Положение церковных партий по превращении волнений из-за Нестория и Феодора Мопсуэстийского. – Кончина Иоанна и восшествие на Антиохийский престол Домна: первенствующее значение Феодорита в делах «Востока» за это время. – Устранение крайних антидиофизитствующих епископов с своих кафедр и цель такой меры. – Отношение к этим распоряжениям Константинопольского и Александрийского пастырей. – Смерть св. Кирилла; его место занимает Диоскор. – Письма Феодорита к последнему, а равно и к другим лицам, расположенным к нему. – Бывший комит Ириней поставляется в митрополита Тирского по мысли и инициативе Киррского епископа. – Протест Диоскора, не уваженный в Антиохии. – Новый Константинопольский владыка Флавиан и дружественные отношения к нему Феодорита. – Архимандрит Евтихий-монофизит и его сторонники на «Востоке». – Донос Домна на еретика императору Феодосию. – Императорский эдикт от 17-го февраля 448 года, направленный против «Восточных» и вызвавший волнения на «Востоке». – Феодорит не одобряет этого акта. – Собор пастырей в Антиохии и его деятельность. – Движение в Египте против «Восточных», произведенное прибывшими сюда из Антиохии монахами.-Письмо Диоскора к Домну от имени Александрийскаго собора и ответ Феодо­рита и Антиохийского владыки. – Серьезность положения по взгляду Феодорита и историческое значение его сочинения «Эранист». – Послания Киррского епископа для укрепления «Восточ­ных». – Указ Феодосия о заключении Феодорита в Кирре и средства, какими он был достигнут; участие в этом деле Озроинских клириков, недовольных Ивой. – Письма Феодорита к разным лицам, в которых он оправдывается в своих поступках и рас­крывает истинные мотивы вражды к нему. – Обширная корреспонденция Феодорита за это время и ее содержание. – Осуждение Евтихия в Константинополе и радость Киррского пастыря. – Посольство из Антиохии в пользу Феодорита и письма последнего при этом случае с требованием вселенского собора. – Указ Феодосия но этому предмету и за­прещение Феодориту присутствовать в Эфесе. – Составσύνοδος ληστρικήи его суще­ственная задача. – Суд над Киррским епископом: анализ прочитанных здесь от­рывков из его сочинений, vota и окончательное решение. – Эдикт императора,ἐγκύκλια γράμματαДиоскора и «противонесторианская» формула, – Феодорит признан еретиком и лишается кафедры.

437–438 гг. знаменуют собою заключение несторианских волнений: сам ересиарх был сослан, его имя опозорено постыдным прозванием симонианина, приравнивавшим его к Арию, сторонники и друзья его прово­дили безвестное существование в различных отдаленных углах греко-римской империи. Церкви всего христианского мира были в полном согласии. С внешней стороны все обстояло благополучно, но на самом деле это было лишь временное затишье пред наступлением грозы. Совершившееся примирение «Востока» и Египта не было принято везде с одинаковым сочувствием и неподдельною искренностью. В рядах Эфесских деятелей очень рано стали обозначаться предшественники Евтихия, которые не могли слышать даже упоминания о двух естествах воплотившегося Христа и бежали его, как самой гнусной ереси. Сирийцы, значительно потерявшие вселенское уважение к своему высокому духовному авторитету, от души благословляли общее успокоение или, по крайней мере, с большим само­обладанием несли иго вынужденного молчания, но и между ними были люди, склонные к сомнению в величии заслуг Павла Эмесского: дух Иерапольского митрополита продолжал еще жить на «Востоке»619. Помимо того, по­ложение «оставленных в подозрении», в каком оказались Антиохийцы, необходимо побуждало их к бдительной осторожности по отношению к себе и внимательному наблюдению за действиями Александрийцев. Под пеплом тлело много искр, готовых вспыхнуть ярким пламенем. Пока были живы Иоанн и св. Кирилл, беспокойные и крайние элементы не вы­ходили наружу и были сдерживаемы в надлежащих границах твердою политикой одного и авторитетною мудростью другого; но оба эти деятели скоро сошли со сцены, и равновесие тотчас нарушилось. Удалившийся под сень своего епархиального города и проводивший в трудах свое время Феодорит опять должен был выступить на первый план и принять самое горячее участие во всех дальнейших событиях. Его имя было те­перь самым внушительным, и его голосу следовал весь «Восток». Он всецело руководил им, не будучи Антиохийским владыкою, и уже одним этим возбуждал непримиримую ненависть врагов, как ответственный за все, что не нравилось и было неприятно последним. Евтихиане видели в нем опаснейшего противника, Диоскор требовал от пего объяснений, почему попираются права престола св. Марка. При таких условиях Феодо­рит неизбежно страдал более других, когда стенали все, и торжество­вал там, где ликовали остальные представители Антиохийского богословия. В этом факте можно находить разгадку последующей истории жизни Киррского пастыря: его проклинают монофизиты и его же Халкидонский собор провозглашает «православным учителем». Его участие в несторианских распрях создало ему громкую славу защитника веры на «Востоке», кото­рый повиновался ему более, чем Антиохийскому епископу; но это же самое сделало его страшным и ненавистным для Египта620, и Александрия жестоко отомстила ему в период господства.

В предшествующую эпоху смут и неурядиц, особенно после 433 г., Феодорит перестал посещать Антиохию, где был несовсем дружественный ему предстоятель, и проживал в Кирре621. Скоро он должен был оста вить свое уединение, когда в 441 или 442 году622Иоанн скончался. Пре­емником почившего был родной его племянник Домн623, который, по сло­вам Мартэна624, «имел все недостатки своего предшественника и ни одной из его добродетелей». Слабый и бесхарактерный, он был не способен поддержать достоинство своей кафедры в тяжелых обстоятельствах и искал опоры в энергичных и опытных лицах. Знаменитейший бого­слов и мужественный поборник православия, Феодорит прежде всех обратил внимание нового Антиохийского пастыря, терявшегося при малей­ших затруднениях, и своим крепким умом и твердою волею принужден был прикрывать его немощи. У него было именно то, чего не доставало Домну. Если при жизни Иоанна Киррский епископ руководил другими, то теперь он стал действительным главою «Восточных» и двигал всеми событиями. С самых первых дней своего правления Домн безусловно подчинился влиянию Феодорита, без воли которого он не осмеливался сделать ни одного решительного шага, и предоставил ему все церкви «Восто­ка»625. Сирские акты разбойничьего собора сохранили нам много любопытных известий по этому предмету. Так пресвитер Кириак, в своей жалобе Диоскору, свидетельствует: «Домн отказался от всякого собственного мнения; ибо вследствие своей дружбы к Феодориту, епископу города Кирра, он любил жить с ним все время и доходил даже до того, что пуб­лично защищал его нечестие, не показывая страха, каким он обязан по отношению к Богу. А что хуже всего, – он украшался всеми хуле­ниями Феодорита против Христа, Господа всяческих; Домн беспрестанно хлопал руками в Церкви и, своими неумеренными похвалами, поддержи­вал и укреплял его в нечестии. В церковных угодиях он даже выстроил для него дом и позволил ему жить там, как в своем го­роде. Он (Домн) всегда называл его (Феодорита)отцом, а в его отсутствие осыпал его благословениями (восхвалял его, как блаженного)»626. Одним словом, Домн питал какое-то суеверное уважение к Феодориту: он был словно околдован им627и соглашался на все, что ему предла­гал тот628. Вообще без Киррского пастыря в Антиохии не дела­лось пи одного значительного постановления. Очень понятно, поэтому, что ему нередко приходилось покидать свою епископскую резиденцию и жить во владениях Антиохийского предстоятеля.

У нас имеется слишком мало фактов для изображения жизни Феодорита во всех подробностях, однакоже и дошедшие до нас све­дения вполне достаточны для уверения к его широкой деятельности. Кажется, прежде всего было решено устранить людей крайне антидиофизитского образа мыслей, бывших угрозою для общего мира. В со­знании своего превосходства, они не удовлетворялись уничтожением Не­стория, а хотели обезличить весь «Восток», чтобы заставить его во всем следовать Александрийскому богословию, понимаемому ими по-сво­ему. Акакий Мелитинский возмущается всяким словом о двух естествах во Христе, монах Максим и его коллеги волнуют все центры греко-­римской империи, взывая к огню и мечу против Феодора Мопсуэстийского. Феодорит хорошо понимал, насколько гибельно было давать ход этим беспокойным элементам и подбором единомышленников старался пара­лизовать влияние несдержанных крикунов и беспорядочных бродяг. Ра­ботая для блага и процветания Церкви, он вместе с тем намерен был организовать сильную и авторитетную партию, способную внушить почтение к «Востоку» всем тем, которым он казался гнездом ере­тических бредней. Феодорит занялся осуществлением своего проекта на самых первых порах епископства Домна. На место Павла на Эмесскую кафедру был поставлен Помпиян, а после него Ураний. В союзе с первым и при содействии Антиохийского епископа, Феодорит в 442 году обращается против Антарадосского предстоятеля. Это был некто Александр, находившийся в довольно близких сношениях с св. Кириллом. Что это был за человек, – мы не знаем. Конечно, благожелатели Александра украшают его ореолом полного совершенства, но их свидетельство да­леко не беспристрастно. Во всяком случае он возбуждал сильные по­дозрения в Антиохийцах и потому был вызван в столицу «Востока», где, по настоянию Киррского епископа, и принужден был подписать фор­мальное отречение. Он был оставлен в Антиохии под арестом, а в преемники ему был назначен Павел, который будто бы разделял с Несторием изгнание в Оазисе629. Вообще, Феодорит «наставил бесчислен­ное количество епископов-несторианствующих, подобно ему»630.

Как отнеслись к этим поступкам в Константинополе и Алексан­дрии? – неизвестно, но едва ли там одобрили Домна, хотя и не всегда могли протестовать на основании канонов. Впрочем, св. Кирилл не опускал случаев дать должное наставление своему собрату. Так, он писал Домну по жалобе некоего Петра, который выставлял себя жертвою несправедли­вых судей631. В другой раз св. Кирилл заявил себя по делу Афанасия Перрского (Иерргийского) и просил оказать снисхождение якобы невинно пострадавшему632. Эти факты не следует проходить без внимания. Они помогут нам уяснить положение «Востока», его отношение к другим церк­вам и значение деятельности Феодорита. Замечательно здесь то, что все, недовольные административными распоряжениями Антиохийского владыки, обращаются в Константинополь и Александрию и высказывают явное недо­верие к беспристрастию Домна. С другой стороны, св. Кирилл охотно брал на себя роль посредника и своими просьбами о соблюдении правил очень прозрачно намекал, что он далеко не был убежден в справед­ливости нового Антиохийского пастыря. Ясно, что в Египте смотрели по­дозрительно на совершавшееся в «восточном» округе и зорко следили за ходом событий. Таким образом отношения были не совсем искренние и легко могли разрешиться прямою враждой. Феодорит предвидел это и уси­ленно заботился о мерах предосторожности на всякий случай. Он посту­пал здесь тем энергичнее, что был вполне убежден в тесной связи с Александриею всех недовольных, которые забывали всякое почтение к Домну, надеясь укрыться под авторитетом св. Кирилла. Феодорит узнал волков в овечьей коже и не желал иметь их в своем стаде. Аристолай своею смелою политикой «очищения» Востока от несторианства дал простор антидиофизитам, почему они от имени св. Кирилла позво­ляли все, что хотели. Такой порядок не предвещал ничего хорошего в будущем, и Феодорит всеми силами старался, чтобы оно не было слиш­ком грозно. Выдвигая на вид более рассудительных пастырей, он тем самым думал ослабить оппозицию и даже уничтожить ее в самом заро­дыше. В тоже время и св. Кирилл своим умиротворяющим поведением не мало содействовал к поддержанию спокойствия, а своим властным словом сдерживал неразумные порывы своих крайних сторонников. Мир сохранялся великою личностью этого славного святителя, но, к со­жалению, он скончался в тот момент, когда его присутствие было всего необходимее. В 444 году св. Кирилл умер и его место заступил Дио­скор633. Как бы ни принял Феодорит это известие,– с радостью или со скорбью,634– во всяком случае он скоро должен был убедиться, что и то и другое не соответствовало важности события. Конечно, прежде всего необходимо было ближе узнать нового Александрийского владыку, чтобы точно выяснить, какими последствиями будет сопровождаться эта иерархическая перемена; посему Феодорит, посылает приветственное письмо к Диоскору. Одно это обстоятельство красноречиво свидетельствует в пользу того, насколько громадно было влияние, этого скромного по своей кафедре епископа на весь «Восток»: он является теперь представителем последнего и в таковом качестве позволяет себе равное и несколько даже покровитель­ственное отношение к адресату. Тон почтительной вежливости не спу­скается до степени общих мест и ходячих любезностей; напротив того, довольно высокая нота собственного достоинства, далекая от резкости горделивого чванства, обнаруживает в авторе опытного учителя, могущего дать хороший совет молодому собрату. «Мы слышали, – пишет Феодорит Диоскору635, – что твоя святость украшается многими видами добродетели (ибо отовсюду идущая быстрая молва наполнила слухи всех твоею славою): в особенности же восхваляют скромность ума (τὸ τοῦ φρονήματος μέτριον), что и Господь, поставляя Себя в пример, заповедал в следующих словах:научитеся от Meне, яко кроток семь и смирен сердцем(Мф. XI, 29). Будучи по природе высшим или, лучше сказать, высочай­шим Богом, по воплощении Он возлюбили, кротость и уничижение ума. Итак, взирая на Него, не смотри, владыко, ни на множество подчинен­ных, ни на высоту престолов, но обращай внимание на природу и пре­вратности жизни и следуй божественным законам, сохранение которых дарует наследие царства небесного. Слыша о таком смиренномудрии твоей святости, осмеливаюсь письменно приветствовать твою священную главу и обещаю молитвы, плод коих спасение». Вместе с этим посланием было отправлено в Александрии» еще одно письмо Киррского епископа пресвитеру Архивию636. Из этого не без основания можно заключать, что Феодорит и в Египте имел друзей и чрез них давал отпор различным на­ветам против «Восточных». Это была, вероятно, немногочисленная пар­тия, составлявшая оппозицию всем, которые легковерно принимали, что и как ни говорилось, о происходившем в Антиохии. Феодорит был лично заинтересован в том, чтобы в Египте получались верные сведения о событиях в пределах «Восточного» округа и озаботился приисканием спо­собных для сего лиц. Положение настоящего правителя подле, номиналь­ного – Домна неизбежно выдвигало его имя на первый план и приковывало к нему внимание врагов «Востока». Такой или иной взгляд на него был вместе с тем показателем того, насколько справедливо и беспристрастно было мнение о Сирийских церквах. Мы знаем, что каждый шаг «Восточ­ных» подвергался в Александрии тщательному обсуждению, причем пове­дение Феодорита становилось предметом критики прежде всего другого. Под­тверждением этого служить собственное свидетельство Киррского пастыря в письме к Иоанну637. «Прибывший недавно из вашей страны благоче­стивейший пресвитер Евсевий (чрез которого было послано приветствие Диоскору) сообщил, что у вас было какое-то собрание и что между про­чим, когда зашла речь о наших делах, твое благочестие с похвалою вспомнило о моей малости».

Из содержания и характера рассматриваемых писем видно, что Феодорит не ожидал особенно больших опасностей; в отношениях Антио­хии с Александриею, со смертью св. Кирилла, не произошло никаких новых осложнений, и на первых порах все оставалось по прежнему. Одна­коже необходимо допустить, что вскоре начали обнаруживаться некоторые неблагоприятные признаки. В Сирии число недовольных увеличивалось со дня на день и голоса их стали раздаваться все настойчивее и громче. Не знаем, как далеко разносились эти крики, но они служили очень плохим знамением. По этой причине Феодорит продолжал замещать праздные ка­федры людьми, которые должны были и могли подавлять монофизитские воз­буждения. Не вызывавшая ранее сильных протестов, эта политика во времена Диоскора повела к прямому разрыву с Египтом и ясно показала, какой недостойный человек занял место св. Кирилла. В 436 или 437 году638освободилась кафедра Тирского митрополита. Епископы Финикийские избрали Иринея, который будто бы украшался ревностью, великодушием, любовью к бедным и другими добродетелями. В Антиохии это решение было одобрено, хотя не без оговорок. Дело в том, что Ириней был двубрачный. Поставление во священные должности подобных лиц было незаконно, но церковная практика допускала в этих случаях послабле­ния. На этом основании в столице «Востока» выбор Иринея был утвер­жден, и он вступил в отправление своих обязанностей639. Вопрос на этом не кончился. Как бы то ни было, «Восточные» сознавали, что поступок этот может породить волнения, и обратились по этому предмету в Константинополь. Прокл признал нового Тирского пастыря, и в Ан­тиохии его слово было сочтено достаточным для устранения всяких сомне­ний и споров640. Полагали, что теперь не может быть никаких возра­жений, но вышло совсем не так: скоро оказалось, что событие это было роковым для Сирийцев и больше всего для Феодорита. Чтобы понять это, нам следует сначала раскрыть степень участия здесь Киррского епископа. Вопрос об этом чрезвычайно запутан и едва ли может быть приведен в полную ясность. В письме 110-м, адресованном Домну, автор его говорит:ἐχειροτόνησα τὸν θεοφιλέστατον ἐπίσκοπον Είρηναῖον641. При­нимая это известие во всей его силе, Барониий642и Гарнье643решительно утверждали, что Ириней был поставлен во епископа Феодоритом. Балюз был настолько уверен в этом, что без всяких колебаний отвергал свидетельство Synodicon’a, где читается: Irenaeus а Domno Antiocheno praesule Tyrorum mytropolis episcopus ordinatus est644. Тильмон хотел примирить оба эти противоречивые показания предположением, что в цитиро­ванном нами месте Киррский епископ делает заявление от имени Домна645, что повторяют и другие ученые, папр. Чижман (Zhisman)646. Само собою понятно, что попытка эта весьма неудачна, и уже Гефеле снова утверждал, что Феодорит по крайней мере был в числе посвящавших Иринея, ибо слова его невозможно истолковать иначе647. В такой неопределенности во­прос об Иринее оставался до самого последнего времени, когда аббат Мартен подверг его новому пересмотру и пришел к тому выводу, что письмо 110 принадлежит перу Домна648. «Как объяснить, – спрашивает Мартен649, – что простой Киррский епископ был призван посвятить Тир­ского митрополита, хотя бы даже с согласия Домна? Это противно всем обычаям древности». Мы не будем оспаривать этих справедливых воз­ражений, однако же не думаем, чтобы ими были устранены все трудности. Во-первых, нет никаких прямых данных в пользу подложности рас­сматриваемого письма Феодоритова, а руководствоваться одними общими со­ображениями несколько рискованно. Во-вторых, сам Феодорит предпола­гал, что Константинопольскому двору доносили о производимых им вы­борах различных предстоятелей «восточного» округа. Недоумевая по поводу императорского указа, воспрещавшего выезд из Кирра, Феодорит писал Ному650: «когда я приходил в Антиохию, что делал неугодного Богу?Разве то, что приводил к хиротонии священства людей, достой­ных всякой похвалы?» Едва ли нужно распространяться, чтобы иметь уверенность сказать, что Феодорит указывает здесь на посвящения и при­том производившиеся не в пределах своей епархии. Смысл показания слиш­ком определенен, чтобы возможно было какое-нибудь иное понимание. Итак: или письмо 81 неподлинно, или Кирский епископ замещал сво­бодные кафедры по своему усмотрению. Но утверждать первое значило бы переступать законы научной исторической критики и впадать в ничем неоправдываемый произвол, а потому необходимо принять последнее. И замечательно, что Феодорит явно намекает на дело Иринея, когда ниже упоминает «о плачах Финикийских христиан» и своем сочувствии их горю»651.

