и не был склонен идти по­добным путем. Здесь не было взаимного недоверия между православными «левыми» и Феодоритом1079: иначе весь процесс принял бы желаемую последним форму. Равным образом несправедливо предполагать и коле­бание в Киррском епископе, будто бы старавшемся лавировать1080, поелику еще в самом начале он прямо заявил о своем отвращении к Не­сторию и Евтихию и всем крайним сторонникам их. Отсюда: укор в нравственном падении истца есть изобретение не особенно гениальных умов, предоставлявших слишком большое место фантазии и слепо полагавшихся на свои безотчетные симпатии и антипатии1081. Если разуметь здесь «измену другу», то скорее нужно благодарить Бога за счастливый перелом. Но не было и этого, ибо ранее не существовало болезненного кризиса: Феодорит «и воспитался среди православных, и научен православно, и проповедовал православно», а его поведение в несторианскую эпоху имеет другой смысл – более глубокий, чем простая приверженность к узкой доктрине Нестория.

Логически неизбежным выводом является теперь то положение, что Феодо­рит был воспринят собором не в качестве обращающегося от своего прежнего нечестия к истине несторианина, а как православный богослов, авторитет которого старались поколебать жалкие и презренные пигмеи, возомнившие себя орудиями воли Божией. Анафема Несторию была потребована от Киррского пастыря по человеколюбивому снисхождению отцов к монофизитствующим и в предотвращение могущих последовать нареканий и на Феодорита лично и на весь сонм вселенских представителей. Ранее было слышно торжественное:ἄξιος,ἄξιος; – 26 октября своды храма св. Евфимии потрясаются радостным кликом:τῇἘκκλησία τὸν ὀρθόδοξον! Не могло быть никакого протеста против православия Феодорита, и потому он оказался достойным престола. Собор лишь засвидетельствовал это и открыто выразил тоже, что tacito consensu было признано еще на пер­вом заседании. Православные одобрили православного, дав удовлетворение противникам. Ясно, что для этой цели подробное исследование не было нужно, и его не было. Но если так, если для первенствующих членов собора Феодорит был верным хранителем апостольско-никейского испо­ведания и компетентным его истолкователем, то не могло быть и речи о его сане. Для собора он был всегда епископом и таким именно всту­пил сюда 8 октября. Посему и весь вопрос об нем сводился единствен­но к утверждению на Киррской кафедре. И мы видим действительно, что в своем заключительном резюме сановники просят только «произнести определение,чтобы он получил церковь, как рассудил и святейший архиепископ Лев»1082, умолчав о всех других пунктах, которые не упоминаются и в ответном согласии присутствующих1083.

Такой взгляд на сущность дела отчасти подкрепляется дальнейшим голосованием. Первыми выступают папские легаты: епископы – Пасхазин, Луценций и Юлиан и пресвитер Бонифаций. Заявление их носит известную окраску слуг апостольского престола: Феодорит принят в общение Львом, а потому и они требуют возвратить ему епархию1084. Несколько более определенным колоритом отличаются лишь мнения Анатолия и Максима. Первый сказал: «почтеннейший епископ Феодорит оказался православным по всему и между прочим потому, что произнес анафему Несторию и Евти­хию»1085. Анатолий как будто заверяет этим, что все совершилось согласно его ожиданиям и вопреки утверждениям еретиков. Это еще прямее и резче выразил Максим в следующих словах: «издавна, с самого начала, я признавал боголюбезнейшего епископа Феодорита за православ­ного, потому что слышал его поучения в святейшей церкви; а ныне приемлю его святостьтем более, что он проклял Нестория и Евтихия и мыслит согласно с определением, изложенным на этом святом со­боре»1086. Если таково было исконное воззрение Антиохийского владыки на Киррского пастыря, то ясно, что он не мог подозревать истца в заблуж­дении; очевидно и то, что весь процесс ничего не прибавил к равней­шему и решительному убеждению Максима, еще до открытия заседаний хо­датайствовавшего за Феодорита. Мы знаем, что просьба этого епископа, намеченного и избранного Диоскором, была уважена, несмотря на жесто­чайшую оппозицию «правых». Что следует отсюда, – понятно без слов. Члены левой в своем суждении о личности Феодорита всецело совпа­дали с Антиохийским предстоятелем и, подобно ему, всем своим суще­ством были за Киррского пастыря, как непогрешимого в догмате. День 26 октября нимало не изменил сущности их мнения, а только всем открыл свободу безбоязненно высказывать его. Это новое и, кажется, со­вершенно не двумысленное доказательство в пользу нашей мысли. Анафема была нужна исключительно для монофизитствующих. Замечательно, что самый первый возглас после окончательного мнения сановников был:Θεοδώρητος άξιος τοΰ θρόνου1087. Точно также и все «голоса» заклю­чаются определением, что Феодорит «есть законный епископ Кирра»1088.

