ЭПИГРАММЫ[264]
КНИГА V[265]220
Возраст тебя усмирил, притуплено жало желанья,
Помня про жар и про страсть юных умчавшихся лет,
Должен ты был бы понять печаль и томление девы,
О, Клеобул, ты отцом нежным считался ее!
Ныне врагом перед ней стоишь оскорбленным и злобным,
Видя любовников двух, слившихся в тело одно.
О, не лишай же любовь ни часа ее, и ни права,
И не позорь этих кос ревности ярым ножом!
222 НА АРИАДНУ — ТРАГИЧЕСКУЮ АКТРИСУ И КИФАРИСТКУ
Дева кифару взяла и коснулась с изяществом музы
Струн, и подумал я: впрямь, то — Терпсихора сама.
А на подмостках, когда лишь трагически голос понизит,
Все Мельпомены глагол слышат, оцепенев.
Если ж, как древле, свой суд на Иде Парис повторил бы,
То уступила бы лавр Пафия[266] деве моей.
Но замолчу, чтобы Вакх ничего не проведал об этом,
Не пожелал бы любви он Ариадны[267] тогда.
263
Не оплывай, мой ночник, ведь нагар предвещает беду мне,[268] —
Дождь помешает прийти снова ко мне жениху.
К Пафии — зависть твоя. Вспомни быль о Геро́ и Леандре[269],
О, позабыть бы конец!.. Больше не думать о том!..
Видно Гефеста[270] рабом ты становишься, но на Киприду
Гневаясь, ревность его только ты вводишь в обман.
276
Это, невеста, прими от меня покрывало. Взгляни, как
Золотом блещет оно, чудным узором своим.
Волосы им ты прикрой, иль накинь на белые плечи,
Или легко свою грудь этой накидкой обвей!
К нежному телу прильнет, и его осторожно укроет
Мягкая ткань ото всех глаз любопытных чужих.
Этот покров ты носи, как дева, но помни о браке,
Скоро уже его цвет заколосится в груди!
Думай о детях! Хочу серебром я украсить повязку,
Сетку на лоб[271] возложить с геммой тебе дорогой!
278
Пусть же Киприда мое измучит сердце пустое,
Возненавидит меня, если впаду в этот грех!
Ведь никогда не грешил я с мальчишками и не искал их,
Не обольщала меня гнусная эта любовь!
Хватит мне женщин одних, хоть от них натерпелся немало.
Мальчиков пусть Питталак[272] всех забирает себе.
280
Разве и ты не несешь это бремя и тягость, Филина,
Разве не знаешь тоски, долгих, бессонных ночей?
Или, Филина, ты спишь, а заботам нашим бессчетным
И огорчениям нет края, числа и конца?
Но и тебя те же ждут испытания, помни, Филина,
Трудности встретишь и ты, скорбь затуманит глаза!
Многое Пафии часто претит, в одном — ее благость,
Гордых не терпит она, любит гордыню карать.
285
И хоть меня целовать запретили красивой Роданфе,
Выход придумала, все ж: пояс свой с бедер сняла
И, растянув его между собою и мной, осторожно
Поцеловала конец пояса, — я же — другой.
Влагу тянул я любви, я вбирал в себя чистый источник,
И поцелуи ее я ощущал на губах.
Тем же платил ей и я, мы в игре той усладу искали,
Пояс Роданфы моей слил наши крепко уста.
294[273]
К милой на ложе легла, потеснив ее грубо, старуха,
Деву прижала горбом жадная злая карга,
Словно стена крепостная ее оградив от соблазна,
Оберегая от всех поползновений чужих.
Двери служанка затем расторопная быстро прикрыла
И повалилась у ног, чистым упившись вином.
Не испугали меня: крюк дверной приподнял я бесшумно,
Платьем ночник загасил дымный, под ложе заполз.
Вором проник я сюда, обманув задремавшего стража,
И в ожиданьи притих, лежа на брюхе своем.