Таким образом, думая рассечь Гордиев узел, Мартэн совсем не достиг требуемой цели. Предыдущие соображения наши дают нам сме­лость подвергнуть сомнению прочность построений французского ученого аб­бата и вызывают нужду в другом, более вероятном, объяснении того эпизода, о котором у нас речь в настоящий раз. Прежде всего должно быть удержано то положение, что формально был ответствен за постав­ление Иринея Домн, поскольку некоторые известия усвояют посвящение Тирского митрополита именно епископу Антиохийскому652. Но так было только с внешней стороны; на самом деле Ириней своим возвышением был обязан исключительно своему другу653Феодориту, бывшему тогда фактическим главою «Востока». Он рекомендовал его и он же «при­вел его к хиротонии священства» и, вероятно, принимал участие в этом акте. В этом смысле он и мог говорить о себе:ἐχειρστόνησα τὸν...Εἰρηναῖον. Посему следует сказать, что Феодорит рекомендовал, избрал Иринея и вместе с Домном хиротонисал его во епископа Тир­ского654, причем Антиохийский владыка всецело действовал по указаниям и советам Киррского пастыря, как и при других подобных слу­чаях655.

Прокл утвердил посвящение, а просить об этом Кириллова преем­ника в Антиохии не заблагорассудили. Партия недовольных увидела здесь свое поражение и подняла сильный крик. Придрались, конечно, к двубра­чию митрополита Тирского, но причиною тревоги было, несомненно, не это. Нам станет ясно, почему неумеренные антидиофизиты взволновались по поводу столь незначительного происшествия, если мы скажем, что постав­ленный в Финикийскую область Ириней был тот самый комит, который в Эфесе усердно помогал членам cociliabuli, а потом был сослан в Петру, где и разделял одинаковую участь с Несторием656. Естественно, что уже самое его имя действовало неприятно на чувствительный слух мни­мых поборников Кирилловых идей; пред их подозрительным взором снова возникал ненавистный образ Константинопольского ересиарха с авторитетом власти и учительства. Кроме того, сам Ириней, кажется, не всегда был сдержан в выражениях по христологическим вопросам. Сколько можно судить, он несколько напоминал собою Александра Иерапольского и, подобно ему, соблазнялся терминомΘεοτόκος. Отсюда: будучи ревностным церковным оратором, он далеко не был вестником мира и своими поучениями раздражал известную часть населения христианского «Востока». Феодорит вынужден был наставлять Иринея и внушать ему осторожность в догматических рассуждениях. «Борющимся за благоче­стие, – писал он Тирскому митрополиту657, -- нужно тщательно исследовать (дело) и гоняться не за словами, возбуждающими спор, а за доводами, ясно выражающими истину и приводящими в стыд всех, которые осмеливаются сопротивляться ей. Что за важность в том, именовать ли св. Деву человекородицею и вместе Богородицею или называть ее материю рожденного и рабою, присовокупляя, что она матерь Господа нашего Иисуса Христа, как человека, и раба Его, как Бога, и для избегания поводов к клевете предлагать ту же мысль под другим названием? Сверх сего нужно рас­судить и то, какое имя общее и какое есть собственное имя Девы: ведь из-за этого происходил весь спор, который не принес никакой пользы. Большинство древних отцов прилагали это почетное наименование (Бого­родицы); это же сделало и твое благочестие в двух-трех речах. Я имею некоторые из них, которые присланы твоим боголюбием, где ты, Вла­дыко, соединив с (наименованием)Богородица(наименование)человекородица, выразил ту же мысль другими словами».

Весть о поставлении Иринея была немедленно передана Диоскору со всеми прикрасами и, конечно, не мало поразила его, возбуждая в нем грозные призраки, а его болезненная фантазия оказалась в полном согласии с оскорбленным самолюбием деспота. Он воспылал гневом за то, что его обошли в недоуменном вопросе по поводу двубрачия Иринея и удовольствова­лись одним приговором Прокла. В этом он усмотрел личное оскорбление и часто выговаривал «Восточным», что они поступились правами церквей Антиохийской и Александрийской658. В столице Египта был составлен со­бор, и Диоскор отправляет в Антиохию строгий приказ уничтожить все, что было сделано касательно Иринея. Феодорит справедливо увидел в этом требовании притязание на пепринадлежащие права, и хартии Египтянина, во­преки его желаниям, не были обнародованы на «Востоке»659. Диоскору отве­чали, что его компетенция, по канонам Никейского и первого Константино­польского соборов, ограничена единственно собственным диоцезом, и за пределы его он переступать не должен. Что до славы кафедры Александрий­ской, то здесь Диоскору заметили, что «город Антиохия имеет у себя пре­стол великого Петра, который был учителем блаженного Марка и первым и верховным в лике Апостолов»660. Диоскор был необычайно раздражен столь «дерзким» неуважением к его мнимым прерогативам и счел это за casus bellï «Восточным» была объявлена война не на живот, а на смерть. В столице империи была начата деятельная агитация против Ири­нея, поражением которого имелось в виду дать урок гордым Сирийцам и заставить их преклониться пред надменным Александрийцем. Но пока Диоскор расставлял свои сети, и в Константинополе и в Антиохии слу­чились очень важные перемены. В 446 и 447 году Прокл скончался и ему наследовал Флавиан. В лице этого пастыря «Восточные» приобрели искреннего друга и влиятельного помощника. Флавиан глубоко благоговел пред памятью св. Кирилла, но при всем том он был человек, сродный по своим догматическим воззрениям Антиохийскому богословствованию. Фор­мулы составленного Феодоритом и предложенного Иоанном символа служили ему руководством при изобличении Евтихия и цитировались им, как точно раскрывающие смысл Никейской веры661. Киррский епископ понимал важ­ность союза с Константинополем, и действительно, «по его настояниям, Домн взял в помощники нечестивого Флавиана»662. Монофизитствующие враги Антиохии не могли ошибаться на счет значения этой связи и с своей точки зрения полагали здесь корень всех зол. «Что последовало за сим, – жалуется пресвитер Кириак на разбойничьем соборе663, – мы не будем говорить, ибо это дают ясно знать самые события: потрясение церквей, смятение в паствах, оскорбления вас, святые отцы, и гибель вселенной – вот чего пришлось бояться тогда».

Подобные отношения двух «восточных» пастырей к Флавиану, как представителей его на «Востоке»664, порождали новые неудовольствия Диоскора против Антиохийцев. Между тем призрак Аполлинаризма, поднимавший такую тревогу в учителях и учениках Антиохийской школы в эпоху несторианских споров, начал выступать с чертами живого образа, прини­мал плоть и кровь в лице настоящего еретика. По странной случайности судьбы, колыбелью монофизитства опять был Константинополь, а провоз­вестником его влиятельный архимандрит, крестный отец всемогущего вре­менщика Хрисафия. Крайний сторонник св. Кирилла, этот человек во всей деятельности последнего дорожил только одною фразой:μία φύσις τοῦ Θεοῦ Λόγου σεσαρκωμένη. Не выходя из своего затвора, Евтихий однако же умел широко распространить свои идеи при помощи послушной толпы исполнительных монахов. Стоит вспомнить, как подчиненные ему чер­нецы усердно агитировали в Константинопольских монастырях в конце 448 года. Нужно думать, что обитель, принявшая под свою сень монофизита, далеко не была для него гробом, как он сам заверял. Но вся­ком случае было бы научною несообразностью утверждать, что он появился на сцене истории ex abruptо, по одному доносу пламенного Евсевия Дорилейского. Несомненно, из столицы монофизитские воззрения переходили в самые отдаленные центры греко-римской империи и находили не малое сочувствие на «Востоке». Здесь уже рано обозначилась неумеренная партия про­тивников состоявшегося между св. Кириллом и Иоанном примирения. Сдерживаемая прежде, в должных границах могучею личностью Александрийского владыки, эта группа, после его смерти, значительно увеличилась в своем объеме и сделалась гораздо более опасною для всеобщего спокойствия, слив­шись с крайними элементами невежественного и фанатичного клира. К исходу 447 года борцы смуты были уже известны в Антиохии и оказывали сильную оппозицию Домну и Феодориту. Административная политика этих последних разжигала их страсти, а надежда на помощь в Константино­поле и Александрии делала их дерзкими. История сохранила нам несколько имен представителей этой фракции, игравшей столь печальную роль в судьбе епископа Киррского. Таков, прежде всего, некий Максим, – Максимиан, о котором в Антиохии кричали, что это сатана, а не монах665. Что это был за человек, – мы положительно сказать не можем, но не без основания отожествляют его с корреспондентом св. Кирилла, «желавшим с корнем истребить зловерие Нестория от пределов Востока»666. Затем упоминается Феодосий, вероятно, тот самый, который после Халкидонского собора возму­тил всю Палестину и причинил сколько хлопот правительству, завладев Иерусалимом667. Сюда же нужно причислить Симеона, Илиодора, Авраама, Ге­ронтия, Маркелла, пресвитеров Кириака и Пелагия и диакона Геронтия, своими кляузами заискивавших расположения всесильного Диоскора668. Наконец, сирские акты говорят еще о каком-то Евтихе669. Личность последнего в точности не выяснена, но наша мысль естественно обращается здесь к Константинопольскому монаху-ересиарху. Гофман без всяких колебаний при­нимает это предположение670, а Мартэн высказывает сомнение в его спра­ведливости, хотя, по его словам, «подобная гипотеза лучше объясняет после­довательность событий»671. Главное препятствие к признанию в этом Евтихе крестного отца Хрнсафиева находят в невозможности допустить, будто его учение было знакомо «Востоку» в то время, когда в столице империи этого и не подозревали. Мы не видим в этом обстоятельстве особенного за­труднения. Правда, мы не в состоянии указать и проследить всех нитей, какими недовольная Антиохия связывалась с монофизитствующим Констан­тинополем, однакоже существование их несомненно. Совершенно немысли­мо, чтобы незначительные по своему положению люди решились на свой страх, без всякой посторонней помощи, оказывать сопротивление Антиохий­скому пастырю; очевидно, за ними стояла более грозная сила, дававшая им смелость открыто провозглашать свои бредни, а такою не мог быть какой-нибудь темный монах, в роде фигурировавшего на Халкидонском соборе Евтихия, врага «Восточных»672. И замечательно, что дело Евтихия Констан­тинопольского всего ближе приняли к сердцу отщепенцы «восточного» округа, конечно, по убеждению в его догматической непогрепштельности. Ясно, что проповедь упрямого монофизита не замыкалась стенами родного ему мона­стыря, а достигала Сирии и считалась здесь самым лучшим выражением апостольской веры. Одним словом, с большею вероятностью можно пред­полагать, что сношения между Антиохийскими антидиофизитами и Евтихием были и что имя последнего было известно на «Востоке». Мы утверждаем это тем решительнее, что самые сирские деяния совсем не представляют Евтиха обитателем Антиохии или ее окрестностей, когда выразительно указывают, что он был недоступен для мщения разъярившейся толпы Антиохийских христиан673.

Таков был состав партии недовольных в пределах «восточного» округа. Это были, большею частью, люди невежественные и ярые фанатики, которые не хотели внимать никаким разумным увещаниям. Действуя под маскою ревности о православии, они были самыми опасными агитато­рами: близкое соприкосновение с народными массами открывало им сво­бодное поприще для пропаганды, не всегда уловимой для видных и опытных предстоятелей Церкви. Парализовать их влияние было не так легко: они готовы были идти на мученичество и своим безумным упорством привле­кали к себе симпатии простого народа. Феодорит понимал все грозное значение этого факта и старался предотвратить гибельные последствия его. С этою целью он обратил внимание на выбор епископов, способных внести здравые понятия, раскрыть козни темных возмутителей и снять с них личину святости и благочестия. При том же утихнувшие было споры о Диодоре и Феодоре, как кажется, опять начали разгораться и готовы бы разрастись до значительных размеров. В своей защите славных Анти­охийцев многие заходили слишком далеко и с укором указывали преж­ним деятелям несторианской эпохи, к каким плохим результатам при­вела их уступчивость в примирении с св. Кириллом. По крайней мере Ириней Тирский прямо обвинял Феодорита, что «в счислении учителей он опустил святых и блаженных отцов Диодора и Феодора»674. Предвест­ники монофизитства не забыли тех лиц, которые, по их мнению, были виновниками учения о двух сынах. Необходимо было поскорее потушить эту искру, чтобы она не обратилась в пламя. Имя Евтихия, с благогове­нием произносимое недовольными, заставляло догадываться, что первовинов­ник брожения есть именно он. Если Киррский пастырь был убежден в этом, он необходимо должен был прийти к мысли, что все его меры против крайних выразителей протеста будут паллиативами, когда он не поразит самый корень болезни. Эти соображения побуждали его напра­вить свое открытое обличительное слово против Евтихия, чтобы заградить тот неточный ключ, из которого бил столь грязный поток. Так и было поступлено: Антиохия, некогда восставшая против мнимого аполлинаризма св. Кирилла, прежде других указала смысл новой доктрины и сродство ее с учением Аполлинария. Факунд Гермианский сохранил намсоборноепослание Домна императору Феодосию, сопровождая его пояснительным заме­чанием, что это былпервыйполемический памятник антимонофизитской литературы. Вот что значится в этом документе: «мы вынуждены донести вашему благочестию, что пресвитер Евтихий старается возобновить нечестие ересиарха Аполлинария и повредить апостольское учение; извращая догмат касательно таинства воплощения, он называет божество Единородного и человечество одною природою, утверждает, что произошло смешение и слияние (того и другого), и усвояет спасительное страдание самому бесстрастному божеству, а тех, которые были столпами истины и борцами за благочестие и которые блистательно противостояли всякой ереси, Диодора и Феодора, дер­зает анафематствовать: в этом он уподобляется суетности Аполлина­рия»675. В какое время появилось это письмо, – апологет трех глав не сообщает, но мы не считаем возможным относить этот момент далее января-февраля 448 года, когда «Восточным» пришлось испытать весьма чувствительный удар и когда интерес самозащиты отодвигал на задний план все другие вопросы. Самый характер послания, смелость выражений и решительность заявления: все это свидетельствует, что грозовая туча еще не разразилась над почвой Сирии676. Едва ли можно сомневаться, что столь важное дело было предпринято по инициативе Феодорита677. Домн обладал слишком слабым характером., чтобы отважиться на такую рискован­ную меру, а непреклонная воля и неустрашимость в борьбе за истину составляли отличительные свойства личности Киррского епископа. Муже­ственный антагонист св. Кирилла, он тем энергичнее напал на Евтихия, что имел пред собою врага, не подававшего никакой на­дежды на мирные отношения. И сам он после говорил о своих противниках: «увидевши, что они возобновляют угасшую уже ересь, я постоянно вопиял, выступая против нее и тайно, и при на­роде, и в приветственных домах (έν ἀσπαστηρίοις οἴκοις)678, и в божественных храмах, и изобличал замышлявших против веры»679.

Донос был отправлен, и Феодорит ожидал самых блестящих ре­зультатов. Можно представить себе изумление всех «Восточных», когда вышло совсем наоборот. Сообщению из Антиохии не дали надлежащего хода, а неограниченный Хрисафий, конечно, приложил все свое усердие, чтобы очернить авторов письма в глазах Феодосия, который на первых порах всегда оказывался на стороне еретиков. При таких условиях за­мыслы Диоскора и его Константинопольских клевретов не встретили ни­каких препятствий и скоро увенчались желаемым для них успехом. 17-го февраля 448 года появился императорский указ, прочитанный в глубине Египетских пустынь 18-го апреля680. «Узаконяем, – говорится здесь681, – чтобы все сочинения, где бы и у кого бы они ни нашлись, написанные Порфирием, по побуждению собственного его безумия, были пре­даны огню. Также подтверждаем, чтобы из ревнителей нечестивых мнений Нестория или из последователей беззаконного его учения -епископы и кли­рики были отлучаемы от святых церквей, а миряне – анафематствуемы... Сверх того, так как до нашего слуха дошло, что некоторые составили и изложили какие-то двусмысленные учения, не совсем согласные с право­славною верою, изложенною святыми соборами святых отцов в Никее и в Эфесе и блаженной памяти Кириллом, бывшим епископом великого города Александрии: то повелеваем, чтобы все такого рода сочинения, прежде ли настоящего времени или в нынешнее время написанные, были сжигаемы и совершенно истребляемы, так чтобы никто не мог их читать; а те, которые будут держать у себя и читать эти сочинения или книги, должны иметь в виду смертную казнь. Вообще мы желаем, чтобы никто не позволял себе излагать или преподавать ничего, кроме веры, утвер­жденной, как мы сказали, в Никее и в Ефесе... А чтобы все из опыта узнали, какое негодование возбуждают в нашем величестве ревнители нечестивой несториевой ереси, мы постановляем Иринея, – по этой причине некогда навлекшего наш гнев и затем, не знаем как, после вторичного, как мы известились, брака сделавшегося, вопреки апостоль­ским правилам, епископом города Тира, – изгнать из святой Тирской церкви и, по снятии с него одежды и имени священника, дозволить ему жить в тишине только на его родине».