Таким образом вопрос шел преимущественно о кафедре и епископ­ском достоинстве, что и было возвращено невинно пострадавшему от разбойнических неистовств. Соборный приговор на этот счет был необходим для придания Киррскому пастырю надлежащего авторитета, ко­торый стремились поколебать диоскориане. В этих-то видах и требовалось проклятие Нестория, чтобы устранить всякие противоречия со стороны лиц, солидарных с вопиявшими 8 октября: «не называйте Феодорита епископом; он не епископ: вон изгоните богопротивника! вот изгоните иудея»1089. Отцы не находили иного средства предотвратить возможность повторения по­добных историй, как только потребовав от истца анафему Константи­нопольскому ересиарху: это устраняло всякие нападки на его личность со стороны его врагов, когда бы и где бы они не появились.

После всего сказанного мы формулируем результаты своего исследова­ния дела о Киррском пастыре в следующих трех кратких положе­ниях:

1). Феодорит был принят Халкидонским собором не в каче­стве раскаявшегося грешника-диофизита, а какправославный епископ, несправедливоподозреваемый в христологических заблуждениях; отцы только торжественно санкционировали его православие, для них несомнен­ное, в предупреждение разных нареканий и на него и на себя, или, по выражению Маркиана в эдикте от 6 июля 452 года, «почтили егоза со­блюдение веры»1090.

2). Анафема Несторию нужна была исключительно для удовлетворения монофизитствующих и ни мало не предполагает во вселенских представи­телях опасений касательно догматической чистоты Феодорита. Посему, на­стаивая на проклятии Несториева учения,судьи умалчивали об Евтихии, ничуть неменьшем первого еретике. Еслибы не так, тогда легко могла бы возникнуть тревожная мысль по адресу членов левой.

3). Восьмое заседание имело целью снова вручить Феодориту насильствен­но инезаконноотнятую епископию, но не испытать его православие, ка­ковое для «левых» было бесспорно.

Все эти тезисы, как мы думаем, разъясняют нам Халкидонския со­бытия 26– октября 451 года и дают ключ к уразумению, почему дело Киррского пастыря кончилось так быстро. Лишь только он анафематствовал Нестория, собор тотчас же провозгласил его православным учи­телем: никаких препирательств уже не было. Голосование завершилось в несколько минут. Подали свои мнения легаты, Анатолий и Максим; их повторили Ювеналий, Фалассий, Фотий и Константин; остальные вос­кликнули: «это – правый суд! это – правое определение! это – суд Христов! С этим и мы согласны; все мы тоже утверждаем». Сановники, подводя итог, заключили: «по суду святого собора преподобнейший епископ Феодо­ритда восприимет церковьгорода Кирра»1091. Вступив в храм св. Евфимии православнымепископом, Феодорит вышел из него право­славным епископомКиррским, поставленным выше всяких подозрений и в своих догматических воззрениях и в своем пастырском до­стоинстве.

После этого он исчезает от нашего взора, хотя, как само собою разумеется, не сразу покидает Халкидон. У нас имеются только три факта из его дальнейшего пребывания здесь. Па шестнадцатом заседании, в среду, 1 ноября, он подписал неприятное папе определение, которым полагалось каноническое начало Константинопольского патриархата (в Пон­тийском, Асийском и Фракийском диоцезах)1092; отсюда заключаем, что он участвовал и в других деяниях собора, но его имя скрывается под общимиπάντες,λοιποί,σύνοδος. По крайней мере, вместе с про­чими Феодорит доносил в Рим о результатах Халкидонских рассуж­дений1093. Еще одно обстоятельство известно нам по 120 (152) письму Льва В.. Киррский пастырь словесно передавал Римскому первосвященнику чрез его «викариев» «касательно своеволия монахов своей страны, на­стаивая в особенности на том, чтобы кроме священников Господних никто не осмеливался проповедовать, будет ли это монах или простой мирянин (laicus), который хвалится каким-либо знанием» (qui cujnslibet scientiae nomine gloriatur)1094. Это ходатайство было вызвано, конечно, упадком церковной дисциплины на «Востоке», что подготовлялось еще ранее, напр. при Иоанне в эпоху его вражды с противниками «унии», и получило решительное господство во время монофизитских волнений. Прежде почти всесильные, – монофизиты не замолчат и теперь, а будут, смущать умы на­рода: Феодорит предвидел это и просил Льва своим авторитетным по­сланием пригласить «восточных» пастырей к большей бдительности и осто­рожности в даровании свободы учительного слова. Стоит только вспомнить о движении, вызванном фанатическою проповедью монаха Феодосия, чтобы признать в Киррском епископе вещего пророка. Он продолжал быть тем же стражем Церкви, самоотверженным тружеником в инте­ресах ее процветания, каким был в течение всей своей подвижнической жизни. Лучшего конца для его Халкидонской деятельности и ожидать нельзя.