Но, понемногу, затем распрямил свой я стан и расправил
Члены затекшие там, где позволяла стена.
Вылез и с девушкой лег я неслышно и, грудь охвативши
Нежную, долго ласкал, милой целуя лицо.
Трудно прекраснее рот разыскать в целом мире и лучше,
Радовал негою он и опьянял мне уста.
Губы — добыча моя, поцелуй ее нежный остался
Символом схватки ночной, знаком любовной борьбы.
Ведь я твердыни не взял, не сломал я ограды и крепость
Не разгромил до конца, девство ее сохранив.
Неодолимой стеной предо мной оно твердо стояло,
Но в состязаньи другом быстро разрушу его.
Вряд ли удержат меня все преграды и после победы
Я Афродите венок, коль повезет, принесу.
КНИГА VI[274]79[275]
Богу холмов посвятил Стратоник участок свой малый,
Милостив был к нему Пан. — Агнцев, сказал он, паси!
Рад я богатствам твоим! Смотри, человек, чтобы плугом
Не осквернить целины, медью не взрезать ее.
Здесь ты приют обретешь! И Эхо супругу, немедля,
Радостно в дом приведет и осчастливит твой брак.
87[276]
Шкуру оленя тебе посвятил и с нею дубинку
Пан твой, оставив твой хор из–за Киприды одной.
Из–за нее это все, ибо бродит он в поисках Эхо.
Милостив будь к нему, Вакх, думает он о двоих!
167
В дар козлоногому дам Дионису козла, он ведь тоже
Любит заливистый лай, псовый и заячий гон,
Да и рыбачью он сеть нам натянет искусно, коль надо,
Острый трезубец вонзит, с лодки забросит канат.
Царь ты охоты двойной: и в погоне ты всех искушенней,
— Заячьей травли вожак, и — господин на воде!
В жертву приносит козла Дионису Клеоник, он тоже
С моря улов приносил, зайцев с лугов поднимал.
КНИГА VII[277]204
Больше не будет гнезда у тебя, куропатка, на скалах[278],
Не шевельнешь ты крылом в утренних солнца лучах.
Дом твой, сплетенный из лоз на утесах, разрушен злодеем,
И не увидеть тебе блеска зари никогда.
Голову кот оторвал тебе бедной[279]. Все остальные
Члены твои истерзал, но не насытил себя.
Ныне землей тяжело я тебя придавил, чтобы кости
Вновь не отрыл он твои, и до конца не сожрал[280].
220
Я по дороге в Коринф могилу Лайды[281] увидел,
Древней старухой она кончила путь свой земной.
«Жалко, — сказал, — мне тебя, никогда хоть я не был с тобою».
Тихо скатилась слеза с глаз моих — дань красоте.
Юношей скольких мечты волновала когда–то, а ныне
Леты поток все унес, в прах превратилась краса!
552[282]
«Путник, ты плачешь?! Зачем?! Ты знал меня?!» «Нет! Но злосчастный
Мне твой известен конец. Кто ты, поведай, прошу!»
«Я — Периклея, мой друг!» «Жена чья, скажи мне?» «Мемнона![283]
Добрый он был человек, ритором в Азии слыл!»
«Но почему тебя пыль покрыла Боспорская?» «Мойра
Скажет, зачем на земле чуждой могила моя!»
«Есть ли дитя у тебя?» «Трехлетнее! От материнской
Был он оторван груди, ищет напрасно ее!»
«Пусть он живет хорошо!» «Да, друг! Скажи, чтобы вспомнил,
Как подрастет, он меня, горькую пролил слезу!
568
Только четырнадцать лет мне исполнилось, и умерла я.
Ди́дим — отец мне, а мать — Талия, дочь я — одна.
Мойры лишили меня и супружества и материнства,
Ждали и мать и отец так тебя, Гименей!
В брачный чертог отвести меня вместе родные мечтали,
Разве подобный удел мне подарила судьба?!
