Койшаурская долина

Грехопаденья злой набат,

В туманах зол страстные очи

И леденящий мира глад

В грехах седой вселенской Ночи

Являют зрящей грезе лик

Верховных таинств мирозданья:

Сего рушенья зрак велик

И солнцезрачен огнь рыданья;

Сих злоб полетных дыба круч

Взвихрит истомно глубь свидений;

Громоразрывен и могуч

Сей омрак горних риновений.

Но лава понятийных бед

Зеленой тишью зацветает,

И водопадных слав завет

Рекою мирной сребрно тает.

Пасутся мирные стада

В долине тихой, благодатной,

И мягко стелятся года

Счастливой жизни, беззакатной.

Ты спросишь, тайно осиян,

Зовомый гулом откровений,

Под Млетским спуском обуян

Бытийных заревом томлений:

Не такова ль вся красота,

Горений девственных первина?

Не такова ль твоя мечта,

О Койшаурская долина?

2/1–42

Вершины снежной взлет крутой,

И розоватый, и огнистый,

На синеве торжеств немой

Почил в падвременности мглистой

Рыданий хаоса дитя,

Премирных мук изнеможенье,

Ты, в грезах нежность обретя,

Царишь как Божие веленье.

В лазури чистой ало, нежно,

Под солнца звон колоколов,

В тебе ликует белоснежно

И всспобедно Мать миров.

1/1–42

Терек в Дарьяле

В пустыне мира, в тьме не–сущей

Рыдает Терек, пьян и скор, —

Пыланий рдяных, бездны жгущей Б

улатом скованный затвор.

И глыбы космоса над ним

Висят чернеющим распятьем,

И он бездомно одержим

Вселенской плоти язв заклятьем.

О, трудных снов и бунт, и дурь,

И пыл, и скука, и тревога,

О, ты, Дарьял, теснина бурь,

В хмельном раздранье риза Бога.

1/1–42

Касарское ущелье

Творенья первый светлый день

Не тмит в душе былых воззваний,

Лилово–розовую тень

До–мировых воспоминаний.

Алканья гроз страстных кинжал,

Раздравший Душу мирозданья,

Бытийных туч пожар взорвал

Ущелью этому в закланье.

То сумасшедший Демиург,

Яряся в безднах агонии,

Взметнул миры, хмельной Теург,

Богоявленной истерии.

1/1–42

У снегов Эльбруса

И Тегенекли, и Терскол

Поникли в сумраке долины.

Двугорбый кличет нас Престол

На поклоненье из низины.

Тропою узкой и крутой

Над темно–бронзовою мглою

Манит твой сумрачный покой,

Эльбрус, во сретенье с тобою.

Растет бездонная тоска

Ущелья, никнущего слева,

Чем больше ризница близка

Скитов растерзанного гнева.

Гудит пустая муть очей

Коричнево–глубинной дали,

Растущих бездн и пропастей

Сверкают черные скрижали.

И страсть, и хлад, и тошнота,

И взмыв, и ник, и исступленье,

И дрожь, и счастье, и мечта

И в голове и звон, и мленье —

Обуревают хищно дух,

Для жертв зовя испепелиться,

Лишь ты налево взглянешь вдруг,

Страшись, всходя, не оступиться.

Но что направо? Взлет и взмыв,

Оцепеневший от неволи,

Немотно–злобствующий срыв

Юно–вссенне–зрящей боли

В немую синь и в пурпур жил

Бледно–оранжевых раздраний

Здесь Бог когда–то претворил

Лазурность трепетных взысканий.

Но взглянь еще налево, — вдаль, —

Где за ущельем высь вихрится,

Где бледно–струйная печаль

И сребро–дымно кряж змеится.

Здесь сам Кавказских гор хребет

Темно–свинцовой вьется мглою,

В недвижность судорог одет

И злобно–синей полон тьмою.

Здесь светло–пенных бурь излом

Окоченел в смарагдных корчах,

И дымно–гневный небосклон

Взволнован в тускло–буйных клочьях.

Здесь крутобоких пик мятеж,

Златисто–блеклые вершины,

Седых хребтов немой кортеж

Бездумно–сребренные льдины.

Здесь траур мировых держав,

Вселенских пасмурность курганов,

И космы гневно–черных глав

Туманно–буйных истуканов.

Здесь мстящих туч застывший гром

И столп вселикого проклятья.

Здесь снеговерхий бурелом

И лед премирного заклятья.

Здесь сумереки алых бурь

Рыдают в палевых туманах,

Массивных судорог лазурь

Грустит извивно в горных станах.