В среду, 1-го ноября 451 года, заседания заключились, и собор был распущен. Вместе с другими отцами Феодорит направился в свой родной Кирр; но лишь только он переступает за черту Халкидона, мы реши­тельно и навсегда теряем его из вида. Он как будто уходит в не­ведомую нам область, где и пропадает совершенно бесследно. Последний период его епископства покрыт столь же густым мраком неизвестности, как и его начало. Некоторые историки даже полагают, что Халкидонские события были почти предсмертными для Киррского предстоятеля и относят его кончину к 451– 4531095, но, кажется, Господь хранил его дни, хотя об них мы ничего не знаем. Чтобы восполнить этот пробел, другие писатели, пользуясь отсутствием связывающего фантазию историче­ского материала, сочинили довольно любопытный эпилог, в котором ска­зывается одна необдуманная нетерпимость этих авторов к Феодориту. Вот сущность этой легенды. Доведенный на соборе до необходимости анафематствовать своего «приятеля» Нестория, престарелый епископ почувство­вал мучительные угрызения совести, неумолимо казнившей его за прежние прегрешения. Не лишенный кое-каких добрых задатков и не будучи в конец испорченным человеком, он счел за лучшее посвятить остаток жизни горячему раскаянию мытаря, терзаемого внутренним судиею. Он сло­жил с себя епископское звание, предоставив управление церковью своему хорепископу Ипатию, а сам в тиши монастыря всецело предался оплаки­ванию своего бурного и печального прошлого1096.

Как можно усмотреть из этого сжатого изложения, мотив придуман довольно благовидный, но источник его лежит в том рвении, которое называется ревностью не по разуму. Не входя в подробности, мы кратко укажем несостоятельность этой теории.

В Халкидоне Феодорит подписывалсяепископом, в 452 году импе­ратор Маркиан титулует его этим наименованием1097, в 453 году Лев В. обращается к нему, каксобрату, призывает его к усиленной пастырской и учительно-обличительной деятельности и просит его постоян­ной помощи, желая видеть в нем своего «викария» на «Востоке»1098. Эти факты показывают, что он продолжал занимать свою кафедру, между тем нет никаких данных, что после этого он изменил свое решение. Если побуждением к этому служило раскаяние, то ведь фактор этот дол­жен бы был заявлять себя с особенною энергией после 26-го октября или 1-го ноября, а когда этого нет, – значит, и указанное побуждение есть просто фикция нескольких фантастических или фанатических голов. Что касается того пункта, будто Феодорит не принимал непосред­ственного участия в делах Киррской церкви, но, будучи номинальным предстоятелем ее, сдал все заботы хорепископам: то это не более, как смелая попытка ввести в историю факт необычайной несообразности. Наука не знает хотя бы сколько-нибудь аналогичных примеров, а без них все соображения не могут претендовать даже и на малейшую степень при­близительной вероятности. Конечно, Феодорит не раз высказывал склон­ность к уединению, но вместе с тем он положительно выражался, что «проведет остальные дни благодушно,где ни повелит Господь»1099; отцы собора призвали его к архиерейскому служению, – и он возвратился в Кирр и пребывал здесь епископом, считая их приговор за указание свыше.