Этот указ вызвал на «Востоке» всеобщую панику. Частный факт был представлен в таком виде, что дело Иринея совершенно стушевы­валось пред огульным и аподиктическим обвинением всех «Восточных» в еретическом заблуждении: удаление Тирского митрополита ставилось лишь в пример и назидание другим. Понятно, из какой среды и по какому влиянию вышел этот документ. Вдохновители императора внушили ему уверенность, что Сирия есть ничто иное, как гнездо несторианства. Такое воззрение могло явиться только у крайнего монофизита, но уж ни в ка­ком случае не у самого Феодосия, заявлявшего в свое время, что против «Восточных» он не имеет подозрений682. Ясно, сколь много потрудились влиятельные сторонники Евтихия, опиравшиеся на Хрисафия, и Диоскор, ко­торый был «головою, сердцем, руками и душою всей этой партии»683. Тем­ные интриганы и подпольные кляузники не оставили в покое и Феодорита: параграф декрета касательно мысливших или писавших против Эфесского собора и св. Кирилла был направлен именно в него. Эдикт относился к нему еще и с другой стороны, поскольку Киррский епископ выдвинул на важную кафедру комита Иринея и состоял с ним в дружественных связях. Феодорит почувствовал всю опасность приближавшейся грозы, но не хотел уступить без боя. Ему предлежала трудная задача борьбы про­тив императорского закона, и однакоже он не убоялся этого, хотя и знал, что собирает горящие угли на свою голову. Повинуясь голосу чести и со­вести, он не мог согласиться с провозглашенною жестокою мерой про­тив собрата. В Финикии происходят сильные волнения, и сам Тирский пастырь теряется, не зная, что ему предпринять? Он пишет Феодориту и приточно спрашивает его совета. Ириней рассказывает, что какой-то нече­стивый судья предложил двум, захваченным им, исповедникам правой веры: или поклониться ложным богам, или броситься в море. Один без всяких колебаний ринулся в бездну, другой же не избирал ни первого, ни последнего. Феодорит должен был решить: который из них посту­пил лучше? Разоблаченная от своей приточной формы, эта аллегория рав­нялась вопросу: следует-ли Иринею повиноваться воле императора? «Я думаю, – отвечал на это Киррский епископ своему адресату684, – что и тебе второй должен казаться заслуживающим большей похвалы, ибо без повеления никто не в праве лишать себя жизни, но всякому следует ждать смерти естественной или насильственной. И Господь, научая сему, за­поведал преследуемым в одном городе бежать в иной (Mф. X, 23)... Если угодно, переменим немного твое предложение и, – чтобы яснее познать истину, оставив речь о море, – допустим такой случай, что судья вручил каждому из борцов меч и приказал, чтобы нехотящий приносить жертву срубил себе голову: кто же, будучи здравомыслящим, решится обагрить собственною кровью свою десницу, сделаться палачом себя самого и воору­жить против себя свою же руку?» Таким образом Феодорит прямо объ­явил эдикт Феодосия не вполне справедливым и, как человек энергич­ный, нашел нужным открыто высказать свое мнение: обстоятельства требовали его авторитетного слова. Антиохия была в невероятном смятении; жители разделились на две партии и взаимными распрями поддерживали общий беспорядок. Тогда Феодорит выступил на церковную кафедру и между про­чим говорил: «Бог воспринял человека, хотя бы это некоторым и не нравилось!» Оратор указал этим истинное значение нового распоряжения и с уверенностью утверждал, что речь идет не об Иринее, а о догмате. Восторженные, но беспорядочные возгласы покрывали проповедь Киррского пастыря. Народ кричал: «Это вера апостольская! Это вера православная! Это вера Диодора и Феодора! Мы веруем так же, как и они. Никто не верует согласно эдикту! Веру, предписываемую указом, не принимаем! Мы слуги Апостолов. Долой врагов Церкви! Вон еретиков! Долой тех, которые заставляют страдать Бога! Вон клеветников! Долой Евтиха и Максимина (Максимиана)! Вон еретиков! Анафема обоим! Сожжем сейчас монастырь Максимина! Идем туда скорее! Это сатана, а не монах!» Между тем Феодорит продолжал: «Израильтянин Навуфей был побит камнями за то, что не отдал наследства и виноградника отцов своих, говоря:не дам наследия отец моих(3 Цр. XXI, 6). Подобно сему и вы рев­нуете о наследии отцов ваших (о божественных догматах) и говорите: не отдадим наследия отцов наших. Впрочем, нет ничего удивительного в том, что поборающие за благочестие терпят зло; ибо еще блаженный Павел учил нас об этом словами:вси хотящии благочестно жити о Христе Иисусе гоними будут. Лукавии же человецы и чародеи преспеют на горшее, прельщающе и прельщаеми(2Тим. III, 12–13)». Народ снова воскликнул: «чародеев в цирк! В цирк тех, которые заставляют Бога страдать! Един Бог! Изгоните их!»685.

Сколько правды в этом рассказе и как велика часть собственных измышлений донощика, – это нам неизвестно686, но во всяком случае не­оспоримо, что императорский указ был подвергнут в Антиохии жестокому порицанию. Во всех отношениях он был объявлен неимеющим законной силы, а Иринею было внушено, чтобы он не спешил радовать врагов своим удалением из Тира. Может быть, Феодорит и Домн рассчиты­вали, что вся эта история разрешится так же, как и вопрос о Феодоре Мопсуэстийском, и непостоянный император не замедлит отменить свой приговор.

Между тем торжествующая партия подняла голову и своими дерзостями вызывала «восточных» пастырей на более решительные меры: прежний, довольно скромный, тон значительно повысился, и смутная мысль облека­лась в ясную форму монофизитской доктрины. В столице «Востока» собрались все более видные предстоятели церквей, чтобы выработать план действий в столь критических обстоятельствах687. Здесь Феодорит пред­ложил призвать к ответу недовольных и потребовать у них отчета в своих христологических воззрениях. Между «крайними» больше всех выдавался пресвитер Пелагий, родом Сириец688, который должен был подписать вероизложение и отказаться от общественного учительства689. Приведем самый символ690, который покажет нам догматические убеждения Киррского пастыря и прольет новый свет на положение христианского «Востока» в 448 году. «Святому и благочестивому господину Домну (Антио­хийскому) и благочестивым: Домну (Апамийскому), Феоктисту (Верийскому), Геронтию (Селевкийскому, в Сирии), Савве (Палтскому, в первой Сирии), Феодориту (Виррскому), Юлиану (Ларисскому(?), в Сирии) и Юлиану (Розосскому, во второй Киликии), Дамиану Сидонскому, Евстафию Эгонскому (во второй Киликии) (и) Мелетию (Ларисскому, в Сирии)691– пресвитер Пелагий желает о Господе нашем радоваться.

«Обнаружилось пред вашим благочестием, что некоторые лица, бывшие в постоянных сношениях со мною, измышляют и провозглашают про­тивные святой Церкви догматы. Именно, их обвиняют за то, что, по их мнению, Бог Слово по превращению сделался плотию, что плоть Господа нашего изменилась в естество божества, так что божество и человечество Господа нашего Христа составляют только одно естество. В виду этого ваше благочестие было вынуждено позвать меня для объяснений касательно таких превратных учений. Сверх сего и некоторые богобоязненные пресвитеры доносили вашему благочестию, что будто я называл учителей Церкви иудеями. Посему я и составил это вероизложение, в котором, со­гласно учению святых отцов, исповедую, что Сын Божий – один, – во­плотившийся Бог Слово, – подобно тому, как один Отец и один Дух Святый. Исповедую также божество Того, Кто стал человеком, даже в Его человечестве, и верую, что после соединения не произошло слияния, почему ни Бог Слово не сделался плотию чрез какое-либо превращение, ни плоть не изменилась в природу божества. Исповедую и то, что после воскресения плоть Господа нашего пребывает бесстрастною, нетленною и бессмертною, прославлена божественною славой, поскольку это есть тело Бога Слова, хотя и остается в пределах естества и удерживает свойства человечности692... Посему я анафематствую тех, которые говорят, будто божество и человечество составляют во Христе только одно естество, ко­торые усвояют страдание самой божественной природе и которые не при­знают особенностей (качественного различия) обоих естеств: бесстрастно­сти божества и страдательности человечества. Я исповедую одного и того же Сына и предвечным Богом и человеком в последние дни, – Сыном Божиим и отцем (Давида), поелику Он Бог, и сыном Давида, поелику Он человек; ибо сыном Давидовым Он называется по человечеству, а Сыном Божиим по божеству, поскольку Он, но плоти, родился от Девы Марии. Я называю Святую Деву материю Бога (Богородицею), потому что в самом зачатии Бог Слово соединил с Собою воспринятое от Нее (Девы) естество693, т. е. совершенного человека. Так я верую, так исповедую. Что касается тех, которые мыслят иначе и оба неслитно соединенные естества Господа нашего (Иисуса) Христа представляют одною природой, – то я анафематствую их и считаю чуждыми (истинного) благо­честия. Если после этого письменного исповедания веры окажется, что я мыслю иначе, буду рассуждать отлично от этого при наставлениях или дома учить иным образом, – ваше благочестие повелело нам довольство­ваться церковными поучениями и не вступать в споры, – то я признаю себя чуждым священства, достойным анафемы, как еретик, и подлежа­щим гражданским законам. Клянусь Святою Троицею и милосердием победоносных владык вселенной, что я написал это своею рукой, добро­вольно (от чистого сердца) и без всякого стороннего принуждения».

Из содержания этого символа мы видим прежде всего, что Феодорит нимало не уклонялся от своей православной точки зрения в разрешении христологической проблемы. Мнимые сторонники св. Кирилла не обладали столь великою и исключительною силой концепции и, по своему ограничен­ному пристрастию к тесному кругу идей, постоянно опускали один момент двойства и с понятием ἕνωσιςдоходили до чистого смешения. Не будучи людьми мысли, они тем настойчивее распространяли свои воззрения, чем скуднее было их богословское образование и чем у́'же и замкнутее был их умственный горизонт. Дать свободу слова таким лицам значило явно погрешать против пастырской заботливости о малых и предоставить их на жертву экзальтированных фанатиков. Вот почему Домн, по совету Феодорита694, отнял право учительства у Пелагия и его единомышленни­ков, которые, по их собственному признанию695, внимательно следили за ростом и развитием несторианства и обличали пред народом нечестие духовных владык. Монофизитствующие на время замолчали, но не надолго: в голове одного из них созрел смелый план – повергнуть на землю воображаемых гонителей православия и открыть себе простор говорить и действовать по собственному усмотрению. Отношения Диоскора к «Восточ­ным» обрисовались уже настолько определенно, что на его высокое по­кровительство без всякого риска могли рассчитывать все те, кто чувство­вал себя обиженным в Антиохии. И вот в 448 году, вероятно, в марте месяце696, партия монахов под предводительством некоего Феодосия двинулась в Александрию с жаждою мести и с готовностью на всякую клевету. Диоскору были предъявлены списки некоторых проповедей Домна и Феодорита в качестве документальных доказательств их неправомыслия. В столице Египта поднялся страшный шум, все монастыри были в волнении и, как рассказывает нотарий, пресвитер Иоанн, на разбой­ничьем соборе697, «приступили к святому и благочестивому архиепископу Диоскору и, только благодаря мудрости этого первосвященника, были при­ведены в порядок». В Александрии спешно был составлен собор, и председатель его отправил чрез клириков Исаию и Кира обширное по­слание698, «какого, – по словам Феодорита699, – не должно было писать на­ученному от Бога всяческих, что не следует внимать пустому слуху (Исх. XXXIII, 1)». Письмо это имеет вид обвинительного акта, устра­няющего возможность апелляции к какой-либо высшей инстанции. Целый христианский округ клеймится позором по навету немногих темных и бессовестных интриганов, самые видные церковные деятели и блестящие богословы подвергаются сурово-презрительному выговору непогрешимого де­спота: таков характер этого документа. Несправедливый в своем ре­шении, Диоскор еще более жесток в суждении о Феодорите, представляя его виновником падения веры и извращения догматов. «Некоторые утвер­ждают, – сообщает Александрийский пастырь своему Антиохийскому собра­ту700, – что почти весь благочестивый и христолюбивый народ на Востоке подвергается великим соблазнам, а что хуже всего, так, это то, что будто бы те, которые должны мудро править и усмирять бушующие волны, первые возбуждают бури, как упившиеся ядом нечестия Нестория; они даже не стыдятся открыто распространять это в церкви своими поучениями. Между тем они приняли и подписали святой вселенский собор, бывший некогда в Никее, равно как и другой, родственный ему, собор, мнения коего те же самые, т. е. собор Эфесский; они также анафематствовали и то, боровшееся со Христом, чудовище со всеми его нечестивыми и сквер­ными догматами. Чтобы показать таким людям, кто они такие, к ним можно применить следующую справедливую пословицу:пес возвращся на свою блевотину: и, свиния омывшися, в кал тинный(2Петр. II, 22): ибо они опять стараются воздвигнуть разрушенное средостение, не помышляя сказать о себе, как бы следовало:аще яже разорих, сия паки созидаю, преступника себе представляю(Гал. II, 18)... Я с изумлением узнал, что, когда в церкви (Антиохийской) находилось мно­жество народа и мудрый епископ Киррский – я не знаю: как? – получил позволение говорить даже в присутствии твоего совершенства, он (Феодо­рит) не устрашился разделить Еммануила, говоря: «толькопростогочело­века осязал Фома иособоБогу (в отдельности) поклонился». Но он говорил это, как написано,от сердца своего, а не от уст Господних(Иер. XXIII, 16). Благовременно будет сказать здесь: «Что ты сказал? Куда ты зашел? Ты безрассудно забежал (в глушь), оставив царский путь. Перестань враждебно нападать на божественные Писания: положи дверь и ограждение устам твоим (Пс. CXL, 3); устрашись небесного гласа Отца:Сей есть Сын мой возлюбленный, о Нем же благоволих(Mф. III, 17 и пар.). Не разделяй на двух сынов единого Господа нашего (Иисуса) Христа: ибо, хотя Он принял от жены плоть, одушевленную разумною душею, Он все же остался тем, чем был, т. е. Богом. Послушай философа Павла, который спрашивает тебя и говорит:еда разделися Христос(1Кор. I, 13)?» Нет, ответишь ты, если только не допускаешь двух сынов, двух Христов, двух Господов; но тебя тотчас же обуздает пророк словами:сей Бог наш и не вменится ин к Нему. Изобрете всяк путь хитрости, и даде ю Иакову отроку Своему и Израилю возлюбленному от Него. Посем на земли явися и с человеки поживе(Вар. III, 36–38) Вот почему Святая Дева названа Богородицею (материю Бога) и вот почему Евангелист имел право пи­сать:Слово плот бысть и вселися в ны(Ин. I, 14). Носимый херуви­мами и прославляемый серафимами (Иса. VI) сделался подобным нам ради нас. Он воссел на осляти и, когда слуги били Его по ланитам, тер­пел это ради домостроительства, чтобы исполнить всякую правду (Mф. III, 15). Это предали нам бывшие с самого начала самовидцами и служителями Слова (Лук. I, 2); это догматы прежнего (Никейского) и нового (Эфесского) соборов. Бывший ранее твоего благочестия епископом блаженной памяти Иоанн вместе с нами принял их и сообразовался с ними во всем. Я снова обращаюсь к тебе, благочестивый пастырь Антиохийский, и умоляю тебя (именем этого Иоанна), который не переставал укреплять согласие, какое существует между нами и вами, – и согласие это никто не в силах нарушить. Ведь немногого не достает, чтобы эти люди стали порицать мирное время, поелику они не понимают, как хорошо жить в мире. Они составляют позорные сочинения и, как говорят, противные мне­ниям блаженного и славного отца нашего, епископа Кирилла. Это может служить доказательством, что эти сочинения действительно достойны по­рицания и несогласны со священными словами, ибо наш мудрый и знаме­нитый отец был учителем решительно во всем. Он писал право­славно и ясно – более, чем всякий другой человек, не потому только, что был художником в слове, но и потому, что был одарен благодатью свыше». Затем, после длинного панегирика св. Кириллу, Диоскор «с дерзновением и любовью, приличными братьям », от имени Египетского синода напоминает Домну об обязанности в точности выполнить пред­писание императора относительно Порфирия, Нестория и их последователей и требует, чтобы с возможною поспешностью был приведен в действие указ Феодосия против «богохульного и двубрачного Иринея, не­честивого и скверного участника гибельного учения» Несториева.

Таким образом, пока Феодорит распоряжался в Антиохии, созревав­шая ненависть к нему нашла удобную точку приложения: монахи оклеве­тали его в Александрии, как извратителя догматов и главного виновника беспорядков701, а Диоскор вместе с ним завинил и всех «Восточ­ных», оказывая лишь некоторое снисхождение к пастырской слабости Домна. Со своей точки зрения он был, конечно, прав, и потому пора­жаемые Сирийцы не были удивлены посланием из Египта: они теперь ясно увидели в Диоскоре то, что ранее не без права предполагали в нем. Прикрываясь именем св. Кирилла, он, как отчаянный монофизит702, чтит своего предшественника по кафедре лишь настолько, насколько тот давал ему возможность проповедовать свои излюбленные идеи. Преемник этого великого святителя, – он хочет поддерживать авторитет трона св. Марка не духовною мудростью и мощью, а страхом: он не советует и не просит, а приказывает и требует. Но ему легко было заправлять подспудными силами и далеко не так просто одержать победу на литера­турном поприще и особенно в богословском споре. В Антиохии гото­вили надлежащий отпор дерзкому до неприличия деспоту: оба «восточные» пастыря пишут ответ надменному Александрийцу703.

В полном сознании совершенной правоты, Феодорит опровергает все наветы указанием на содержание своего учения и спокойно приглашает адресата к беспристрастному суду над собой. Как ни возмутительно было голословное нарекание Диоскора, обвиняемый ни мало не потерял хладно­кровия и не позволил себе спуститься до того низменного тона, какой господствует в произведении Египетского обвинителя. Феодорит опровер­гает клеветников с самосознанием чистой истины и сожалеет об них с глубоким чувством последователя Христова, скорбящего о падении каждого верующего. Письмо Киррского епископа, по выражению Мартэна704, «есть одно из замечательнейших, какое когда-либо выходило из-под его пера. В нем виден человек сердца, ума и характера, всегда гото­вый дать свидетельство своей веры; оно безупречно во всех отноше­ниях».