Ведь Ахеронта[284] поток ненавистный увлек меня в Тартар.
боги, утешьте печаль мне дорогих, я молю!»
572
Не со своею женой возлежал человек неизвестный,
Рухнула кровля, — и вот сразу накрыло двоих.
Вместе сплетенными так остались тела на столетья,
Оба попали в один общий смертельный капкан.
Будут в земле возлежать любовники бедные ныне,
Вечно в упряжке одной их да пребудут тела!
578
Здесь Панопей погребен, охотник на львов дерзновенный
И на свирепых пантер злобных, в могиле своей.
В пятку ужалив, его убил скорпион, что из щели
Выполз внезапно, когда тот находился в горах.
Рядом с могилой копье его брошено бедное, боле
Не устрашит никого, даже пугливых косуль.
593
Скрыла Евгению[285] пыль земная. Когда–то, припомни,
В песнях и блеске цвела, только о правде пеклась!
И над могилой ее — Фемида, Пафия, Муза,
Срезавши косы свои, в скорбном молчаньи стоят.
614
Лесбоса были красой Эллани́с вместе с Ла́максис милой,
Дев митиленских и жен всех были лучше, они.
Остров прекраснейший тот, добычею Пахеса ставши,
Флотом военным Афин был разорен до конца[286].
Женщин затем пожелав, он, злодей, истребил их супругов,
Думая так овладеть ими двумя без труда.
Но по–другому судьба, равнодушная Мойра, решила,
Все получилось не так, как захотел любодей.
Через Эгейскую гладь неоглядную, волны морские,
Жены чрез водный простор перенеслися вдвоем.
К скалам Мопсопии[287] их принесло незаметно теченье,
Всем возвестили они Пахеса злые дела.
Все преступленья узнал его грязные демос. Решили
Полною мерой воздать за непотребство его.
Жены вернулись домой к дорогим им могилам и рядом
Ныне с мужьями лежат в гордой своей чистоте.
КНИГА IX[288]153
Стены где, Троя, твои? Илиона богатые храмы?
Головы павших быков жертвенных?[289] Где они? Где?
Где алавастровых ваз Афродиты узор? Где парчовый
Золотом шитый наряд? Статуя Девы благой?[290]
Войны, века и судьба, всемогущая Мойра[291], все смыли,
Все унесла навсегда судеб различных река!
Зависть сгубила тебя, но одно твое имя напомнит
Славу твою, Илион, — и не погибнет оно!
155
Путник, идешь если ты из Спарты, глумиться не нужно
Над Илионом, прошу, — многих унизил ведь рок!
Если ж из Азии ты, — не горюй: города пред Дарданом[292],
Предком Энея, главу все преклонили свою.
Пусть все пожрала война: и храмы, и жителей, все же
Я остаюся собой — царственной Троей всегда.
О, подчини их, дитя[293], заносчивых эллинов этих
Игу законов твоих, римского права орлам![294]
641 НА МОСТ ЧЕРЕЗ САНГАРИЙ
После всех варварских толп[295], после Мидии, Геспера после,
Твой остановлен поток бурный, Сангарий[296], теперь.
Арками скована мощь. И рукой обращен ты владыки
В рабство. Подумать кто мог, будешь что ты укрощен?!
Непроходим для судов, неповержен никем, непреклонен,
Ныне, Сангарий, лежишь, в камень закован навек!
653 НА ДОМ. РАСПОЛОЖЕННЫЙ НА ВЕРШИНЕ ВИЗАНТИЯ
«боги поставили труд добродетели выше намного», —
Так нам сказал Гесиод[297], видя как будто сей дом.
И, поднимаясь наверх, по лестнице длинной, ведь точно
Пот я со лба вытирал влажной горячей рукой[298].
Море лежало внизу, огромен был вид с этой вышки,
Крепость надежная здесь доблести, верный покой.
677
Зодчий построил меня здесь Мусоний с трудом превеликим.