Во всяком случае Феодорит не вмешивался теперь в смутные церковные волнения, посвятил себя исключительно своей пастве и руководствовался при этом давно провозглашенным принципом, что он любит «тишину же­лающих созидать Церковь в монашеском состоянии»1100. Внутреннее само­углубление и самоиспытание, молитва к Богу, труды по вверенному ему стаду: вот среда, где в силе духа и с возвышающим чувством со­знания не бесплодности пройденного пути Феодорит готовился к могиле. Эта сфера замкнутости в себя заключала его в тесно очерченный круг, в пределах коего завершал свое течение ревностный поборник право­славия. Благоговейно преклоняясь пред этим великим и чистым харак­тером, мы не дерзаем вторгаться во внутренний мир маститого иерарха, сошедшего в землю «православным учителем», «православно проповедовавшим». Впрочем, он сам оставил нам некоторые указания касательно строя его мыслей за это время. Разумеем экзегетическое сочинение его «Октатевх» и ересеологический труд, которыми он завенчал свое славное жизненное поприще. Физические недуги не могли победить его всегдашнего рвения, и он пытается «проникнуть в тайны Всесвятаго Духа», чтобы заградить хульные уста совопросников и руководить истинно верующих к постижению Слова Божия1101. В другом своем сочинении он предупреждает возможность уклонений с царственной стези евангельских догматов, внушая читате­лям мысль одинаково избегать крайностей и несторианства и монофизитства, а в своем сжатом догматическом изложении (Haer. fab. compend., lib. V:θείων δογμάτων ἐπιτομή) давая твердую опору для богословов. Убелен­ный сединами, но верный своему долгу, примиренный с Богом, совестью и людьми, не перестававшими искать его мудрого назидания: таков Феодо­рит в период времени после Халкидонского собора. Больше о нем мы ничего не знаем и должны отметить лишь несколько отрывочных и не­связанных между собою фактов, относящихся к нему, хотя и независимых от него, не вытекавших из его личной инициативы.

Сюда принадлежит прежде всего указ Валентиниана и Маркиана от 6-го июля 452 года. Императоры отменяют теперь все прежние декреты против страдальцев за правду. «Пусть совсем упразднится, – читаем мы в этом эдикте1102, – то, что получило силу от несправедливости, и несправедливый приговор пусть нимало не вредит ни Евсевию (Дорилейскому), ни Феодориту,боголюбезнейшим епископам, о которых упоми­нает определение (Феодосия); потому что не могут быть осуждаемы (каким-либо) распоряжениемте епископы, которыхза соблюдение верыпо­чтило соборное постановление».

Это твердое и благородное слово Маркиана не остановило нападок на Киррского пастыря; против него выступил человек, не принимавший прямого участия в религиозных волнениях «Востока», но фанатический враг пелагиан и несториан. Это был некто Марий Меркатор. Уроженец За­пада, проживавший в восточной половине греко-римской империи, он тем жестче и беспощаднее нападал на ненавистных ему лиц, что не был связан живыми симпатиями родины, и поражал всех с невозмутимым хладнокровием к своим противникам. Посторонний зритель, – он руково­дился исключительно крайне понимаемым интересом благочестия; член Римской церкви, раб суровой дисциплины и безотчетного уважения к перво­священнику вечного города, – он не проникал в глубины догматических систем чуждых ему по направлению богословов и не стремился к выде­лению золота от сторонних примесей, все принимая с равным доверием и выдавая с одинаковым убеждением в подлинности и точности1103. Таков был писатель, взявший на себя неблагодарную задачу изобличить Феодорита в еретичестве. Дело было, кажется, вскоре после Халкидонских событий. По крайней мере несомненно, что монофизитское движение достигло уже той фазы развития, когда оно вылилось в более или менее опреде­ленную форму, а его виновники и продолжатели получили позорную кличку «евтихиан», что могло случиться после общей анафемы Константинополь­скому архимандриту в 451 году1104. Марий явился противником с доку­ментами в руках, – документами, обвинительная сила которых оттенялась тем резче, что в параллель с ними приводились цитаты из Феодора Мопсуэстийского и Нестория, а в противовес им выставлялся авторитет св. Кирилла, Целестина и первого Ефесского собора. Полемического задора или пристрастия оппонента не было особенно заметно, и посему тем больше под­купало читателей не в пользу Киррского епископа позорное наименованиееретик, какое красуется над переводомἀντίῤῥήσειςФеодорита против «глав», вышедших из рук православного. В качестве неопровержи­мых улик у Меркатора фигурируют: 1) «возражения» Киррского пастыря на Кирилловы анафематства, заклеймленные титуломеретическихизмы­шлений1105; 2) отрывки из «Пенталога», вдохновителем которого назывался сам сатана1106и, наконец, 3) письма к разным лицам и между прочим к Несторию1107. Как справедливо думает Гарнье1108, Меркатор хотел убедить «западных» в том, будто Феодорит в своей христологии совпа­дал с Феодором и Несторием и проповедовалδύο Yἱούς,δύο Κυρίους. Аргументируется это двояким способом: a) согласием его с помянутыми авторами в мыслях и выражениях и b) указанием на его привязанность к ним и ненависть к св. Кириллу и Ефесским деятелям, которых Киррский епископ именовал арианами и аполлинаристами. Не выяснено, чтобы Марий намеренно позволял себе прямые подлоги и фальсификации в выдержках, но его тенденция – совершенно несомненна: своим бесце­ремонным выбором – и притом без всякой критики – он рассчитывал лучше и вернее достигнуть своей цели, не двусмысленно предупреждая пуб­лику касательно низкого качества предлагаемых ей извлечений.