Здесь люто–стремь бытийных волн

Лилово–черной непогоды,

И яро–движью космос полн

Во страстнотерпной муле свободы.

Но вот и Эльбрус засиял

На повороте дебри тенной

И серебристо засверкал

Во мгле беззвучной и нетленной.

Пустынных слав и звон, и рев,

Суровоокое сиянье

И перламутровый покров,

Заткавший синее зиянье,

И торжество сапфирных льдов,

Веселье царственных лазурей

Под солнцем беловейный зов,

Венец лилово–дымных хмурей,

И огненосный сонм побед

В эмально–жертвенных чертогах,

В разрыве бурь немой обет

На солнце–лиственных дорогах, —

О, здесь торжественный покой

Всецарственного благородства,

Самодовленья мощь и строй

И жребий в небе первородства!

Не мни, однако, путник мой,

Наивных грез о, друг привычный,

Перевести Эльбрус святой

На свой язык, для всех обычный.

Сей проблеск сущных бездн — угрюм

И лют, и дик, и бесполезен,

В голубизне массивных дум

И всемогущ, и всеблаженен.

Сей недр существенных разрыв

Восстал наивно и бездушно

Как светлых душ и казнь, и взрыв,

Испепеленных равнодушно.

Сей отсвет жертвенных глубин,

Пустынно–меркнущих печалей,

Сей необорный исполин

Загубленно–тревожных далей,

Сей перламутр, сапфир, лазурь,

Эмаль, лиловость, беловейность,

И льдистый бред, и омут бурь,

И парчевая ало–снежность, —

О, все взвилось тут в ночь невзгод

Из плоти трепетных созданий,

Замерзшей в девственный сугроб

Среди эфирных злых лобзаний.

Пухово–бархатных снегов,

Суровых светов грусть немая

Сверлит о гибели веков

И об изгнании из рая.

Здесь кто–то жребий мук приял,

И слышен чей–то стон унылый.

Здесь кто–то плакал и рыдал

И проклинал перед могилой.

Очей тут мнится муть и хлад,

Оргийно издавна сверкавший, —

Горгоны исступленный взгляд,

Всех в камень древле претворявший.

Но — нет теперь уж никого,

О стародавнем все забыто.

И — только хладное сребро

Очам испуганным открыто.

Сияет пурпур на заре

Пустынно–льдистого титана.

Мрачатся бурями во мгле

При вьюге очи истукана…

И простота, и юность лет,

Гостеприимная прозрачность,

И светлый, радостный привет,

И примирившаяся ясность…

И торжество, и гул побед,

И мягко–мудрые седины,

И мощь, и снеговерхий свет

В лазури солнечной пучины…

Эльбрус — незлобив и любим,

Наивен, мил и беспорочен,

Общедоступен, изучим,

Ничем земным не озабочен…

Вот, вот — Эльбрус святой,

Он, тайна плоти изнемогшей

И слав нетленных глубиной

Немых печалей слово родшей.

5–10/1–42

Зимняя дача в Кратове

Лиловых сумерек мигрень,

Снегов пустующие очи,

Печалей мглистая сирень

И бесполезность зимней ночи;

Сверло невыплаканных слез,

Жужжащих мертвенность туманов

И клочья вздыбленные грез

Безрадостных оскал дурманов;

Трескучей жизни мертвый сон,

Бессонных фильмы сновидений

И почерневший небосклон

Ума расстрелянных радений, —

Здесь тускло все погребено,

Гниет послушно и смиренно,

И снегом все заметено

Для мира тлеет прикровенно.

И дачка спит под синей мглой,

Под тяжко–думными снегами,

Как бы могилка под сосной,

Людьми забытая с годами.

Уютно зимним вечерком

Смотреть на милую избушку,

На живописный бурелом,

На сосны леса, на опушку.

Картинку эдакую нам

Давали в детстве с букварями…

Вот почему на радость вам

И тут всплыл домик под снегами.

27–28/1У–42

Весна в Кратове

Туманов жиденький простор,

Дожцей слезливая шарманка,

Снегов дряхлеющий задор

И бурь пустая лихоманка,

Чахотка солнца и тепла,

Бездарной спеси туч тенета

И слабоумие гнилья,

И злость сопливая болота:

О, импотентная весна,

Ты, вывих мысли неудачной,

Как бесталанно ты скучна,

Как вялый вздор ты мямлишь мрачно!

4/У–42

Постник

Твой мрак тревожный и пустой

В обрывах тайн седых печалей

Испепеленною душой

Во сне твоих глубинных далей

Бесславно зришь ты. И глухой

Скалистых круч распятий духа

Безмолвный рев и тайный вой

Когтит твою раздранность слуха.