«Я вынужден писать, – говорит Феодорит705, – познакомившись с письмами твоей святости к господину моему, боголюбезнейшему и святей­шему архиепископу Домну. В них между прочим содержится и то, что некоторые, прибыв в величайший город, управляемый твоею святостью, обвиняли нас, будто одного Господа нашего Иисуса Христа мы разделяем на двух сынов и будто беседовали об этом в Антиохии в собрании, где находилось много тысяч слушателей. Я оплакивал их, как осме­лившихся составить явную клевету. Я скорбел, – прости мне это, владыко, ибо я вынужден скорбию говорить так, – что твое совершенство по Боге не сохранило для меня вполне открытым ни одного уха, но поверило всему, что ложно рассказывали те: таких ведь только три, или четыре, или пять и десять, я же имею много тысяч слушателей, которые могут за­свидетельствовать правоту моего учения... В течение всего времени (моей учительной деятельности) до сего дня никто ни из боголюбезнейших епи­скопов, ни из благочестивейших клириков никогда не упрекал нас в том, что те говорят об нас. А с каким восхищением слушают наши слова христолюбивые миряне, это легко может узнать твое совер­шенство по Боге как от тех, которые сюда приходили оттуда (от вас), так и от тех, которые отсюда уходили туда.

«Говорю это не из тщеславия, но принуждаемый защищаться, – свиде­тельствуя не о блеске, а единственно о правоте своих бесед... Я знаю, что я жалок и даже весьма жалок по причине многих моих прегре­шений, но за одну веру надеюсь получить некоторое снисхождение в день божественного пришествия... Как я верую, что один Бог Отец и один Дух Святый, исходящий от Отца, точно так же верую, что один Господь Иисус Христос, единородный Сын Божий, рожденный от Отца прежде всех веков, сияние славы и образ ипостаси Отца, воплотив­шийся и вочеловечившийся ради спасения людей... Посему мы и Святую Деву называем Богородицею и отвергающих это наименование счи­таем чуждыми благочестия. Подобно сему и тех, которые одного Гос­пода нашего Иисуса Христа разделяют на двух лиц или двух сы­нов или двух господов, называем извращенными и исключаем из собрания христолюбцев. Иоанн Креститель восклицал, говоря:по мне грядет муж, иже предо мною быть, яко первее мене бе(Ин. I, 30). Показав здесь одно лицо, он вместе с тем обозначил божеское и человеческое естества (προστέθηκε τά θεῖα,καίτά ἀνθρώπινα), – человеческое словами:грядетимуж, божеское же – словами:яко первее мене бе. И при всем том он не знал впереди идущего и другого, бывшего прежде его, но одного и того же признавал предвечным, как Бога, и человеком после того, как Он родился от Девы. Так и треблаженный Фома, приложивши руку свою к плоти Господа, назвал Его Господом и Богом, сказав:Господь мой и Бог мой(Ин. XX, 28), предузнавая невидимую природу чрез видимую. Так и мы признаем раз­личие плоти Его и божества, но знаем одного Сына, воплотившегося Бога Слово.

«Этому мы научены Священным Писанием и изъяснявшими его свя­тыми отцами... А что мы пользовались творениями и Феофила и Кирилла, чтобы заградить уста осмеливающихся говорить противное, – об этом сви­детельствуют самые сочинения: ибо отрицающих различие плоти и боже­ства Господа и говорящих, что божественная природа превратилась в плоть или плоть переменилась в природу божества, – мы стараемся лечить врачеваниями тех удивительнейших мужей... Что и блаженной памяти Кирилл писал нам, думаю, это известно и твоему совершенству... Точно также мы дважды подписались под определением, составленным при бла­женной памяти Иоанне, относительно Нестория.

«Итак, пусть твоя святость отвратится от говорящих ложь, – пусть заботится о мире церковном и старающихся растлевать догматы истины пусть врачует целебными лекарствами, а не принимающих врачевания пусть изгоняет из стад, как неизлечимых, чтобы они не заражали овец, нас же пусть удостоит обычного приветствия. А что мы мыслим так, как написали, об этом свидетельствуют наши сочинения на бо­жественные Писания и против мыслящих согласно с Арием и Евномием.

«К сему прилагаю, в виде заключения, следующее краткое положение: если кто не исповедует Святую Деву Богородицею или называет Господа нашего Иисуса Христа только простым человеком или одного Единород­ного и Перворожденного всей твари разделяет на двух сынов: да ли­шится таковый надежды на Христа ида рекут вси людие: буди, буди(Пс. CV, 47)».

Таково, в существенных чертах, содержание Феодоритова ответа. Со­поставив его с посланием Диоскора, мы найдем в нем пунктуальную отповедь на все колкие замечания Александрийского епископа. Глубокая искренность, откровенная прямота и нравственное величие звучат в каж­дом слове этого письма. Киррский пастырь увидел, что он имеет дело не с разумным ревнителем благочестия, а с отъявленным монофизитом, присвоившим себе неземное качество непогрешимости. От взора Феодорита не ускользнуло, как ложно было истолковано его невинное изречение о Фоме706и сколько специфически несторианских прибавлений по­лучило оно, прошедши чрез иную нечистую среду и преломившись здесь под известным углом. Посему Киррский епископ, не входя в полемику, ограничивается лишь фактическими доказательствами своей правоты и без­боязненным заявлением своих убеждений; но благая цель его оказалась недостигнутой. Чем яснее было православие Феодорита и чем рельефнее оттенялась его решительная привязанность к апостольской вере, тем было несомненнее для Диоскора, что его корреспондент ни в чем ему не уступит и, в случае несогласия, не устрашится приложить к нему позорное название еретика. «Вот мое воззрение на лице Христа Спасителя; оно светло и ярко, подобно солнцу, и если ты думаешь иначе, то жестоко заблуждаешься»: таков был смысл письма Феодорита. Естественно, что Диоскор,ἑάλως αἷςὕφηνεν ἄρκυσιν707, воскипел страшною яростью, прочитав приведенные нами строки, которые были ему особенно неприятны именно своею догматическою чистотой. Присоединим сюда, что самолюбие Александрийского владыки было слишком развито, чтобы пропустить скорб­ный намек Феодорита на отсутствие в нем должного беспристрастия. Воз­мущенный в качестве богослова, Диоскор почувствовал личное оскорбле­ние, когда ему сказали, что сама природа оправдывает истинность изрече­ния: audiatur et altera pars, даровал человеку два уха. Словом, не по вине Киррского епископа его ответ оказался маслом, разжигающим пламя, которое бушевало в душе фанатика-мыслителя и деспота-правителя.

Со своей стороны и Домн не содействовал успокоению гневного собрата. Не без участия и не без влияния Феодорита, он в своем ответе с особен­ною силой настаивал на том, чтобы в точности содержались положения, выработанные во время переговоров с св. Кириллом чрез Павла Эмесского, тогда как Диоскору видимо хотелось придать преимущественное значение более ранним литературным памятникам своего предместника и прежде всего по­сланиюΤοῦ Σωτῆρος. «Твое благочестие, – пишет Домн708, – подлинно узнало согласие благочестивых епископов Востока с евангельским учением и с догматами святых отцов, собиравшихся некогда в Никее. Ибо во дни счастливой памяти досточтимого епископа Кирилла отсюда часто посы­лались к вам соборные изложения (определения:συνοδικοίτόμοι)709, в которых находится то же, что мы пишем вам чрез посредство благоговейного пресвитера Евсевия710. Тех, которые противоречат правому учению, мы просим ваше благочестие наставлять, чтобы они, согласно ве­рованию всей вселенной, принимали определенное святыми и блаженными отцами в Никее, восхваленное и прославленное святыми епископами в Эфесе, и письма, в коих доброй памяти Кирилл, сносясь с нашим счастливой памяти предшественником Иоанном, обнаружил истинно пра­вославное мудрование. Точно также им следует принять письмо блажен­ного Афанасия к блаженному Епиктету»... Что касается Иринея, то Домн говорить, что об этом деле устно сообщено пресвитерам Исаие и Киру.

Ответ Антиохийскаго епископа имеет значительный пропуск, так как сирская рукопись его сохранилась не в целом виде. Можно дога­дываться, что там шла речь о несправедливости обвинений клеветников и излагались подлинные христологические воззрения «восточных» пастырей. Кажется, здесь же была представлена горячая апология за Киррского епи­скопа. По крайней мере один манускрипт Британского Музея (№ 14. 602, fol. 99 b. 1; 99 b, 2), относящийся к половине VI-го века или к началу следующего и принадлежащий перу монаха Саргиса (Sarghis), удержал известие, что на разбойничьем соборе «были прочитаны письма блаженного Диоскора к Домну, – письма, где Александрийский патриарх про­сил своего собрата воспрепятствовать Феодориту публично провозглашать постыдные учения Нестория. Были читаны также и письма Домна к свя­тому Диоскору, в которых тот защищает доктрину Феодорита, выставляя ее православною, и в которых он нападает на двенадцать глав бла­женного Кирилла»711.

Спокойный тон изложенной нами корреспонденции не выдает нам всех тайных дум, какие волновали ум и сердце Киррского пастыря и самого Домна, бывшего двойником первого. Но Феодорит был слишком проницателен, чтобы не оценить по достоинству всей важности близивше­гося исторического момента. Пристрастный взгляд Диоскора на учивших о неслитном соединении двух естеств во Христе Спасителе обнаруживал в нем человека новой и грозной еретической партии, выступавшей под прикрытием императорской власти. И, действительно, Феодорит не ошибался на счет значения и следствий надвигавшейся страшной бури. Потом он ясно высказал, что это – гроза, «сильнейшая той, которая была в начале разногласия», ибо она влечет за собою несравненно большие смятения712. Она должна сопровождаться ужасными потрясениями в церковной жизни и стать началом всеобщего и совершенного отпадения713. Киррский пастырь углублялся в самую суть явления с целью открыть его смысл и схва­тить отличительные черты обрисовывавшейся богословской системы. В этом отношении он довольно точно указал составные элементы монофизитства простою ссылкой на сродство его с докетизмом Маркиона, Валентина и Манеса714. Дойдя до такого убеждения, Феодорит не мог оставаться при одной идее и, по своей энергической натуре, тотчас же постарался перевести свою мысль в дело. Прежде всего требовалось дать истинное направление мысли христиан для предохранения их от еретических веяний и изобли­чить ложность новых учений. В этих видах Феодорит составил свой знаменитый полемический труд «᾿Ερανιστής», представляющий блестящее опровержение монофизитства. Автор взял на себя задачу – раскрыть и обосновать догмат воплощении Бога Слова, неизменившегося с воспринятием плоти, неслившагося с нею и бесстрастного по своему божескому существу. Высокое историческое достоинство этих диалогов заключается не в одном первенстве их появления пред другими антимонофизитскими произведениями церковной литературы. Гораздо важнее то обстоятельство, что новая доктрина исследована здесь с поразительною полнотой, разобрана во всех отношениях и опровергнута по всем пунктам с тою наглядностью и, можно сказать, осязательностью, какие свойственны были только Феодориту. Нужно помнить еще, что полемический элемент является у Киррского епископа далеко не преобладающим, а скорее служебным, поскольку все аргументы необычайной эрудиции его направляются к положи­тельному раскрытию данной стороны христологической проблемы. Сам «Эранист», защитник понятияμία φύσις, в конце концов всегда вы­нуждается уступить силе доводов и признаться в своем заблуждении. Всякий образованный богослов пятого века черпал из сочинения Феодо­рита здравые христологические воззрения, спасавшие его от склонения к какой-либо крайности; в нем он находил крепкие оружия для борьбы против монофизитского учения, которое оказывалось заимствованным из различных докетических систем. Феодорит ни мало не разделял ходя­чего правила:πάθει πάθος ἀντιτάσσειν715и потому не только обличал, но и наставлял, – не только протягивал руку утопавшим, но и предупре­ждал их приближение к гибельной пучине. В смутную эпоху сомнений и колебаний, когда так легко было увлечься мистическою доктриной, ложно прикрывавшейся авторитетом св. Кирилла и поддерживаемой внешнею силой императорских декретов, – в эту тревожную эпоху напряженного возбуж­дения и опасных вопросов сочинение Киррского епископа имело ни с чем не сравнимое значение, начертывая царственный путь истинной христологии, чуждой соблазнительных неясностей и хотя бы самого ничтожного преувеличения в уравновешивании терминовάτρέπτως,ἀσνγχύτωςиάδιαιρέτως. Феодорит был почти единственным и во всяком случае са­мым точным и компетентным истолкователем Никейской веры, на ко­торую все коварно опирались, чтобы оправдать свои заблуждения. Он пред­лагал самому Диоскору идти вместе с ним и за ним716, но свернувший с прямой дороги «фараон» в добром совете Киррского пастыря усмо­трел новый предлог для ожесточенной вражды к «несторианину».

Впрочем, и сам Феодорит не надеялся много на успех своей апологии пред Александрийским владыкой и потому старался заранее предупредить цер­кви «Востока» касательно готовящегося удара. Он видел силу своих про­тивников, но думал парализовать ее устранением всяких предлогов к нареканиям, открытым свидетельством своей полной безупречности. По этой причине он и призывал предстоятелей «восточного» диоцеза к са­мой строгой бдительности над собою и паствой. Когда даже невинное вы­ражение злонамеренно перетолковывалось и раздувалось до размеров колоссальной ереси, необходимо было бояться за каждый шаг. Уверенный в себе, Феодорит не мог ручаться за других и должен был реко­мендовать им внимательную осторожность в проповедях. Он был стра­жем всего «Востока», пастырем пастырей и учителем учителей. До нас сохранилось письмо Феодорита к епископам Киликийским, где он с отеческою заботливостью предупреждает их о неблагоприятных слухах относительно их православия. «Вашему боголюбию, – сообщает он своим адресатам717, – вполне известны направленные против нас клеветы; ибо думающие противно истине говорят, будто одного Господа нашего Иисуса Христа мы разделяем на двух сынов. Утверждают, что поводы к та­кой клевете они взяли от некоторых, у вас так мыслящих и раз­деляющих вочеловечившегося Бога Слово на два лица... Если у вас дей­ствительно найдутся противящиеся апостольским догматам, – чему, впрочем, я не верю, – ваше боголюбие да заградит им уста, вразумить их цер­ковно и научит следовать по стопам святых отцов и сохранять непо­врежденною веру, изложенную в Вифинийской Никее святыми и блажен­ными отцами, так как в ней кратко содержится все евангельское и апо­стольское учение. Вам, боголюбезнейшие, прилично заботиться о славе Божией и общем добром мнении (о себе), а не пренебрегать падающим на всех поношением, по причине невежества или любви к спорам не­многих таковых людей (если только они есть), чтобы клеветники не могли изощрять свой язык против них, как и против нас».

Едвали нужно прибавлять к этому, в каком блеске является пред нами Феодорит. Он вдохновляет робких, поддерживает колеблющихся, укрепляет бодрых и, вообще, всячески старается выполнять роль миро­творца, указанную Господом Спасителем, как это видно из приведен­ного сейчас письма. К сожалению для нас теперь неизвестно, сколько таковых произведений плодовитого пера Феодорита поглощено временем. Во всяком случае он не молчал и говорил много и смело718, уве­щевая христиан «Востока» «не воспринимать ничего из нечестивых дог­матов, проявлять большее попечение о стаде, сохранить его целым для Пастыря, чтобы при явлении Его иметь дерзновение сказать достохвальное слово патриарха:звероядины не принесох к тебе(Быт. XXXI, 39)»719. Друзья и почитатели Феодорита, – вместо того, чтобы оказывать ему соот­ветствующую поддержку, – предлагали ему быть более сдержанным и уме­ренным, находя слишком рискованною ревность Илии: Ахав и Иезавель наполняли трепетом их малодушные сердца. Не так судил сам Фео­дорит, считавший своим нравственным долгом громко провозглашать правду, хотя бы за это грозила опасность потерять жизнь в служении истине. И вот, когда предательская рука поразила его, близкие люди стали нашептывать гонимому, что он сам виноват в своем несчастии. Но и при таких тяжелых невзгодах Феодорит нимало не сожалел о своем прошлом и не скорбел о том, что его честная голова не склонялась пред общими страшилищами. «Я, – писал заточник Уранию Эмесекому720, – не понял этих твоих слов:не говорил ли я тебе?Если это ска­зано только кстати, то такие слова не огорчают нас; если же этим де­лается напоминание о совете молчать и так называемом благоразумии, то я радуюсь, что не принял этого внушения. Ибо божественный Апостол заповедует противное:настой благовременне и безвременне(2Тим. IV, 2). И сам Господь тому же проповеднику сказал:глаголи и да не умолкнеши(Деян. XVIII, 9); и Исаии:возопий крепостиютвоеюи не пощади(Иса. LVIII, 1); и Моисею:сошед, засвидетельствуй людем(Исх. XIX, 21); и Иезекиилю:стража дах тя дому Израилеву; и бу­дет, аще не возвестиши беззаконнику(ср. Иез. III, 17), и что сле­дует за сим. Итак: я не только не скорблю о том, что действовал свободно, но и радуюсь и веселюсь и прославляю удостоившего меня этих страданий и близких людей увещеваю к таким же состязаниям. Ибо, еслибы они узнали, что мы не храним апостольского правила веры, но уклоняемся направо или налево, то они возненавидели бы нас, присоеди­нились к противникам и вместе с ними стали бы воевать против нас. Если же они усматривают у нас правильное учение евангельской пропо­веди, то мы восклицаем к ним:станите убо препоясани чресла ваша истиною и обувше нозе во уготование благоветствования мира(Еф. VI, 14. 15) и прочее. Ибо, как говорят (Платон?), добро­детель имеет не только воздержание, справедливость и рассудительность, но и мужество: ведь только чрез него хорошо исполняются те. Справедли­вость в борьбе против несправедливости нуждается в союзничестве му­жества и воздержание лишь при содействии мужества побеждает невоздерж­ность. Посему-то и Бог всяческих сказал пророку:праведник же Мой от веры жив будет, и аще усумнится, не благоволит душа Моя в нем(Аввак. II, 4); сомнением Он назвал здесь трусость».