Попытка Меркатора не имела пока осязательных результатов и на первое время прошла совершенно бесплодно, но ее влияние сказалось позднее, когда противники Халкидонского собора усвоили его полемические приемы во всем их объеме. Для нас важно пока заметить, как ненависть врагов Феодорита следовала за ним почти вплоть до могилы, как трудно было даже совре­менникам подняться до спокойного воззрения на его личность и как легко мог возгореться спор об нем по удалении его с жизненной арены. Нужен был ум, равный ему по энергии и направлению; таким был тогда один папа Лев1109, сумевший по достоинству оценить таланты «восточного» богослова, хотя и не без оттенка снисходительности, какой обнаруживался во всех поступках этого первосвященника в его отношениях к другим предстоятелям.

Халкидонские легаты сообщили папе о защите Феодоритом его томоса и передали ему просьбу об укрощении словоохотливых монахов или мирян, – и 11-го июня 453 года Лев пишет обширное послание Киррскомуепископу1110. Не может быть сомнения, что оно не стоит в связи с письмом последнего к папе и вытекало из желания Римского влады­ки засвидетельствовать адресату свое почтение и одобрение. Автор с обычным и характеризующим его мастерством оратора Амвросиевой школы излагает ход предшествующих событий, но не редко злоупотребляет эффектами латинской речи настолько, что мысль как бы ускользает под пышным нарядом изысканных фраз. Вообще, настоящее произведение Льва, не смотря на признаваемую Арендтом «полноту чувства и некоторую возвышенность выражения»1111, принадлежит далеко не к блестящим трудам элегантного пера образованнейшего первосвященника. Папа начинает длинным вступле­нием, где приглашает адресата к радости по поводу победы над винов­ником несогласия, ибо «это второй праздник вселенной после пришествия Господа». Изображая в самых мрачных чертах «Египетского опустоши­теля», «нещадившего ни живых, ни мертвых», Лев В. с неменьшею горячностью негодует на преследования Диоскором православных пастырей, чем и на его еретические заблуждения. «Когда он, – значится в послании (cap. 4), – подвигнулся отнять жизнь у священной памяти Флавиана, он лишил себя света истинной жизни. Когда он пытался изгнать вас из церквей ваших, он тем самым отделил себя от общества христиан. Когда он увлекал весьма многих и побуждал их к согласию с заблу­ждением, он поразил свою душу многоразличными ранами». «Но благосло­вен Бог наш, непобедимая истина Которого показала тебя чистым от всякого пятна ереси, согласно суду апостольского престола. Ты воздашь Ему достойную благодарность, если в защите вселенской Церкви сохранишь себя таким, каким мы тебя одобрили и одобряем. Что Бог всяческих разру­шил лживые наветы клеветников, – в этом мы признаем величайшую заботливость о всех нас блаженнейшего Петра, который, утвердив суд своего престола в определении веры, не оставил ничего, за что можно было бы упрекнуть вашу личность, поборающую вместе с нами за апо­стольскую веру: ибо, когда судит Дух Святый, не может не выйти по­бедителем никто из тех, вера коих уже победила» (cap. 5 fin.). Как бы в отплату за эго, Лев увещевает Феодорита (cap. 6) «помогать своими трудами апостольскому престолу» в борьбе с евтихианами и несторианами. Успех дарован не для усыпления, а для возбуждения, посему «мы, – пи­шет папа, – желаем содействия твоей бдительности, чтобы своими донесе­ниями ты спешил уведомлять апостольский престол, что в тех странах процветает учение Господне». Архиепископ Римский не упускает случая напомнить Киррскому пастырю, что в полемике с еретическими крайно­стями следует держать одинаково твердый тон, «дабы не подать врагам повода к злословию и, действуя только против евтихиан или только про­тив несториан, не показаться обращающим тыл пред которыми нибудь из них», «Будем, – замечает автор (cap. 5 init.), – в равной мере избегать обоих врагов Христа и осуждать их так, чтобы, – сколько раз ни потребовала бы этого польза слушающих, – с полною готовностью и очевидностью мы поражали их вместе с догматами достойною анафемой: это затем, чтобы не почли признаком вынужденности, если покажется, что (по отношению к одной из ересей) это делается с большею темнотою или медлительностью. Хотя и самый предмет достаточен для увещания твоей святости, но еще более убедили тебя в этом опыты». Лев, конечно, разумеет здесь господствовавшие между монофизитствующими предубеждения против Феодорита за мнимую привязанность его к Несторию, – впрочем предваряет (cap. 4 cir. med.) свои слова лестным отзывом, что его адресат, «будучи воспитан твердою пищею», не нуждается даже в его папском руководстве. В заключение (cap. 6 fin.) Лев сообщает о своем недовольстве 28-м правилом Халкидонского собора и об исполнении просьбы касательно своеволия монахов чрез особое послание на имя Мак­сима Антиохийского. «Да хранит тебя Бог невредимым, возлюбленнейшийбрат!» – заканчивает Римский иерарх1112.