Но здесь, в пустыне, глад и стон,

Духовный пост изнеможений,

Задушенных вселенных сон

И трудный сон уединений

Являют постнику закон —

Прильнувши страстно–вещим ухом

Артерий мира чуять звон,

Рьщанье мира чуять духом.

Рыданье огненных валов

На море тайн светоявленных

Ярит душе набатный зов

Безмолвии сладострастно–бденных.

Под черной твердью вечных дум

Прибой томится желтой пылью,

Ложесн вселенских страстный шум

Взвивая девственною былью.

27/У11–42

Странница

Тягостный путь по скалам и камням утомил тебя.

Слабые ноги дрожат и болят, изнуренные.

Волосы сбилися, смялся наряд путешественный.

Ликом бледным поникла, от тяжестей сгорбилась.

Тельце твое исхудало, родная, истаяло.

Сердцу не в мочь бремена. Твоя грудка измучилась.

Ношу видений своих сберегла ты нетронуто.

Подвиг суровый в пустыне веков твои странствия.

Странница милая! Кончен твой путь многобедственный.

В хижину эту войди и приляг безбоязненно.

Вот изголовье. Укрою тебе я усталые

Ножки. Напиток бодрящий испей. Настрадалась ты.

Радость моя! Этот кров мой убогий твоим будет.

Ласковы очи твои и печальны, и знающи.

В них мою вечную родину зрю. О, родная ты,

О, бедная ты и несмелая, незащищенная!

В сизых туманах предсуществованья ты виделась,

Скорбная, хрупкая, с телом худым и истонченным.

Очи, родная, твои узнаю, истомленные, —

Тающих радостей ток твоего лицезрения.

Верная ты и единая, мать благодатная,

Ты и невеста моя, и дочурка любимая.

Благослови своего ты сынишку заблудшего.

В лоно веков приими, на свиданье пришедшая.

28–29/У111–42

Кукушка

Пускай поэты воспевают

Звонко–голосых соловьев,

Что в мае трелями сверкают

В ночной дуплистости садов.

Иные жаворонков любят

За то, что тою же весной

Они мечты напевно будят

В лазури тонущей гурьбой.

Есть ласточек апологеты.

Есть воспеватели орлов,

Несущих гордые заветы

Победоносно–мощных слов.

Но для меня милей кукушки

Не существует ничего, —

Моей тоскующей подружки

Со мною вместе заодно.

Бездомны оба мы, унылы;

Нам не до песен, не до роз.

Весельчакам всегда постылы,

Мы жалим скукой хуже ос.

Нам одинокого рыданья

В углах отверженной тюрьмы

Знакомы жесткие лобзанья

И перезвон душевной тьмы.

Грустит с наивной простотою

Широкошумно вешний пир;

Едва заметною тоскою

Для нас весной пронизан мир.

Жизнь не была тебе укором,

Любви ты обошел тоску,

Ты не валялся под забором:

Ты не поймешь «ку–ку, ку–ку»

17Д–43

Тревога

Тайно ум шумит, как лес,

Тревогой тонкой.

Жизнь тревожна мглой чудес

Рыдально–звонкой.

Пустотой взмывают дух

Тревог качели.

Лик судеб тревогой вспух,

Что в тьме яснели.

Сердце взвихрила пустых

Тревог туманность.

Льдом тревоги стынет злых

Миров разиранность.

Ждет с тревогой стар и млад

Времен грядущих.

Поли тревоги старой лад

Миров растущих.

Жизнь тревог все бездны ткут

Богоявленных.

Сам встревожен Абсолют

Судьбой вселенных.

Он и есть, на дне бытии,

Сама Тревога.

Он, бродило всех стихий, —

Сама Тревога.

17/1–43

* * *

Тревог предвечных шум и стон,

Туманно–алых ночь гаданий

Провозвещают перезвон

В молчанье стиснутых рыданий.

Тревогой вечно движим мир,

Гадает жизнь слепыми снами,

Раздранных ясностей кумир

Испепелен пустыми мглами.

Дурит бытийственный невроз,

Вселенский вихрь и зной борений.

Не надо дум, не надо слез,

Не надо буйств, не надо рвений.

Надежд земных немеет лира,

Зияет небо пустотой,

Распятый дух на древе мира

Висит бесплодною мечтой…

31/ХП~43

Опра вдание

Очей твоих ребячий зов

И тайна ласки неисчерпной

Средь зыбей жизни страстнотерпной

Всемирных плавят зло оков.

Сует не–сущих злая брань,

С твоей улыбкой изнеможной,

Лилово тает дымкой ложной,

Предвозвещая скорби грань.