Таковы были принципы деятельности Феодорита, энергически охраняв­шего православное учение и стремившегося водворять везде истину и мир. Одушевленный христианскою ревностью, он безбоязненно относился к бес­совестным наветам Диоскора и продолжал свою святую миссию на «Во­стоке». Не был забыт и Ириней. В Константинополе были приняты надлежащие меры, чтобы пробудить в императоре сознание излишней суро­вости его указа от 17-го февраля и внушить ему большее беспристрастие, потерянное им под влиянием властных монофизитов. Должно быть, ходатайство это было не совсем бесплодно и на первых порах обещало некоторый успех. Был даже такой момент, когда возникала уверенность, что Тирский митрополит удержится на своей кафедре721. Но все это исчез­ло так же быстро, как и появилось; скоро был положен конец пре­быванию Феодорита в Антиохии, и пламенный Илия принужден был уда­литься в пустыню. Его послание, а равно и ответ Домна были признаны в Александрии за дерзкий вызов со стороны еретиков. Сам Диоскор был во главе недовольных и тем открывал простор различным кри­кунам заявлять свое мнение. Пришедшие с «Востока» монахи бродили по Египетским монастырям и, в качестве очевидцев и нелицемерных сви­детелей, всюду твердили «удалившимся от суетных соблазнов» о гибели чистой веры, – веры Кирилловой. Трудно было разобрать что-либо опреде­ленное среди беспорядочных воплей; только один голос выделялся резче других, и тот был направлен против Феодорита. «Возмутивший нас пусть потерпит осуждение»: восклицала в разных уголках Египта монофизитствующая шайка722. Так передает Диоскор. Изображая столь не­приглядную картину, он, конечно, умалчивает о своем участии в этих смятениях, но несомненно, что он именно был первовиновником их. Не вняв оправданиям «восточных» предстоятелей, он дозволил себе такой поступок, что, по выражению Киррского епископа723, «нельзя было бы тому и поверить, еслибы не свидетельствовала об этом вся Церковь. Он (в своем присутствии) допустил произнести на нас анафему и сам, восстав, своею речью подтвердил слова анафематствовавших». Мало того; в царствующий город было отправлено специальное посольство с целью «увеличить волнение» против «Восточных»724. Диоскор ре­шил осуществить давно задуманный план и пустил в ход все сред­ства, чтобы ниспровергнуть опасного и неустрашимого соперника. Успех увенчал его гнусные замыслы. Весь Константинополь был приведен в движение, и дикие возгласы возбужденной толпы тревожили покой «победо­носного Августа», так как они раздавались под окнами его дворца725. Прежде всего выдвинули обвинение в ереси и «прожужжали всем уши, что вместо одного Сына Феодорит проповедует двух»726; но Феодосий имел еще настолько ума и твердости, что не поддался этим наветам: со своими доносами враги Киррского епископа оказались в этом случае подобными пишущим на воде или черпающим воду решетом, по его меткому сравнению727. Тогда постарались представить ненавистного Сирийца неугомонным и грозным агитатором, которого можно принудить к мол­чанию только силой728. Личное знакомство Феодорита с императором было далеко не в его пользу. Может быть, Феодосий вспомнил о своем сви­дании с Феодоритом в 432 году, когда он должен был униженно сознаться пред смиренным пастырем в своей беспомощности729. Ве­роятно, оскорбленное самолюбие «властителя вселенной» оказалось самым надежным союзником интриганов, и непостоянный сын изменчивого Аркадия не без тайного удовольствия готовился унизить мнимого несторианина и отомстить надменному епископу за прошлое поражение. Могуще­ственные покровители монофизитствующих, в роде евнуха Хрисафия, на­прягались до последней степени, а легаты Диоскора находили радушный прием и покупное сочувствие в высших кругах Константинопольского общества, неотличавшегося добродетелью бескорыстия. Как кажется, Алек­сандрийская кафедра не пожалела своей богатой казны, которою умели поль­зоваться ее владыки в своих интересах730. Во всяком случае неоспо­римо, что окончательное «убиение» Феодорита было приобретено значитель­ными суммами731.

Слухи об этом не замерили достигнуть «Востока» и вызвали Кирр­ского епископа на новую деятельность. Он спешит уведомить об этом своих друзей и, между прочим, Флавиана. Обстоятельно излагая ход пере­говоров с Диоскором, Феодорит воздерживается от всякой защиты, до­вольствуясь свидетельством самых фактов. «В настоящее время, – пишет он Константинопольскому предстоятелю732, – мы потерпели много различных треволнений и, при помощи Правителя вселенной, могли проти­востоять буре, но теперь предпринятое против нас превосходит всякий трагический рассказ. Ибо, полагая, что мы будем иметь союзником и сотрудником в борьбе с замышляемым против апостольской веры боголюбезнейшего Диоскора, мы послали к нему одного из благоговей­нейших пресвитеров наших, человека рассудительного, с соборными грамотами733, сообщая его благочестию, что мы остаемся при условиях, заключенных при блаженной памяти Кирилле, вполне признаем написан­ное им послание и с радостью принимаем письмо блаженнейшего и пре­бывающего во святых Афанасия, которое он писал к блаженному Епиктету, а также и раньше всего этого изложенную в Вифинийской Никее святыми и блаженными отцами веру. Мы просили его заставить оставаться при них и тех, которые этого не желают». Все это имело своим следствием лишь то, что в конце концов Диоскор «послал некоторых епископов» в Константинополь с доносом на «Восточных» и особен­но на него. Прося поддержки Флавиана в защите благочестия, Феодорит высказывает при этом свое убеждение, что «нет ничего сильнее истины, ибо она умеет побеждать и немногими защитниками». Киррский епископ предвидит беду, но не падает духом: так мог действовать только человек, чувствовавший возможную для смертных правоту пред Богом и пред людьми. Совесть его была настолько чиста, что, довольствуясь внутренним миром, он находил в себе силы к высокому восторгу при вести о догматической непогрешительности одного, знакомого ему, но неизвестного нам, лица. Это сообщение решительно заслоняет собою все другое, и Феодорит как бы забывает о нависших над его головою тучах. Мы разумеем замечательное в этом отношении письмо Киррского пастыря к епископу Василию (Селевкийскому, повидимому, бывшему тогда в столице империи), где лишь вскользь упоминается о происках Диоскора. Мы приводим это послание целиком, ибо оно важно как для выяснения догма­тических воззрений автора, так и для его характеристики вообще. «Для боящихся Господа что может быть приятнее неповрежденности божествен­ных догматов и согласия (с ними всех)? – спрашивает Феодорит734. Посему знай, боголюбезнейший, как сильно мы возрадовались, узнав об общем нашем друге: и сколько прежде мы скорбели, услышав, будто он говорит, что одна природа плоти и божества, и явно усвояет спа­сительное страдание бесстрастному божеству, столько же мы возликовали, получив письма твоей святости и узнав, что особенности естеств он сохраняет неслиянными и не утверждает ни того, что Бог Слово пре­вратился в плоть, ни того, что плоть переменилась в природу божества, но в едином Сыне, Господе нашем Иисусе Христе, вочеловечившемся Боге Слове признает особенности обоих естеств пребывающими неслиянно. И за это согласие в вере мы восхвалили Бога всяческих... Ибо мы дей­ствительно одинаково отвращаемся как тех, которые дерзают говорить, что одна природа плоти и божества, так и тех, которые одного Господа нашего Иисуса Христа разделяют на двух сынов и стараются выйти за пределы апостольского учения. А что мы готовы к миру, пусть убедится в этом твоя святость. Ведь если пророк говорит:с ненавидящими мира бех мирен(Пс. CXIX, 6), то тем с большею готовностью мы принимаем мир по Боге. Так как некоторые из воспитанных во лжи ушли в Александрию, а боголюбезнейший епископ того города, поверив таким речам, – несмотря на то, что был совершенно убежден нашими письмами, – послал в царствующий город некоего из боголюбезнейших епископов, то пусть твое благочестие покажет нам обычное свое благо­воление и противопоставит лжи истину».

Очевидно, Феодорит был слишком мало заинтересован интригою своих противников и во всяком случае держался на такой недосягаемой высоте, что заботы о себе отодвигал на задний план ради попечения о благе Церкви. В таком состоянии духа он должен был принять участие в деле, поднятом против Ивы Эдесского. Недовольные им клирики не успокоились и после Проклова томоса и императорского указа о прекращении споров касательно Феодора Мопсуэстийского. В 448 году, может быть вскоре по выходе эдикта против Иринея735, четыре Эдесских клирика, – Самуил, Кир. Мара и Евлогий, – явились в Антиохию и жаловались здешнему пастырю, что Ива отличается крайним корыстолюбием736. При Домне в это время был и Феодорит737, который удостаивал обиженных са­мого внимательного обращения, хотя Ива находился с ним в близких отношениях738. Он «часто беседовал с ними и разъяснял, что́ нужно». Мало того, он ходатайствовал пред Домном о снятии с этих пресви­теров отлучения и даровании им таинственного общения в виду прибли­жения праздника Пасхи739. Сверх всякого ожидания, благосклонность Феодо­рита не вызвала благодарного сочувствия в Эдесских клириках, не по­колебавшихся после очернить своего покровителя.

Между тем как епископ Киррский подвизался в Антиохии, сюда пришло второе послание Диоскора, служившее предвестником далеко не приятного будущего. С самоуверенностью главы Церкви он почти прика­зывает, чтобы его произведение было публично прочитано на «Востоке»740. Обличая задним числом Нестория, Диоскор не теряет случая пустить несколько колких замечаний и на счет Феодорита. Воспламененный яко бы ревностью Павла, он требует от Домна отчета касательно «некоторых из тамошних учителей, которые, может быть, воображают себя хоро­шими ораторами и потому сделались столь надменными; они соблазняют толпу, как это надлежит вам знать, а по справедливости должны бы быть предметом посмеяния, ибо они не знают ни того, о чем гово­рят, ни того, что утверждают (1Тим. I, 7). Вашему благочестию сле­дует взять (поскорее) узду и удила и взнуздать тех, кои Богу не преданы. Ведь по истине воcстает против Него тот, кто утверждает, что нечестивый и скверный Несторий низложен не потому, что покинул царский путь или открыл свои богохульные уста против Христа, а потому, что отказался подчиниться и присоединиться к святому собору вселенскому, по божественному соизволению собранному в Эфесе»741. «Вот что нужно думать»742, заключал Диоскор, но Домн не разделял его взглядов и думал иметь свое суждение. Посему он не последовал приказу гордого повелителя и повторял прежние оправдания, ссылаясь на единомыслие «Восточных» со светилами вселенной743. Сделано было лишь одно при­бавление в виде встречного обвинения Египтянина в религиозном неправомыслии. Антиохийский владыка упрекал Диоскора в том, что в своем присутствии он позволил говорить монахам, будто «Бог умер»744. Этим давалось знать адресату, как понимают его в Сирии, где Феодо­рита считали «другом Христа и самой апостольской Церкви»745.

Удар был отражен, но не надолго. У Диоскора был более послуш­ный исполнитель его велений и именно сам Август Феодосий. Во время приготовлений к собору, по поводу доноса Эдесских пресвитеров на Иву746, в Антиохии было получено военачальником и консулом собственноручное императорское предписание об удалении Феодорита в Кирр на постоянное и безвыездное жительство там. Комит Руф сообщил самый текст гра­моты, которая гласила: «поелику такой-то (Феодорит) епископ этого города часто собирает соборы и тем возмущает православных, то препроводи его с должною заботливостью и осторожностью на пребывание в Кирр с воспрещением уходить оттуда в какой-либо другой город». Лишь только весть об этом распространилась в столице «Востока», все находившиеся там пастыри были поражены столь крайнею и несправедливою мерой и хотели удержать Феодорита, вероятно, до открытия заседаний по разбору доноса Озроинских клириков. Киррский епископ не счел себя в праве подвергать риску своих, пока еще нетронутых, друзей или ставить адми­нистрацию в затруднительное положение и потому, не простившись ни с кем, удалился в свою епархиальную провинцию. Ради соблюдения формаль­ностей, чрез пять или шесть дней по прибытии Феодорита в Кирр, туда явился военный чиновник Евфроний и потребовал у него расписку, что указ ему был читан и что он обязался не покидать своей резиденции, оставаясь в почетной ссылке747.

Вся Сирия была не мало поражена, когда повсюду распространилась не­радостная молва, как сурово было поступлено с тем, кто составлял ее истинную славу и честную гордость, кто мудро и смело поддерживал и охранял прерогативы и достоинство Антиохийской кафедры, кто был вер­ным и неизменным ратоборцем и печальником за весь «Восток», кто своим умом и мужеством внушал к себе благоговейную почтитель­ность всего образованного мира. И сам Феодорит свидетельствовал после, что «все на Востоке скорбят и тяжко стенают, но по причине страха принуждены молчать, ибо случившееся с нами наложило на всех страх трусости»748. С бóльшим хладнокровием отнесся к своей участи Киррский епископ, сознававший и признававший, что страдания за веру всегда были неизбежным уделом истинных последователей Христовых. «Я, – писал он патрицию Анатолию749, – с радостью принял решение (о заклю­чении в Кирр), как содействующее приобретению благ. Во-первых: я получил теперь весьма желанное спокойствие; потом: надеюсь, что будут изглажены пятна моих прегрешений, по причине умышленной против нас несправедливости врагов». Однакоже, нельзя было оставаться при одном убеждении в своей правоте, а необходимо было доказать это и другим. В какой бы степени невероятно ни было обвинение, во всяком случае оно было санкционировано авторитетом Августа Феодосия и получало вид полной законности. А тогда не только сам Феодорит оказывался еретиком в глазах темного народа, но даже могло пострадать и учение веры, ибо оно связывалось с заподозренною личностью и вместе с нею подверга­лось сильному сомнению со стороны соответствия апостольской проповеди. По его соображениям, «людям несправедливым это могло давать повод к дерзостям и неповиновению его увещаниям»750, что естественно роняло его пастырское значение. Помимо того, Киррский епископ нимало не коле­бался в предположении, что император действовал здесь не по собствен­ной инициативе и что возобновляющие заблуждение Маркиона, Валентина, Манеса и прочих докетов постарались «обмануть царский слух», по его меткому выражению751. Уступить партии монофизитствующих и погрузиться в молчание значило показать немощь внутреннего раскаяния и тем открыть свободный простор для пропаганды монофизитствующпх, укрывавшихся под эгидою царских декретов. Не в характере Феодорита было трепе­тать пред опасностью, откуда бы она ни выходила; он умел прямо смотреть на врага, – особенно когда находил, что его «благоразумие» мо­жет послужить соблазном для многих, как было в настоящий раз. Подобные условия были слишком благоприятны для противников, и Кирр­ский епископ не мог не позаботиться о понижении их злостной радости. При том же, на первых порах он не был уверен, что вся печальная история не была устроена без ведома императора, хотя и от его имени, что он выражал желанием иметь точные разъяснения. В этих видах он обращается к некоторым влиятельным лицам и раскрывает пред ними гнусность и лживость клеветников, прося представить дело в над­лежащем свете в высших правительственных сферах. Говоря лично о себе, Феодорит главным образом выдвигает общий интерес всех верующих и пасомых, – и это ясно свидетельствует, как искренно и само­отверженно болело его сердце скорбями других. Так, патрицию Анатолию, бывшему некогда консулом752, Феодорит подробно сообщает о своем удалении из Антиохии и потом продолжает753: «я знаю за собой много грехов за исключением только того, чтобы в чем-нибудь по­грешил относительно Церкви Божией или общего благоповедения. Пишу это не потому, чтобы мне было неприятно пребывание в Кирре: ибо, говоря правду, я считаю его лучшим всякого другого славного города, поелику он дан мне Богом в удел. Но мне кажется тягостным подчиняться принуждению, а не свободному произволению... Вот почему я прошу ваше величие известить меня, было ли приказано что-либо подобное, – и, если это действительно грамота победоносного императора, – то научить его благочестие – не верить на-слово клеветникам и не склонять слух на одни обвинения, но потребовать доказательств в пользу обвинения. Ведь свидетельства дел достаточно, чтобы убедить его благо­честие, насколько ложно все, что говорится против нас. Когда мы трево­жили его ясность (τὴν αὐτοῦ γαληνότητα) о каком-либо деле или обре­меняли великих архонтов и тамошних многих и славных владетелей?... Если же некоторые негодуют на нас за то, что мы оплакиваем разру­шение (τήν κατάλυσιν) Финикийских церквей, то пусть верит твое ве­личие, что мы не могли не скорбеть, видя, что рог иудеев поднимается и что христиане – в сетовании и плаче, хотя бы нас послали на самые крайние пределы земли. Точно также мы не можем не сражаться за апо­стольские догматы, ибо помним апостольское изречение:повиноватися по­добает Богови паче, нежели человеком(Деян. V, 29)». В таком же тоне составлено и письмо к префекту Евтрехию, которого Феодорит упрекает за нерадение о благе церковном и которому высказывает свое удивление, почему он не дал знать о замыслах монофизитствующей партии. «Конечно, – говорит Киррский епископ754, – трудно разрушить их тому, кто не может изобличить ложь, но ведь простое извещение об этом требовало не могущества, а только расположения. Мы же надеялись, что ваше великолепие, будучи призвано в царствующий город и получивши высокий трон префекта, утишит церковную бурю. Вместо того мы испы­тали такие смятения, каких не видели в начале разногласия: ибо церкви Финикийские в скорби. – в скорби и церкви Палестинские, как сообщают все и как показывают грамоты боголюбезнейших епископов. Стенают все находящиеся у нас святые и плачет все благочестивейшее собрание, – и ожидавшие прекращения прежних неурядиц получили новые. Вот и мы заключены в пределах Кирра,если только вернопереданное нам пред­писание... Предоставившие оба уха клеветникам и не оставившие для нас ни одного из них – явно несправедливы; ведь и человекоубийцам и по­хитителям чужих лож дается защита, и приговор и наказание произно­сится не прежде, как те, в их присутствии, будут изобличены или сознаются, что обвинение справедливо. Архиерей же, – епископствовавший двадцать пять лет и до того времени живший в монастыре, никогда не тревоживший суда, ни разу не обвиненный кем-либо, – сделался игрушкою клеветы и, не в пример гробокопателям, не удостаивается быть расспрошенным, справедливы ли обвинения. Но если они поступили несправедливо, я не чувствую себя обиженным и приготовился еще к большим неприятностям... Меня страшит единственно божественный суд. Однако я прошу, чтобы и они (мои обвинители) получили снисхождение. Пусть знают устроившие это, что, еслибы мне пришлось уйти даже на крайние пределы вселенной, – и тогда Бог всяческих не попустит усилиться нечестивым догматам, но своим мановением погубит вводящих гнусные учения». До сих пор Феодорит мало касался императорского приказа относительно себя, ограни­чиваясь одним указанием на него. Гораздо подробнее он разбирает это определение в послании к консулу (консулярию) Ному, которого он, имел случай видеть лично. «Меня, – говорит он755, – не спросили, собираю ли я соборы или нет, для чего собираю, и какой происходит отсюда вред для церковных или общественных дел, но подобно тяжкому преступнику мне запретили вход в другие города. Даже лучше того; всякий город открыт всем остальным людям: и единомышленникам Ария и Евномия, и Манихеям, и Маркионитам, и зараженным Валентианством и Монтанизмом, и, само собою разумеется, язычникам и иудеям; а мне, сражав­шемуся за евангельские догматы, закрыть всякий город. Но может быть некоторые скажут, что мы мыслим противное (правой вере)?! В таком случае пусть будет собор, пусть предстанут обвинители из среды боголюбезнейших епископов и воспитанные в божественном из высших государственных и должностных лиц; пусть позволят нам сказать, что мы думаем, и пусть судьи провозгласят, насколько наше разумение согласно с апостольским учением. Впрочем, я написал это не потому, чтобы желал видеть величайший город или стремился перейти в другой, ибо на самом деле я больше люблю тишину желающих созидать Церковь в монашеском состоянии. Пусть знает твое величие, что ни при блажен­нейшем и пребывающем теперь во святых Феодоте, ни при блаженной памяти Иоанне, ни при святейшем епископе господине Домне я никогда не ходил в Антиохию добровольно, но являлся туда после пяти – или шестикратного приглашения, и то неохотно. Я делал это по убеждению, что должен повиноваться церковным канонам, которые объявляют виновным всякого приглашенного, но неявившегося на собор». В заключение Феодорит просит Нома избавить «Восток» от гибельных смятений, обещая ему со­ответственную награду от Бога.