Письмо это было радостным событием в жизни маститого старца: оно свидетельствовало, что Халкидонское решение сочувственно принято самым видным представителем церковного чиноначалия в смысле всецелого осво­бождения его от всяких подозрений; оно было выражением искреннего уважения; оно благословляло Феодорита на усиленные подвиги и приглашало его к новым трудам. Лев настолько ценил Киррского епископа, что хотел видеть в нем своего вернейшего товарища и преданного легата, уполномоченного авторитетом кафедры св. Петра1113.

К сожалению, мы ничего не знаем о том, как Феодорит встре­тил письмо папы и в какой мере удовлетворял его желаниям. Это последнее известие о его жизни после Халкидонского собора. Смерть была уже близка, могила готовилась поглотить свою жертву: Киррский пастырь покидает мир тревог и страстей, не редко бывший для него истинною юдолью плача. Точных сведений о кончине Феодорита не сохра­нилось. Геннадий Массилийский утверждает, что это было при императоре Льве Старшем1114, взошедшем на престол кесарей в 457 году, но – тотчас ли после этого момента, или же спустя значительное время? К ре­шению этого вопроса может вести следующее соображение. Воспользовавшись кончиной Маркиана, Александрийцы умертвили православного владыку Проте­рия и незаконно избрали вместо него монофизитствующего Тимофея Элура. Протестующие «синодиты» обратились с жалобой ко Льву, а тот потребовал от предстоятелей различных церквей ответа касательно этого дела и зна­чения Халкидонского собора вообще1115. В посланиях епископов первой и второй Сирии1116имени Феодорита не имеется, равным образом не ука­зывается и его преемник по кафедре, – следовательно Киррский пастырь тогда уже оставил землю, а это было не позднее конца 457 года1117, ка­ковой и должен быть признан за год его смерти1118.

Так в мире с Церковью, в сознании своей относительной правоты пред Богом и людьми, в маститой старости отошел в вечность безупречно честный, ревностный до самопожертвования, умственно образованный до полного со­вершенства, – величайший иерарх, какой только встречался в древней истории. Он ярко сиял в течение всей своей жизни и всюду и всегда разливал ясный свет, ослепительный для противников истины и служивший путеводною звездой для ее друзей – от просто верующего до Антиохийского владыки, от низкого земледельца до самого царя. Он был всем вся, чтобы, спасти всех. Его луч померк как раз в тот момент, когда он достиг своей цели: его христологические формулы были одобрены и соборно провозгла­шены в качестве точного выражения апостольского исповедания, а сам он стяжал имя православного учителя. Испуская дух, он мог сказать словами Апостола:подвигом добрым подвизахся, течение скотах, веру соблюдох(2 Тим, IV, 7)1119. Остальное ведает Бог, желанному суду Которого предстал Феодорит, славный епископ Киррский, «светиль­ник не одного Востока, но и всей вселенной»1120; на нем не менее, чем и на Иоанне Злотоусте, оправдалось собственное его изречение:ἐχρεωστεῖτο τῷ λαμπρῷ βίῳκαὶ ἡ λαμπρὰ τελευτὴ1121.