С моря холодный Борей дом обвевает. Но сам
Он не ушел от судьбы. И жилища зловещего Мойры
Не избежал. И теперь он истлевает в земле.
В прах превратился и в тень: я же радую взоры пришельцев
И чужеземных гостей строгой своей красотой.
768
Знают ведь все, как судьбы равнодушной превратность подобна
Сей безрассудной игре в кости, метанию их!
Разве не точное здесь повторение жизни неверной?
То вознесен ты наверх, то ты низвергнут на дно.
Хвалим, конечно, того, кто в игре, да и в жизни умерен,
В радости, в горе всегда мудрую меру блюдет.
КНИГА X[299]14
В пурпуре море горит спокойное, белых барашков
Ветер не хочет сгонять с волн заостренных хребтов.
Ибо, у скал раздробясь на прибрежье, тотчас не уходит
Вновь в глубину, а у ног тихо ложится волна.
Дует сегодня зефир, и щебечет ласточка, терем
Склеив из прутьев себе, хрупкое в скалах гнездо.
Смело, моряк, отплывай, и, если ты берег увидишь,
Близкий Сицилии, в Сирт[300] если ладью приведешь,
В жертву сжечь не забудь Приапу[301] красного бо́ка,
Скара с ним вместе принесть и на алтарь возложить.
66
Коль неожиданно кто из бедного станет богатым,
Вмиг позабудет, кем был прежде, когда горевал.
Дружбу отвергнет глупец, до конца никогда не поймет он,
Что лишь играет судьба с ним, издеваяся зло.
Был бедняком ведь и ты, припомни, везде побирался,
Дали ломоть бы, молил, хлеба тебе на прокорм.
Ныне подать же другим ты не хочешь. Но знай, все минует!
Все у смертных пройдет и не вернется вовек!
Если не веришь словам, пусть пример тебя личный научит:
Как переменчива жизнь, знаешь ты сам по себе!
68
Ум, ненавидящий брак, получить хорошо, но, коль можешь,
Пусть и мужская любовь станет отвратной тебе.
Женщин, конечно, любить, это — зло, но не столь уж большое,
Ибо природа дала все им для этой игры.
Ведь посмотри на зверей неразумных: никто из животных
Брак не бесчестит, как мы, все в нем законы блюдут.
С мужем охотно всегда в сожительство, в брак ли вступает
Женщина. Мы же, подчас, ищем запретных путей.
69[302]
Смерти бояться зачем? Конец она бедствий и боли,
Матерь покоя она, все прекращается с ней!
Только единственный раз она к смертному гостьей приходит,
Разве встречал кто когда дважды явленье ее?
Много болезней у нас разнообразных и тяжких,
Форма различна хотя многих, исход же — один.
КНИГА XI[303]350
Как, неразумный, избег ты весов правосудия? Разве
Ты не слыхал, что о вас думают, людях таких?
Слишком уверен в себе! Изворотливость речи, искусство.
Вся пестрота твоих слов, — стоят немного они!
Пусть красноречье твое разыгралось, но вряд ли Фемиду
Сможет оно убедить и отменить приговор!
354[304]
Некто когда–то спросил Никострата[305], — Платону был равен
И Аристотелю тот острым сужденьем своим,—
«Надо ль нам душу назвать бессмертной, или же смертной?
И бестелесна ль она, тело ли есть у нее?
Чувствам ли нашим она сродни, иль, быть может, рассудку,
Иль им обоим? Ты все нам, толкователь, раскрой!
Тот «Метафизику»[306] знал ведь отлично, читал и про душу
Труд Аристотеля он, глубь и «Федона»[307] постиг!»
То надевая свой плащ, то гладя конец подбородка,
Вынес решение он мудрое нам, наконец.
«Есть ли природа души вообще, я не знаю, но также
Я вам сказать не могу, — смертна, бессмертна ль она!
Плоть ли имеет иль нет, нам того никто не откроет, —
Переплывя Ахеронт, истину лишь уяснишь!