Теперь мы можем составить себе более правильное понятие о том, имело ли фактическое основание возведенное на Киррского епископа обви­нение. Он не отрицает своих тесных связей с Антиохийскими пасты­рями и иногда прямо утверждает, что привык часто бывать в Антиохи756. Феодорит не оспаривает и того пункта, что он устраивал собрания и присутствовал на них; он вносит по этому предмету лишь одно огра­ничение, что поступал здесь сообразно церковным правилам и не мог действовать иначе, не желая быть призванным к ответу за непо­слушание. Таким образом, самым невинным фактам намеренно было придано фальшивое толкование злыми советниками царя, столь неравнодуш­ными к апостольским подвигам доблестного пастыря Киррского. Что императорский приказ вышел из монофизитских кругов, – это истина вполне несомненная. Мы знаем, что и на разбойничьем соборе покорные слуги Диоскора старались навязать Феодориту низкую роль возмутителя ве­рующих. «Он, – показывал тогда пресвитер Кириак757, – неопустительно собирает единомышленников, которых укрепляет в нечестии своими сочинениями, противопоставляя законоположникам – святым отцам новые и скверные изречения».

Феодорит не мог пребывать в неведении, какая широкая интрига скрывается за кратким предписанием императора, но не хотел бороться с врагами одинаковым оружием. С достоинством человека, нравствен­ный образ которого не может пострадать от лживых наветов злобы и клеветы, он довольствовался «свидетельством самых дел», спокой­ным изложением событий. Волны грязных страстей были бессильны по­колебать гранитную скалу и разбивались в мелкие брызги, не преломляя лучей солнечных в цветную радугу. Феодорит был мало доступен тревожным скорбям мира, считая все козни запостав паучинный(Иса. LIX, 5)758, и сожалел лишь о том, что нарушалось нормальное течение церковной жизни. Все его усилия сводились теперь к одной цели – водво­рить покой, хотя бы для этого нужно было пожертвовать собой. Мы видели уже, как много заботился он о Финикии; точно также, при нередких сношениях с Константинополем, он не упускал возможности защитить Иринея и, смотря но качеству доходивших оттуда сведений, продолжал руководить нерешительным Домном. Так, вероятно вскоре по своем удалении в Кирр, он получил известие, что Тирский митрополит мо­жет удержаться на своей кафедре, и тотчас же посоветовал Антиохий­скому епископу, что следует предпринять. «И ныне, владыко, – писал он Домну759, – предстоит одно из двух: или оскорбить Бога и престу­пить совесть, или подпасть несправедливым постановлениям людей. Мне кажется, что благочестивейший император об этом ничего не знает. Ибо что мешало ему написать и повелеть, чтобы была хиротония, если это ему действительно было угодно? Зачем они угрожают и запугивают издали, но грамот с ясным приказанием такого рода не присылают? Одно из двух: или благочестивейший император не согласился писать, или они делают это с тем, чтобы мы нарушили закон, а они потом могли потребовать суда над нами за преступление закона. Ведь у нас есть уже пример блаженного Принципия: в этом случае было так, что письменно приказавшие потребовали суда над теми, кто повиновался). В виду подобных опытов прошлого Феодорит внушает своему адресату осторожность, чтобы он не попал в коварно расставленную ловушку. И из своего заключения Феодорит продолжал руководить Домном, хотя строго хранил царское слово, и ради соблюдения его не участвовал в хиротониях своего округа; он даже высказывал желание «поселиться в каком-нибудь отдаленном местечке, чтобы провести там остаток дней»760. Как кажется, его дух господствовал и на соборе по рассле­дованию доноса Озроинских клириков. По крайней мере, ему было доло­жено, что дело передано на рассмотрение Ивы и Симеона Амидского761. Просителям было оказано всякое снисхождение, но они отплатили Феодориту за его благосклонность самою черною неблагодарностью. Отправившись в Константинополь плакаться на обиды со стороны своего начальника, Эдесские пресвитеры сошлись здесь с господствующей партией и стали агитировать против своего благожелателя762. Они разглашали в столице заведомую неправду относительно всех «Восточных» и особенно позорили Киррского епископа763. Узнав об этом от своих друзей, Феодорит спешит разоблачить происки бесчувственных Озроинцев и, между прочим, патрицию Анатолию пишет764: «я скорблю, когда необузданнейшие уста распростра­няют лживые речи: ибо чем были обижены нами обвинители боголюбезнейшего епископа Ивы, что воспользовались против нас столь лживыми речами? Во-первых: я не был в числе судей, потому что, по царскому приказу, жил в Кирре. Потом: как я слышал от многих, они не­годовали на наше отсутствие... Справедливо ли одних и тех же лиц обвинять и в жестокости и в человеколюбии? Я вынужден написать это, прочитав письма вашего величия и узнавши из них, что из-за этого было великое движение против меня, сосланного, ведущего молчание и несходящегося с боголюбезнейшими епископами епархии... Впрочем, я не думаю, чтобы Эдессцы по своей воле составили против меня такую кле­вету, но полагаю, что они были научены сделать это против нас неко­торыми тамошними (находящимися в Константинополе) любителями истины».

Враги Феодорита, – недовольные тем, что им не удалось вполне «обма­нуть царский слух»765, – продолжали чернить его пред власть имущими, но сам он нимало не терял бодрости и подкреплял других своим пастырским словом. И удрученная горем вдова, и преклонный старец, и борцы за веру: все находят в нем энергичного помощника и мудрого утешителя. Удерживаемый дома «узами», он письменно возбуждает других к самообладанию при различных несчастиях и с горячим сочувствием призывает Александру и Епифанию766к твердости, по случаю смерти их мужей. В другом случае Феодорит вызывает Иовия па ревность – подра­жать в защите правой веры Аврааму и Моисею767, а надломленного го­дами пресвитера Кандида побуждает к новым подвигам, говоря768: «да явятся помощники твоей слабости, как некогда Ор и Аарон поддержи­вали законодателя (Исх. XVII, 12), чтобы ты ниспроверг Амалика и спас Израиля». Магна Антонина, бывшего подобным маяку для ночных пловцов, Феодорит просит «не покидать состязаний за божественные догматы и презирать противников, как легко уловимых (ибо что может быть слабее лишенных истины?), и уповать на Того, Кто сказал:не оставлю тебе, ниже презрю тя(Иис. Нав. I, 5) и:се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века(Mф. XXVIII, 20). Помогайте мне, – заключает автор769, – своими молитвами, чтобы я с дерзновением мог присовокупить:Господь мне помощник, и не убоюся, что сотворит мне человек(Пс. CXVII, 7. 6)».

Такое же наставление хранить в целости отеческое наследие – выска­зывает Киррский пастырь и в других письмах, напр. эконому Евлогию770, и пресвитерам Феодоту771и Акакию772, указывая правильный образ по­ведения в тяжелых обстоятельствах. «Владыка и Правитель, – убеждает он некоего Панхария773, – всегда показывает чрез треволнения особенную Свою мудрость и силу; ибо Он внезапно запрещает ветрам и произво­дит тишину, что он сделал на лодке Апостолов (Мф. VIII, 26). Но когда мы знаем такую мощь Спасителя и Владыки нашего и видим многие другие Его попечения, – то, если что и противное случится, мы будем бла­годарить и принимать это, как божественный дар. Мы научены пренебре­гать настоящими благами и ожидать будущих».

Однако не все остались верными дружбе с Феодоритом и многие по­кривили душой по страху пред могущественными врагами его, не желая, своею защитой опального пастыря, уронить себя во мнении господствующей партии. Таков был, между прочим, епископ Василий (Селевкийский), не проявивший достаточно энергии в опровержении несправедливых наветов. Феодорит не преминул дать ему некоторые увещания. «Нет ничего не­обыкновенного в том, – говорил он по этому случаю774, – что незнающие нас молчаливо слушают, когда нас поносят, но едвали кто-нибудь, зная о вашей любви к нам, поверил бы, что твоя святость не изобли­чает во лжи поносящих, или делает это крайне сдержанно и совсем не горячо. Это вовсе не значит, что дружбу должно предпочитать истине, а лишь то, что и у дружбы должно быть свидетельство истины. Ибо твое благочестие часто слышало нас говорящих в церквах и, когда в дру­гих собраниях мы произносили догматические речи, внимало сказанному нами. Мне неизвестно, чтобы твое благочестие было когда-либо недовольно нами за то, что я пользовался неправыми догматами. Итак, что же про­исходит в настоящее время? Что же ты, любезнейший человек, не под­вигнешь языка своего против лжи, но презираешь и подвергающегося кле­вете друга и гонимую истину? Если ты пренебрегаешь мною, как бедным и незначительным, – считаю нужным напомнить ясно выраженную заповедь Господа:блюдите, да не презрите единаго от малых сих, верующих в Мя: аминь глаголю вам: яко ангели их на небесех выну видят лице Отца Моего небеснаго(Мф. XVIII, 10.6). Если же твоему боголюбию велит молчать могущество обвинителей наших, то должно напомнить другой закон:не обинися лица сильнаго(Сир. IV, 31).Праведный суд судите(Ин. VII, 24).Да не будеше со многими на злобу(Исх. XXIII, 2). И:смежаяй очи, да не узрит неправды, и отягчаваяй уши, да не услышит суда крове(Пса. XXXIII, 15)».

В то время, как из своего уединения Феодорит вел обширную корреспонденцию, события шли своим порядком и мало могли радовать заточника. Старания его в пользу Иринея не имели успеха, – и из Константинополя, вероятно, уведомили Домна, что ему следует не рассуж­дать, а исполнять. 9-го сентября (элула) 448 года на Тирскую митрополию был возведен пресвитер Фотий775. Монофизитствующие видимо торжество­вали, тем более, что на принесенную Евтихием жалобу против пред­стоятеля «нового Рима» папа Лев ответил покровительственным посла­нием от 1-го июня776. Все было на стороне еретиков, – и они уже строили новые планы касательно истребления несторианства, приютившегося на «Востоке». Но в ноябре месяце случилось неожиданное событие, встрево­жившее мирный покой ликующих победителей. Евсевий, епископ Дорилейский, принадлежавший к митрополии Синнадской, подал Флавиану формальный донос на архимандрита Евтихия, обвиняя его в аполлинаризме. В сто­лице открылся собор (σύνοδος ἐνδημοῦσα) для рассмотрения этого дела. Нам нет нужды излагать в подробности ход заседаний; для нашей цели достаточно сказать, что Феодорит мог быть вполне доволен при­нятым там решением христолотческого вопроса, подтверждавшим его православные убеждения. Провозглашая апостольскую веру, Флавиан посту­пал так, что некоторые ученые склонны думать, будто он руководство­вался здесь «Эранистом », как программой777. Хотя столь тесная связь между литературными трудами Киррского пастыря и процессом относительно Евтихия и недоказана, – однакоже несомненно, что Константинопольский владыка строго держался формул Антиохийской догматики в противовес подсудимому, выставлявшему себя последователем св. Кирилла. Упрямый архимандрит чувствовал, что он не встретит на «Востоке» ни малей­шего одобрения своим действиям или своим воззрениям: вероятно, он знал о письме Домна к Феодосию и потому именно апеллировал к предстоятелям Римскому, Александрийскому, Иерусалимскому и Фессалоникско­му, не упоминая о пастыре Антиохийском778. Апелляция не имела успеха: Евтихий был «отчужден от всякой священнической службы, лишен общения и начальства над монастырем»779. Феодорит с напряженным вниманием следил за тем, что происходило в столице империи, и был несказанно обрадован приговором Константинопольского собора. «Сам Господь, – свидетельствовал он тогда Евсевию Анкирскому780, – приник с небес, изобличил тех, которые сплетали на нас клевету, и обнару­жил нечестивое мудрование их».

Событие это было ярким лучом в темном царстве лжи и интриг, и Киррский епископ более всех других оценил его важность. В его глазах это равнялось указанию, что Бог не покинул народ свой и снова выведет его на путь мира. Поэтому, лишь только были получены обстоятельные сведения о результатах процесса, Феодорит отправляет восторженное послание к Флавиану. «Творец и Правитель всяческих, – пишет он преемнику Прокла781, – явил тебя блестящим светильником вселенной и глубокую ночь превратил в ясный полдень. Как сигнальный огонь в гаванях показывает ночным пловцам вход в них, так и луч твоей святости оказался великим утешением для борющихся за благочестие, показал свет апостольской веры, знавших наполнил ра­достью, а незнающих избавил от подводных скал. Я же особенно восхваляю Подателя благ, нашедши благородного борца, препобеждающего страх пред людьми страхом божественным, с готовностью подвергаю­щегося опасностям за евангельские догматы и охотно принимающего апо­стольские подвиги. Посему ныне всякий язык побуждается к восхвалению твоей святости: чистоте твоей веры удивляются не одни питомцы благочестия, но даже и враги истины сильно восхваляют твое мужество, ибо ложь не­избежно уступает пред сиянием истины». Флавиан, конечно, желал иметь в числе союзников столь мужественного и образованного пастыря и потому, замедлив сообщением соборных актов в Рим782, поспешил послать их Феодориту и Домну. Нам неизвестно в точности, как, поступал теперь епископ Киррский, но несомненно, что он с обычною ему энергией призывал других к согласию с постановлениями относительно Евтихия. По крайней мере, монофизитствующие были крайне озлоблены его деятельностью в этом направлении и приписывали ему всевозможные бедствия в христианском мире. Так, завинив его в покровительстве Иринею, пресвитер Кириак восклицал783: «что последовало за сим, – мы не будем говорить, ибо это ясно дают знать самые дела; потрясение в церквах, смятение в стадах, поношение вас, святые отцы, ниспро­вержение вселенной: – вот чего пришлось бояться,когда нечестивый Флавиан препроводил то, что от пытался совершить в Константинополе, обоим этим друзьям(своим)на Востоке(Феодориту и Домну),а чрез них и ко всем нашим противникам». Очевидно, Киррский пастырь не ограничивался одним сочувствием предстоятелю сто­лицы, но и помогал ему в разоблачении еретических замыслов.

Осуждение Евтихия подняло дух угнетенных поборников апостольской веры. Под впечатлением столь радостной вести в Антиохии задумано было снарядить в столицу особую депутацию, которая должна была окончательно поразить клеветников и убедить всех в догматической непогрешимости мнимых несториан784. Это было зимой 448 года и, кажется, вскоре после Константинопольского собора785. Члены посольства взяли на себя обязанность доставить несколько писем Феодорита к разным влиятель­ным лицам, на помощь которых он рассчитывал. Таковы были: па­триции – Анатолий (epist. 92), Сенаторий (epist. 93) и Ном (cpist. 96), префекты – Протоген (epist. 94) и Антиох (epist. 95), комиты – Спораций (epist. 97) и Аполлоний (epist. 103), антиграф Клавдиан (epist. 99), епископы – Флавиан (epist. 104) и Евсевий Анкирский (epist. 109), эко­ном Авраам (epist. 106). Два письма адресованы женщинам: Александре (epist. 100) и Целерине (epist. 101). Вероятно, это были важные дамы, интересовавшиеся богословскими вопросами и имевшие хорошие связи в высших сферах столичного общества: их слово могло быть не бесполезно. Одна из них причисляется к диакониссам, я это звание было тогда весьма почетным, благодаря покровительству августы Пульхерии.

Рассматривая эту серию писем со стороны содержания, мы находим, что в них везде на первом плане полагается просьба об умиротворении церквей. Что касается лично себя, то Феодорит заявляет, что, по до­стижении этой цели, он «будет проводить жизнь в благодушии, ожидая суда божественного и надеясь на то правильное и справедливое решение»786. Что приговор императора был ничем не мотивирован, – это было из­вестно доброжелателям Киррского пастыря, и потому он ограничивается простым указанием на это, прибавляя, что если его враги «хотят обви­нять по закону, – им следует изобличить присутствующих, а не клеве­тать на отсутствующих»787. Более внимания обращается на догматику, так как, по мнению Феодорита788, «замышлявшие против него много составляли чрез него и против апостольской веры».

Вообще Киррский епископ старался собирать вокруг себя честных личностей, дороживших апостольскою истиной. Впрочем, не все одинаково благосклонно откликались на зов страдальца за правду и проходили его обращения холодным молчанием. Патриций Ном, – субъект далеко не вы­соких нравственных качеств789, – не отвечал, напр., на два письма Фео­дорита, почему последний должен был напомнить ему о великодушии, которое одобрял и старец Гомер, утверждая:φιλοφροσύνη ἀμείνων(Iliad. IX, 256)790. Подобным образом поступали не одни светские лица и чинов­ники, но и пастыри. Мы знаем, что Феодорит принужден был указать Домну Апамийскому, что Апостол прямо заповедует радоваться с радую­щимися и плакать с плачущими (Рим. XII, 15)791. Еще хуже сделал Евстафий Виритский, употребивший во зло доверие Киррского предстоятеля, который с упреком замечал ему: «я хладнокровно принял обвинение, хотя легко мог бы опровергнуть донос, ибо писал не трижды только, но и четырежды. Я подозреваю одно из двух: или те, которые должны были передать те письма, действовали из-за воздаяния, или твое благочестие, стремясь к большему, по получении их составило обвинение в небреже­нии. Меня же обвинение ничуть не удручает, ибо оно показывает горячую любовь ко мне. Посему, – иронически советует Феодорит792, – продолжай пользоваться этим искусством, не переставай обвинять и доставлять нам проистекающее отсюда удовольствие».