Угрюмых складок бытия

Завеса ветхая спадает,

Священно–тайно воскресает

С улыбкой молодость твоя.

Ты помнишь утро наших лет,

Бесстрастно–детское лобзанье

И молодое трепетанье,

И умозрений чистых свет.

Страстей безумно–кровяных

Была стезя нам непонятна.

Была лишь жизнь ума нам внятна,

Видений чистых и живых.

Ум — не рассудок, не скелет

Сознанья духа и природы.

Ум — средоточие свободы,

Сердечных таинств ясный свет.

Ум — жизни чистой кругозор

И славы луч неизреченной,

И лик любви, в нас сокровенной,

Ее осмысленный узор.

Ум — тонкость светлой тишины,

Бытийно–творная нервозность,

Он — смысловая виртуозность,

Безмолвии чистой Глубины.

Ум — вечно–юная весна.

Он утро юных откровений,

Игра бессменных уцивлений.

Ум не стареет никогда.

Вот близок роковой предел,

Расплата близится немая…

Чем оправдаюсь, ожидая

Последний суд и мзды удел?

Мы были молоды всегда,

В твоих сединах вижу младость,

Очей ребячливая радость

В тебе не меркнет никогда.

Восторг все новых умозрений

Неистощимою волной

Подьемлет юность нашу в бой

За вечность юных откровений.

Неведом нам другой ответ,

Других не знаем оправданий:

Предел земных всех упований

Нетленной юности обет.

Ребенок, девочка, дитя,

И мать, и дева, и прыгунья,

И тайнозритель, и шалунья,

Благослови, Господь, тебя.

28/ХН-<43>

* * *

Страстных видений тайный шум

И сказку юных сновидений

Простосердечно, наобум

Ты вьешь в ажуре умозрений.

А кто же я? Из бурь глухих

Взвился мой путь немых печалей

И потонул во мглах пустых

Изнеможенно–страстных далей.

Но и в премирности ночей

Твой лик мерцал улыбкой зрящей,

В дыбе ж бессонной он моей

Животворит росой целящей.

Благословенна дружба,

Пришедшая тогда —

Таинственная служба,

Проникшая года.

Над всею жизнью внешней,

Такою, как у всех,

Горел огонь нездешний

Мучений и утех.

О том, чтоб сердце друга

Всходило в небеса,

Само того же луга

Нездешняя краса,

Чтобы не омрачалось

В стране, где зло и тлен,

К чужому не склонялось,

Не ведало измен…

Всю жизнь — на чуткой страже:

Рассветный час и синь,

Когда пролет лебяжий

Над холодом пустынь…

(умная жизнь, ее красота над жизнью холодной).

• * *

• Я просыпаюсь в ранний час,

• Когда меж снами и дневною

• Тщетою тайны возле нас

• Душе глаголят тишиною.

• Ты знаешь эту тишину:

• Она сгибает нам колени,

• Будя в груди у нас весну

• Неведомому восхвалений.

• Мой друг, мне хорошо тогда

• В моей простой и детской вере:

• Я вижу мир — в ином всегда,

• В пустом пространстве не затерян.

• И с радостью мой новый день

• Я словом верным начинаю:

• Мне драгоценна эта сень,

• Которую я с детства знаю.

• И мирные ночей сверчки

• В своих часовенках застенных -

• Глуши невзрачные дьячки -

• О тех же тайнах сокровенных.

• * * *

• За <…>

• Прожить в надеждах девять лет[396]

• Какой же дух во мне живучий,

• Какой от детства в сердце свет!

• Спасибо вам, отцы и деды,

• Мне передавшие любовь

• И чувство светлое победы,

• Вином туманящее кровь.

• Спасибо вам, во мне вы слиты,

• Ока и Волга, берега

Их всех, ничем не знаменитых,

Весну любивших сквозь снега.

Зато любовию такою —

Невысказанной никогда —

Что подымали над рекою

Святынь и сказок города.

И странникам, еще безвестным,

Которых в жизни я встречал,

С их взором ласково–чудесным,

С отсветом странного луча.

* * *

У меня были два обрученья,

Двум невестам я был женихом.

Может, оба златых облаченья

Запятнал я в безумстве грехом.

Но мои обе светлых невесты

Были нежны так и хороши,

Что они обнялись и вместе

Сохранили мне правду души

Я пришел возле них, столь же юным,

Как и был, к этой вот седине,

Что еще прикасаюся к струнам,

Что еще поклоняюсь весне.

И одна мне дала в моих детях

Несказанную радость отца,

А другая — живую в столетьях

Мысль и мудрость, и жизнь без конца.