Ведь и Платон все узнал обо всем только там лишь наверно,
Если же хочешь, пример можешь один повторить!
С кровли бросайся смелей, как юнец Клеомброт Амбракийский,
Тело свое опусти с крыши на землю скорей!
Сразу познаешь себя самого[308] бестелесным, бесплотным,
Ищешь коль душу лишь ты, с ней и пребудешь вовек!
382[309]
Бедный лежал Алкимен, страдая от тяжкой болезни,
Горлом осипшим хрипя, чувствуя боли в боку.
Так истрепала его лихорадка жестокая, будто
Тело терзали ножи. Жар его мучил и бред.
Шумно, болящий, дышал, когда Каллигнот появился, —
Лекарь один с островов, ко́сец, по виду, мудрец.
Мог он предвидеть исход болезни любой у любого,
Ждет что его, объяснить в будущем, — и почему.
Долго смотрел на него, как лежит тот. Со знанием дела
Врач прикасался к руке и наблюдал за лицом.
Ну, а затем, рассчитал, осталося сколько больному
Ждать до последнего дня, что завершит его жизнь.
Лучше и сам Гиппократ не обдумал бы все, что изрек он
Здесь Алкимену, с лицом важным и гордым весьма:
«Горло хрипящее коль болеть у тебя перестанет,
Боли, к тому же, в боку кончатся все наконец,
Если дыханье твое учащаться не будет от жара —
То не умрешь никогда ты от плеврита, заметь!
Знак это добрый для нас, что болезнь не грозит тебе эта.
Ныне, мужайся! Скорей за адвокатом пошли!
Денег две части отдать не забудь в хорошие руки,
Третью — оставь мне, врачу, и с суетою простись!»
401[310]
Сына мне лекарь отдал своего дорогого в ученье,
Чтоб он законы узнал, правила речи постиг.
«Гнев, о богиня, воспой…»[311] — уже выучил он, но когда мы
Начали дальше читать, мальчика врач отобрал.
Как–то, увидя меня, он сказал мне: «Спасибо, товарищ,
Может ведь все это сын и у меня изучить!
Я посылаю в Аид безвозвратно, и — многие души,
Я, по профессии, — врач, надо ль еще добавлять?!
И, потому, ты поймешь, что для этого правил не нужно
Знать грамматических нам, также Гомера читать!»
КНИГА XVI[312]59
Здесь же ваятель воздвиг вакханку[313] стыдливую.
Вряд ли Есть уменье у ней этот кимвал потрясать.
Вся наклонилась вперед и как будто кричит: «Выходите,
Я вам сыграю, хотя б не было здесь никого».
80
Я у ромеев была в Византии блудницей продажной,
Все покупали мою недорогую любовь.
Но написал меня ты, Фома, потерявший рассудок,
Эрос тебе повелел, чтоб Каллироя жила.
Ты показал всю любовь, пламенеет что в сердце влюбленном,
Тает, как воск[314], на огне Эроса сердце твое.
331[315]
Славный твой образ, Плутарх Херонейский[316] воздвигли мы, семя
Мощной Авсонии[317] здесь. Подвиг известен твой всем.
Жизней ведь ты пятьдесят описал, связав воедино
Эллинов лучших и всех римлян, счастливых в войне.
Ноты едва ли бы жизнь описал, что твоей «параллельна», —
Нет ей подобной нигде, как и тебе самому!
332
Сделал добро ты, старик Лисипп[318], сикионский ваятель,
Образ Эзопа что всем ты мудрецам предпочел.
Ибо самосский мудрец был намного семи мудрецов тех[319]
Выше. Ведь видели лишь правду нагую они.
Не убежденье, как он, в ученье свое положили.
В баснях и сказках хотя сущность Эзоп[320] излагал,
Но, что нужно сказать разумное, в шутке умел он.
Лишь наставлений бежал, басня ж — приманка для всех.