Достигла ли депутация «Восточных» желанной цели, – этого мы не знаем, потому что о судьбе ее нам ничего неизвестно. Можно только догадываться, что на одну минуту успех поласкал Антиохийских легатов. Это и вероятно. Пораженные на Константинопольском соборе монофизиты не успели скоро оправиться от нанесенного удара. Православные взяли верх, и их первая удача, по-видимому, обещала хорошую перемену в общем направлении церковной жизни. Но крайней мере, Тиро-Виритско-Тирская комиссия, в феврале 449 года разбиравшая, по поручению импе­ратора, жалобу Эдесских пресвитеров, покончила дело миром, – и сами судьи старались устранить недоразумения между спорившими сторонами. Мо­жет быть, теперь же и Феодорит был уведомлен о надеждах на луч­шее будущее, как мы догадываемся по посланию его к комиту Спорацию, письма коего утешили опального, а радость его еще возвысил монах Иамвлих рассказами о горячем расположении сановника к Киррскому епи­скопу и защите его «господином Патрицием». За это Феодорит приносит им благословение апостола Павла Онисифору:да даст милость Господь дому вашему, яко многажды мя упокои, и вериг моих не постыдеся(2Тим. I, 16)793. Но для Феодорита этого было мало; несправедливо опозоренный, он требует формального оправдания и ходатайствует об этом чрез патрициев Тавра (epist. 88) и Флоренция (epist. 89), пре­фекта Евтрехия (epist. 91) и военачальника Лупицина (epist. 90). Послед­нему он заявлял: «если же кто-нибудь утверждает, что мы мыслим несколько иначе (неправославно), – тот пусть обвиняет нас в нашем присутствии, а не клевещет на отсутствующих. Справедливость требует, чтобы и преследуемому дано было слово и предоставлена возможность за­щищаться, дабы судьи могли чрез это произнести решение, согласное с законами. Прошу твое великолепие посодействовать, чтобы я мог восполь­зоваться этим»794.

В этом желании Феодорит сошелся со своими противниками. Евтихий чувствовал себя слишком сильным, чтобы сдаться так легко и скоро. В благосклонности Диоскора он быль уверен795, папа Лев в начале 449 года склонен был подозревать Флавиана в пристрастии796, ковар­ные, но всемогущие советники Феодосия твердили ему, что вера погибает и что необходимо ниспровергнуть еретиков. Под влиянием таких вну­шений, 30-го марта император обнародовал эдикт о созвании вселенского собора в Эфесе на 1-ое августа. Чтобы ни предполагали поборники пра­вославия, – едвали столь страшный указ носился в голове кого-либо из них, хотя бы в виде самой печальной возможности. Диоскор был на­значен первенствующим797, и его деспотическому фанатизму было предо­ставлено право составлять догматические определения и распоряжаться жизнью и смертью непримиримейших его врагов. О Феодорите позаботились больше всех и закрыли ему все пути к оправданию, устранив его от всякого участия в заседаниях. «Епископу Киррскому, – значилось в эдикте798, – мы повелеваем не прежде придти на святой собор, как когда угодно будет всему святому собору, чтобы и он присутствовал на этом свя­том соборе. Если же возникнет касательно его какое-либо разногласие, то мы повелеваем без него собраться святому собору». Такое позволение отзывалось весьма неблагородною насмешкой, поскольку было решительно немыслимо, чтобы клевреты Диоскора могли сознать нужду в совете и ру­ководстве Феодорита. Впрочем, это обстоятельство избавило Киррского па­стыря от горькой участи Флавиана, и Лев Римский более справедливо должен был бы поздравить его с этим, как он приветствовал Ана­стасия Фессалоникскаго799. Во всяком случае Феодорит всегда был го­тов пострадать за правду и усиливался добиться отмены запрещения800. Его настойчивость привела только к тому, что 6-го августа император снова подтвердил прежнее определение, окончательно «удаляя его – потому, что он дерзнул, излагать противное тому, что написал о вере блаженной памяти Кирилл»801.

Естественно, что, когда характер и цель будущего собора обрисовались вполне ясно, православные пастыри не желали его открытия, хотя и по разным причинам. Папа, убедившийся потом в заблуждении Евтихия, считал дело не заслуживающим соборного исследования802. Флавиан и Феодорит не предвидели никакого добра, ибо были несомненные знамения грядущих зол. В апреле месяце актыσύνοδος ἐνδημοῦσαбыли под­вергнуты пересмотру по подозрению в подлоге, а Константинопольский ар­хиепископ испытал жестокое унижение, быв обязан дать исповедание веры, как человек несторианствующий. Главными судьями на новом со­боре подле Диоскора, в виде особой комиссии, назначались люди далеко неблагонадежные: Ювеналий Иерусалимский и Фалассий Кесарие-Каппадокийский, по своему непостоянству, много напоминали собою трости, ветром колеб­лемые, Василий Селевкийский и Евстафий Виритский обладали чересчур гибкою совестью, Евсевий Анкирский также был способен забывать гонимых приятелей803. Наконец, невежественный «разбойник», монах Варсума (Бар Саумо), был приглашен помогать Диоскору804.

Феодорит собирал всю твердость духа, чтобы достойно встретить но­вые бедствия для Церкви и для себя лично; свои опасения и чувства по этому поводу он высказал в нескольких посланиях. Так адвокату Евсевию он писал805: «распространяющие этот величайший слух думали совершенно огорчить нас им, считая его самым худшим вестником. Но мы, по божественной благости, и слух этот с радостью приняли и испытания ждем с готовностью: всякая скорбь, постигающая меня ради божественных догматов, для меня в высшей степени любезна».

В таком подавленном настроении Феодорит находил единственное утешение в «спасительных праздниках»806, но не всегда мог препобеждать печаль, обладая «человеческою, а не адамантовою природой»807. «Буря церквей, – говорил он808, – не позволяет наслаждаться чистою радостью. Ибо если в страдании одного члена участвует все тело, то как не сте­нать, когда расстроено все тело? Нашу печаль увеличивает еще то обсто­ятельство, что мы считаем это началом совершенного отпадения. Итак: пусть молит твое благочестие, чтобы мы сподобились божественной помощи, дабы иметь силупротивитися в день тот(Еф. VI, 13), по слову Апостола». «Как кажется, мы не дождемся ничего хорошего», – заявлял Феодорит Иринею, получив от своего митрополита пригласительную гра­моту и препровождая список ее адресату, чтобы тот понял верность выражения поэта: «беда за бедой восставала» (Iliad. XVI, 111)809. «И ныне знай, владыко, – продолжает он, – что жду смерти. Думаю, что она близка: в этом убеждают направленные против нас козни»810.

Предвидя такие несчастия, Киррский епископ однако не падает ду­хом и заботится о мерах предосторожности. Домн уже потерял всякое самообладание и искал опоры в своем незаменимом и неизменном со­ветнике, который постоянно поддерживал его на высоте призвания. Фео­дорит шлет своему Антиохийскому другу обширное послание с наставле­ниями, как ему следует вести себя в Эфесе. Здесь весьма характерно для личности Киррского пастыря то, что он совершенно умалчивает о себе и ограничивается одними указаниями касательно охранения веры. Так мог поступать только искренний ревнитель православия. «Мы было надея­лись, – отвечал Феодорит Домну811, – что смутное состояние кончилось, поелику некоторые извещали нас, что неудовольствие победоносного царя прошло и что он примирился с боголюбезнейшим епископом (т. е. Флавианом Константинопольским), что уже отложено приглашение на собор и церквам возвращен мир. Но нынешнее письмо твоей святости сильно опечалило нас. Нельзя ожидать ничего доброго от провозглашаемого со­бора, если только человеколюбивый Господь, по обычному своему попечению, не разрушит козни возмущающих демонов. Ведь и на великом соборе (разумею собиравшийся в Никее) вместе с православными подали свои голоса и приверженцы Ария и подписались под изложением веры апостоль­ской, но потом продолжали нападать на истину, пока не растерзали тела Церкви... Видя это и предвидя подобное, моя несчастная душа скорбит и стенает. Ибо предстоятели других диоцезов не знают заключенного в двенадцати главах яда, но, обращая внимание на славу писавшего их, не подозревают ничего гибельного, – и я думаю, что занявший его трон сде­лает все, чтобы подтвердить их и на втором соборе. Властно (ἐξ ἐπιτάγματος) писавший недавно тоже и анафематствовавший нежелавших оста­ваться при них чего не сделает, председательствуя на соборе?812. Да будет ведомо тебе, владыко, что никто из разумеющих содержащуюся в них (главах) ересь не допустит принять их, хотя бы они решили это дважды... Ведь и сам блаженный Кирилл в письме к Акакию по­казал цель этих глав, сказав, что они написаны против новшества того (Нестория) и что, по заключении мира, он постарается объясниться813. Следовательно: даже и защита подтверждает обвинение. Я послал список всего, писанного им во время соглашения, дабы ты знал, что он (Ки­рилл) не делал об них (главах) никакого упоминания и что отправ­ляющимся на собор нужно взять с собою писанное тогда и ясно сказать там, что произвело разногласие и в чем было примирено различествующее. Призванным к борьбе за благочестие нужно употребить весь труд и обра­титься к помощи Божией, чтобы в целости сохранить достояние, оставлен­ное нам предками нашими. И из благолюбезнейших епископов твоей святости следует выбрать единомышленников, а из благоговейнейших клириков – имеющих ревность о благочестии, чтобы не быть принужден­ным совершить что-либо неугодное Богу всяческих или, чтобы оставшись одиноким, не быть легко уловленным врагами. Это вера, – я умоляю, – в которой мы имеем надежду на спасение, и потому нужно употребить всякое усердие, чтобы в нее не было внесено чего-нибудь нечистого и чтобы апостольское учение не было повреждено. Находясь вдали, стенающий и плачущий, я пишу это и молю общего Владыку рассеять это мрачное облако и подать нам чистую радость».

«Убиение» Феодорита было близко: 8-го августа 449 года в Эфесской церкви Пресв. Марии, где некогда заседал Кирилл, открылось разбойническое сборище, приглашенное императором для того, чтобы рассудить «некото­рых из восточных епископов, зараженных нечестием Нестория»814, «извергнуть их из святых церквей и исторгнуть весь дьявольский ко­рень»815. Все собравшиеся были проникнуты сознанием важности столь великой задачи816и с усердием, достойным лучшего дела, работали над ее выполнением. Отряды солдат и толпы буйных монахов, под предво­дительством Варсумы, и грубых параволанов терроризовали весь Эфес. Во главе всех стоял Диоскор, раболепно провозглашенный «единственным во всем мире»817и признанный «венцем всего собора»818, учрежденного «по действию диявольскому», согласно выражению Юстиниана819. Понятно, какой дух царил между членами этого сонмища, когда всякое честное заявление считалось здесь за бунт.

При таких условиях состоялся суд над престарелым епископом Киррским820или в понедельник, 22-го августа, или же на другой день821. Прежде всех выступил со своим пасквилем пресвитер Пелагий, кото­рого Феодорит пытался обратить на путь истины, – и Ювеналий Иерусалим­ский приказал низкому клеветнику прочитать свое кляузное прошение822. Никто даже и не подумал пригласить обвиняемого, так как в 449 году каноны считались необязательными.

Вот что было доложено мнимо-вселенскому собору:

1). Феодорит, вместе с Дойном, заставил Пелагия молчать против его воли и обязал ни публично, ни частным образом (на дому) не рас­суждать и не учить ищущих назидания823.

2). Мотив к этому был тот, что Феодорит держался несторианских, грубо-диофизитских воззрений на соединение естеств в лице Христа Спа­сителя. Посему он сильно боялся всякого, кто зорко следил за пробуж­дением ереси и был в состоянии обличить нечестие. Ему, очевидно, хо­телось удалить всех подобных людей, чтобы исказить предание отцов и уловить в свои сети сердца и умы простецов. Потомок Диодора и Фео­дора, он держался несторианского безумия и, предоставляя единомышленни­кам свободу слова, лишал противников этого драгоценного права824.

3). Свидетельством этого, – коварно замечал Пелагий, – служит тот факт, что он не опубликовал писем Александрийской церкви и главы настоящего собора, – писем, в которых обсуждались предметы веры, хотя вручившие их требовали, чтобы эти послания были объявлены в церков­ных собраниях825.

4). Вопреки ясному соборному правилу: «никто да не дерзает, кроме веры святых и блаженных отцов, писать, пли излагать, или состав­лять»826– Феодорит и Домн заставили его подписать новый символ и оклеветали некоторых из его знакомых827.

5). Киррский пастырь занимался истолкованием сочинений Платона, Ари­стотеля и врачей, а Свящ. Писанием совершенно пренебрегал828.

«Вы, – заканчивает Пелагий829, – в своем множестве составляя сонм пастырей и святой хор (армию пастырей и священный отряд), – вы при­званы на войну с двумя этими врагами и с небольшим числом сторонников, которых они успели приобресть себе. Сожгите тех, кто дер­знул примешать к пламенным языкам Духа Святаго, нисшедшим с неба, чуждые и ложные огни! Да, сожгите тех, кои сохраняют учение Нестория!»

Молчаливое согласие сопровождало эту далеко нездравомысленную речь, хотя достаточно было самой малой капли критической добросовестности, что­бы распутать это слишком неискусное хитросплетение. Важнейший пункт обвинительного акта остался совершенно недоказанным, так как не приведено ни одного аргумента в подтверждение еретичества Феодорита. Голо­словные ссылки на интеллектуальную солидарность его с Диодором и Фео­дором830могли иметь значение только для крайне пристрастных умов, а тщетная попытка подвести Киррского епископа под анафему церковных канонов показывают лишь умственную несостоятельность обвинителя и стремление бессильной ярости представить белое черным. Однако же возра­жений не последовало, и Диоскор велел продолжать чтение сделанных Пелагием извлечений из различных произведений Феодорита. Нотарий Иоанн предложил теперь вниманию отцов его послание к монахам, – послание, замечательнейшее между замечательными по своей догматической точности и во многих местах чуть не буквально совпадающее с «томосом» Льва Великого. Феодорит целиком приводит здесь Антиохийское исповедание и обстоятельно раскрывает его смысл на основании библейских текстов831. «Мы, – рассуждает Киррскиии пастырь832, – исповедуем Господа нашего Иисуса Христа истинным Богом и истинным человеком, не на два лица разделяя единого, но веруем, что неслиянно соединились два естества... Мы утверждаем, что все человеческое Господа Христа, то есть: голод, жажда, утомление, сон, боязнь, пот, молитва, неведение и подобное сему, принадлежит нашему начатку, восприняв который Бог Слово соединил его с Собою, совершая наше спасение. Но мы веруем также, что хожде­ние хромых, воскрешение мертвых, источники хлебов, превращение воды в вино и все другие чудотворения суть дела божественной силы. Посему я утверждаю, что сам Господь Христос и страдал и страдания уничто­жил: – страдал по природе видимой, а разрушил страдания по неизре­ченно обитавшему в ней божеству. Это ясно раскрывает история священ­ных Евангелий. Мы узнаем оттуда, что лежащий в яслях и повитый пеленами возвещается звездою, принимает поклонение от волхвов, и благочестиво рассуждаем, что рубище, пелены, недостаток ложа и великая скудость принадлежат человечеству. Пришествие же волхвов, путеводитель­ство звезды и хор ангелов возвещают божество скрывавшегося... Так в одном Христе чрез страдания усматриваем Его человечество, а чрез чудотворения разумеем Его божество… Мы не разделяем двух естеств на двух сынов, но в едином Христе мыслим два естества и призна­ем, что Бог Слово родился от Отца, а наш начаток воспринят от семени Авраама и Давида... Посему мы говорим, что Господь наш Иисус Христос есть единородный Сын Божий и первенец: – единородный и прежде вочеловечения и по вочеловечении, первенец же после рождения от Девы, ибо, кажется, имяпервенец(первородный) противоположно имениединородный, так как единородным называется единственный рожден­ный от кого-либо, а первенец – первый из многих братьев. И боже­ственное Писание говорит, что Бог Слово только один родился от Отца, но Единородный сделался первенцем, восприняв наше естество от Девы и удостоив верующих в Него называть Своими братьями (Мф. III, 34–35), что тот же самый есть единородный, поскольку Он Бог, и перве­нец, поскольку человек». Таким ходом мыслей естественно обусловли­вался взгляд Феодорита на терминάνθροποτόκος, за которым он удер­живает некоторое право на существование в православной догматике. «Если Христос, – говорить он833, – только Бог и получил начало бытия от Девы, – в таком случае пусть Дева именуется и называется только Богородицею, как родившая Бога по естеству (ὡς Θεὸν φύσει γεννήσασα–Πάρθενος). Если же Христос есть вместе Бог и человек, был вечен (ибо Он не начинал быть и совечен Родившему) и в конце времен произрос от человеческого естества, – то желающий признавать догматами и то и другое пусть прилагает к Деве эти наименования, показывая, какие из них приличествуют естеству и какие – соединению. Еслибы кто-либо захотел говорить панигерически, слагать гимны, произносить похвалы и пожелал по необходимости воспользоваться почетнейшими наименованиями, не рассуждая догматически, но превознося и удивляясь величию таинства: тот пусть исполняет это желание, пусть употребляет великие наименова­ния, пусть восхваляет и удивляется. Мы, конечно, находим много такого у православных учителей, но пусть во всем почитается умеренность. Я хвалю сказавшего (Солона или Клеовула Линдского), что «умеренность лучше всего», хотя он и не принадлежал к нашему стаду». На первый взгляд и особенно для таких ограниченных, по своему пристрастию к узкой и туманной теории, людей, какими были монофизитствующие, подобное понимание могло показаться слишком исключительным и резким; но стоит ближе всмотреться в дело, и мы тотчас же найдем Феодорита православным и здесь. Логос рождается от Отца непостижимым для нашей мысли способом, – и никакое другое рождение Его, как Бога, недо­пустимо. Лишь только мы станем отрицать это, – пред нами не­избежно явится множество самых разнообразных и неустранимых за­труднений. Метафизически непредставимо, чтобы вечное начало получило свое бытие от существа, ограниченного во времени: это есть contradictio in adjecto. По этому самому у нас будут получаться в результате выводы сомнительного свойства, когда мы будем брать терминΘεοτόκοςв со­вершенно буквальном и прямом смысле. Необходимо будет заключить в известные пределы Того, Кто выше и вне их – иἄναρχοςокажетсяψυλός ἄνθρωπος. Дева не родила Слова по естеству (τῇφύσει), т. е. точно так же, как происходит каждый из смертных. Однакоже названиеБогоро­дицавполне правильно употребляется Церковью, – и это потому, что Сын Божий соединился с воспринятым от св. Марии с самого момента за­чатия834и был Еммануилом, а это «имя показывает Бога и человека, ибо, по истолкованию Евангелия (Mф. I, 23), оно значитс нами Бог, т. е. Бог в человеке, Бог в нашем естестве»835. Непредставимоеκατὰ φύσιν, понятиеΘεοτόκοςвполне законноκαθ᾿ ἕνωσιν: «на осно­вании такого неслиянного соединения мы исповедуем Пресвятую Деву Бого­родицею»836, – заявлял Феодорит еще в Ефесе, в 431 году. Но это одна сторона. ПосколькулогическиКиррский епископ различает двой­ство природ воплотившегося Логоса (νοοῦμεν), – он не хочет избегать и выраженияἀνθρωποτόκος, поелику оно указывает единосущие нам Гос­пода по человечеству. Иначе, с его точки зрения, придется впасть в докетизм и, следовательно, «выбросить совершенное ради нас домостроитель­ство»837, что Феодорит и думал усматривать в первой «главе» св. Кирилла. Таким образом речь идет о простом понятии, а не о факте, потому что Искупитель един, и к действительной, живой личности Богочеловека разделение совсем неприложимо.

Ясно, что и в данном вопросе Феодорит ратует за положение об ἕνωσις ἀσύγχυτος καὶ ἀχώριστοςвместе. Ошибаясь относительно св. Ки­рилла, он попал в самое больное место монофизитской доктрины и с силою колебал ее основы. Евтихий, потерпевший двойства и в количествен­ном и в качественном отношении, допускал истинное человечество Господа только в устранение мысли о тожестве его учения с аполлинаризмом и весьма неохотно соглашался с тем, что плоть Христа от Девы838. Когда же на Константинопольском соборе его довели до необходимости принять эту фор­мулу, он и тогда не уступил вполне убеждениям отцов и закончил свои рассуждения категорическим утверждением:οὐκ εἶπον σῶμα ἀνθρώ­που–τὸ τοῦ Θεοῦ σῶμα,ἀνθρώπινον δὲ τὸ σῶμα καὶὃτι ἐκ τῆς Παρ­θένου ἐσαρκώθη ὁ Κύριος839. Едвали нужно говорить, как неловко прикрыто этою туманною фразой жестокое заблуждение, разрушающее всю сотериологию. Во Христе не было собственно человечества, ибо после рождения от Пресвятой Марии в Нем одно естество, а было тольконекоторое свойство человечности, уподоблявшее Его людям. Была отдаленная ана­логия, но никак уж не совпадение. Феодорит и Евтихий в этом пункте расходились между собою до решительной противоположности.

Сторонник архимандрита и самый чистый монофизит, Диоскор с зло­радством еретика слушал чтение «томоса» Киррского епископа, нечестие которого было для него несомненно. Ложь, присвоившая себе достоинство абсолютной истины, приписывает последней свои специфические отличия, – подобно блуднице, поносящей целомудренных женщин840, – и Диоскор провозглашает Феодорита несторианином, потому что тот был православ­ным. Для него это было очевидно, авторитет же св. Кирилла прекращал всякие сомнения и делал ненужными какие-либо исследования. С этою целью было внесено начало послания Киррского пастыря, который опровер­гает тут «анафематизмы»841. Мы знаем, что здесь он не понял своего антагониста, но не это было важно для Диоскора. Ему прежде всего хоте­лось укрыться под именем покойного святителя и придать себе видимость правоты и беспристрастия. При том же, неправильные в применении к св. Кириллу, выводы Феодорита метко выражали характерные черты монофизитской христологии и для защитников ее были особенно неприятны; в них они усматривали доказательства вражды обвиняемого к благочестию. Феодо­рит был богохульствующим, «начальником ереси»842, поскольку он нападал на монофизитские принципы, единственно верные, по мнению Диоскора. Вот почему послание к монахам было предложено разбой­ничьему собору и принято им в качестве фактической улики: оно имело для него значение документального подтверждения голословному доносу Пелагия.

Таков второй документ, фигурировавший по делу о Феодорите: чем православнее он был по своему существу, тем более неблагоприятным для автора оказался он в глазах его судей. Председатель молчаливо одобрил, члены не возражали, – и нотарий Иоанн продолжал: «поданное пресвитером Пелагием сочинение носит следующее надписание:Апология за Диодора и Феодора, поборников истинного благочестия»843. Собор не желал осквернять своего благоговейного слуха нечистыми мудрство­ваниями; раздались возгласы: «этого достаточно для его низложения, как, впрочем, уже приказал великий император. Если станут оспаривать низло­жение Феодорита, то не нужно забывать, что ведь и Нестория можно поддер­живать»844. Что думали выразить этим услужливые помощники Диоскора? – понять трудно. Кажется, теперь же хотели приступить к голосованию, но запас обличении против Киррского епископа не был еще исчерпан, и снова началось чтение из названного сейчас сочинения845. Это совершенно беспорядочный набор часто отрывочных и не вполне вразумительных фраз. Враги Фоодорита на соборе наскоро выхватили то, что попадалось под руки, в рассчитанном убеждении, что результат будет один и тот же, каким бы насильственным экспериментам они ни подвергали разбираемый труд и хотя бы даже измыслили все для полного очернения ненавистного им богослова, что, впрочем, не доказано пока с несомнен­ностью846. Мы кратко отметим здесь две стороны в этом сочинении Киррского пастыря: полемическую и положительную, конструктивную.

Феодорит остается недоволен выражением Александрийского архиепис­копа: «Он (Логос) не воспринял человека, не сделался человеком, но ради домостроительства являлся в образе человеческом; сам Единородный пострадал и вкусил смерть»847. Понятно, что для богослова, дорожившего в христологии идеей действительного и полного воплощения Сына Божия, здесь могли звучать несколько докеггическия ноты, неприятные для слуха реалиста-Феодорита. Мы не знаем, какие применения были сделаны отсюда, но, повидимому, критик усматривал здесь опасное для сотериологии поло­жение848. В другом месте Киррский предстоятель пишет: «он опять обратился к своему нечестию и скрытно заявил хуления Аполлинария. Он часто повторяет: «по примеру отцов наших мы говорим об одном Сыне и об одном воплощенном естестве Слова». Вникнете в коварство этого православного наставления: он выдвинул наперед слова, которые прямо признаются и правыми, –один Сын, но потом присовокупил:одно естество, что происходит от хулений Аполлинария. Он прибавил, ко­нечно,воплощенное, но исключительно потому, что боялся, чтобы не рас­крыли его нечестия. У каких же отцов он слышал, что они употребляли подобную фразу? Я, по крайней мере, не знаю, ибо у всех святых отцов находится противное, поелику, когда они проповедовали, они всегда говорили о двух естествах. Назовете-ли вы отцами Аполлинария, Евномия, Астерия, Аэция? Эти действительно проводили такое хуление»849. Феодорит берет тезис св. Кирилла в слишком буквальном смысле и указывает его аполлинарианский оттенок, приданный ему монофизитствующими. Из этих примеров следует, что полемика Феодорита совсем не свидетельствует об еретическом ее источнике; она опиралась на православное учение о двойстве неслиянных природ в Господе Спасителе. «Итак: что же нового сказал Феодор в том, что Христос состоял из разумной души и человеческого тела, что одно Он получил от Бога, тогда как другое происходит от Авраама и Давида, или что воплотившееся Слово по естеству тоже, что и они?» – спрашивает Киррский епископ850. Даже больше того: Феодорит во многих случаях не отказывал своему противнику в догма­тической правоте851, хотя и не желал проходить молчанием некоторые преувеличения в его построениях. Он указывает и причину суровости нападений св. Кирилла на Диодора и Феодора в том, что оппонент их не всегда пользуется подлинными произведениями опровергаемых авто­ров852. Это во-первых. Затем: необходимо постоянно иметь в виду цель писателя (что опускал Александрийский архиепископ) и стремиться к откры­тию надлежащего значения его рассуждений. Ведь и Евангелиями и другими библейскими книгами не редко злоупотребляют, «смотрят на них пре­вратно»; «ведущие к вечной жизни», они становятся оправданием для тех, «которые идут противоположною дорогой и совлекаются в лежащий вне их мрак». «Так, – говорить Феодорит853, – должно поступать и нам, – и тогда представится истинный смысл сказанного с добрым намере­нием».

На основании сейчас изложенного мы в праве утверждать, что апологет Антиохийских учителей впадает лишь в очень извинительные заблуждения касательно св. Кирилла, согласуясь с ним по существу христологических воззрений. При том же, он не скрывал и погрешностей Диодора и Феодора, поскольку допускал, что они не всегда были достаточно осторожны в вы­ражениях, дававших повод к перетолкованиям. Феодорит признавал за ними неточности не менее, чем и за их противником. Монофизитам такие суждения казались совершенно нечестивыми, поелику ими ниспроверга­лись самые заветные их мнения, в замен чего предлагалось православное учение. Сущность последнего сводилась к тому, что «один единородный Сын, облекшийся в наше естество»854, согласно проповеди Апостола Павла:Бог бе во Христе мир примиряя Себе(2Кор. V, 19); «по своей природе Он был совершенный человек, состоящий из разумной души и человеческого тела»855, хотя и не переставал быть Словом, единосущным Отцу. Как вечный и неизменяемый Логос, Он безстрастен по Своему божественному началу, не естьагнецв том смысле, что Он принес Себя за нас, и называется таковым в силу соединения856. Жертва была совершена по воспринятому от нас, который есть храм857, или, по выра­жению св. Петра (Деян., II, 22), человек858. Зрак раба участвует в чести, славе и других преимуществах Единородного, потому что был в тесном союзе с Ним859, составлял одно Богочеловеческое лицо. Посему, по мне­нию Феодорита, не без основания удерживается термин «сын благодати», ясно устраняющий ложную мысль, «будто происшедший от семени Давидова есть истинный Сын Отца». В самом деле, «как по всей строгости было Сыном Бога всяческих то естество, которое заимствовано от Давида? Ведь это имя приличествует лишь родившемуся от Отца прежде времен»860. И в послании к Евреям мы читаем:Аз буду Ему во Отца, и той будет мне в Сына(Евр. I, 5), тогда как в противном случае сле­довало бы ожидать praesens, а не futurum861. Итак: Господь Спаситель – один, поскольку Он есть Еммануил, но это реальное единство не исклю­чает понятия двойства. Вечный соединил с Собою временного и вознес его на равную Себе высоту, искупив нас от греха, проклятия и смерти. Но это было бы невозможно, если бы были два Христа, два Господа, стоявшие друг подле друга. Напротив того – лице одно, совмещавшее в себе две природы не по превращению, именению или слиянию их, а по тому це­лостному и полному соединению, какое усматривается в отношении между душой и телом в живом субъекте.

Таковы христологические воззрения, развиваемые Феодоритом в апологии за Диодора и Феодора. Они не допускали никакой сделки с монофизитством, исключали всякую попытку наклонить их в сторону новой доктрины, – иI защитники ее сумели воспользоваться своим недолгим могуществом, чтобы втоптать в грязь православного учителя.

Лишь только нотарий Иоанн замолчал, раздался голос Диоскора, намеренно предоставившего в начале первенствующую роль Ювеналию Иерусалимскому. «Феодорит, – заявил председатель862, – который был прежде нечестивым и продолжает быть таковым; Феодорит, который никогда не отказывался от своего нечестия, но который доселе коснеет в своих хулениях, так что даже оскорбил слух милостивых и христолюбивых императоров и заста­вил их по справедливости отвратиться от него, поелику им ненавистны скверные учения; Феодорит, который посвятил себя на погубление бесчи­сленного количества душ, который возмутил все церкви Востока, который распространял превратные верования и который привлек к своему не­честию столько простецов, сколько мог; Феодорит, который, сверх сего, осмелился мыслить и писать противное сочинениям блаженного отца нашего епископа Кирилла: – пусть он будет лишен всякого служения, всякой чести и всякой степени священства! Да будет лишен и (житейского) общения с мирянами (т. е.: да будет заточен куда-либо подальше и покрепче)! И пусть будет ведомо всем благочестивым пресвитерам и епископам все­ленной, что если кто-нибудь – после этого суда и соборного решения – дерзнет принимать его, посещать, разделять с ним трапезу или просто беседовать с ним, – таковый должен будет отдать Богу отчет на страшном Суде, как надменно презревший определения этого святого вселенского собора».

«Затем: пусть совершенное сегодня будет доведено до милосердых и христолюбивых ушей победоносных императоров наших, чтобы их ми­лосердие повелело предавать огню нечестивые сочинения Феодорита, которые полны нечестия и всякого скверного учения».

«Теперь же нотарий Деметрий (Деметриан)863, Флавий (Флавиан) и Ирим пусть отправятся к благочестивому епископу Антиохийскому Домну и прочи­тают ему совершенное ныне, чтоб и он ясно высказал свое мнение касательно происходившего здесь».

Едвали когда-либо самый от явленный еретик и закоренелый злодей подвергался столь жестокому решению, и однако же возражений не было. Всем, присутствовавшим на соборе, был хорошо памятен грозный окрик Диоскора с требованием солдат по поводу просьб за Флавиана Константи­нопольского: «что это? бунт против меня?!»864. Отдельно было подано десять мнений против Феодорита и между прочим такими друзьями его, каковы были, напр., Василий Селевкийский и Евсевий Анкирский865. Все они сводились к тому, что Киррский пастырь должен быть низложен и ли­шен всякого житейского общения (Gemeinschaft mit Christen, Gemeinschaft der Weltkinder; communion laique, communion avec les chretiens; Commu­nion with the Laity, communion with Christians), т. e. ему готовили участь Нестория со всеми ужасами ссылки. Особенною резкостью отличалось сужде­ние Ювеналия Иерусалимского, по которому Феодориту следовало отказывать «и в соли и даже в простом слове»866; ему вторил Евстафий Виритский, предлагавший отнять у обвиняемого «малейшую свободу учить, говорить и соблазнять невинных овец Божиих»867. Из всех углов раздались теперь оглушительные возгласы: «это справедливый суд! Вон еретика! Все мы говорим это! Все мы согласны на низложение Феодорита!»868. Домн не замедлил ответом и без всяких ограничений признал и одобрил по­становление Диоскора869. Оставалось ждать императорского утверждения, но в этом не могло быть никакого сомнения, потому что собор во всем действовал по воле настроенного в нужную сторону Феодосия и, уверен­ный в его благоволении к бесчеловечным «убиениям», опирался на его прежние эдикты870. Скоро871появился высочайший декрет на имя Диоскора, крайне неблагоприятный для Феодорита872. Вот некоторые характерные места из этого непохвального правительственного документа, с которым может сравниться в этом отношении разве только приказ о заточении Иоанна Златоуста. Рассказав историю своей «кроткой» политики в несторианскую эпоху, император упоминает, что Флавиан и Евсевий вздумали было возобновить уничтоженное несторианское нечестие, но он повелел отцам собраться в Эфесе, «чтобы с корнем вырвать гибельное семя», – и «не обманулся в своих надеждах». Никейская вера опять утверждена тор­жественным образом, мнения названных лиц ниспровергнуты, а «помощ­ники их: Домн, который был епископом Антиохийским, Феодорит и некоторые другие, ослепленные тою же ересью, исключены из епископства и (провозглашены) недостойными священнических кафедр. И мы похваляем и утверждаем определения этого собора»873. «Пусть никто не имеет и не читает, и не списывает, и не издает Нестория, т. е. книг его или вредных кодексов (codices), особенно сочинений Порфирия против одних христиан или писаний Феодорита; но каждый, у кого есть такие кодексы, пусть публично выносит их (на площадь) и в виду всех предает огню. И пусть никто не принимает тех, которые почитают эту секту (hanc religionem) или их учителей, в городе ли то или в поле (или в предместиях), и не сходится с ними. Если же кто-нибудь учинит что-либо такое, то, быв опубликован, обречен будет всегдашнему изгнанию; а кто имеет кодексы, содержащие отвергнутую веру Нестория и Феодорита или их толко­вания, рассуждения и предания, тот будет подвергнут тому же наказанию, хотя бы носило имя другого (светом для других казалось) то, что состав­лено ими»874В заключение Феодосий просит Диоскора, чтимого им за отца, уведомить об этих определениях чрезἐγκύκλια γράμματαвсех про­чих митрополитов – с напоминанием, чтобы они ничего не прибавляли и не убавляли в вере обоих Эфесских соборов, заставили подчиненных им епископов письменно изложить свое согласие и прислали подписные листы в Константинополь875. – Диоскор, «с радостью и благодарностью» принявши это повеление, в точности исполнил желание своего царствен­ного духовного сына. В своем окружном послании он требует, чтобы: 1) были совершенно истребляемы произведения Нестория и «низложенных единомышленников его», 2) безусловно принимались вероопределения Никей­ского и двух Эфесских соборов и 3) чтобы ни один из несторианствующих не удостаивался епископства, а достигший его – лишался этого сана. – Наблюдение за осуществлением этих мер и за собиранием подписей было поручено преторианцу Евлогию, бывшему деятельным споспешником «фараона» в Ефесе876. По «Востоку» ходила «противонесторианская» фор­мула, которую каждый обязан был скрепить своею рукой и вместе с этим связать себе свободу мысли, воли и чувства877. «Восток» был пору­ган, унижен и обесславлен; «опять безумствовал Египет против Бога и воевал с Моисеем, Аароном и слугами его»878: он старается осквер­нить память Феодорита и истребить его из среды людей. «Разбойники» до­стигли своей цели, но не вполне. Не смотря на всю свою ненависть к Киррскому епископу, они не могли –и только в нем одном879– указать какое-либо, хотя бы самое незначительное, пятно на его нравственном облике: он вышел чистым и светлым из горнила самого сурового и беспощадного искуса, не открывшего в нем ни малейшей частицы негодных примесей. Подлинно: на войнах обнаруживаются храбрецы, на состя­заниях увенчиваются атлеты, морская буря являет искусного кормчего! Подлинно –τόπῦρ τὸν χρυσὸν δοκιμάζει880!