Записная книжка ученицы VI–го класса Ольги Позднеевой

Господи Благослови!

Всякое дело надо начинать с молитвою. Сначала здравствуйте, мой милый мальчик. Пишу вам опять после двухчасового обморока. Вот–то штука была, еще хоть хорошо кончилась! Когда я лежала без памяти, около меня были мама, папа и та знакомая. Потом папа ушел в кабинет, а знакомая поехала за доктором. Мама осталась около меня, у меня был бред. (Теперь мне мама все рассказала). Сначала я говорила, что музыка играет, поют, прислушивалась, а потом говорила «Тише, тише, замолчали». А потом… Я начала звать вас. «Алеша, Алеша, Алеша, Леля, Леля» да таким жалобным голосом, что мама расплакалась, звала вас, верно, полчаса. Потом пришел папа, ведь хорошо, что случилось так, что со мной была одна мама, а то бы не особенно приятно было, хотя .. Знаете ли, мама думала даже, что если этот обморок будет продолжаться дальше, то она пошлет за вами. Шура и Мотя были в это время на танцах. Потом приехал доктор и сказал, что заниматься ни под каким видом нельзя и ходить в гимназию также. Теперь еще хуже, я все время думаю о физике… Ведь я ее выучила, а теперь… Дорогой мой, я уже соскучилась без вас, хоть бы одним глазком посмотреть на вас. Вот даже без памяти лежала, а вас звала, хотя сейчас ничего не помню. Алеша. Приходите ко мне в комнату. Нет, серьезно, приходите к нам, хотя на полчаса. Все–таки успокоите меня. Он сказал, что если сильная пьеса, то нельзя в театр, но я скажу, что буду гораздо больше волноваться, если не пойду. Да я его упрошу. Господи' Хоть бы увидеть вас поскорей. Славный мой мальчик, как я хочу вас видеть. Ну, зайдите до воскресенья, хотя на перемене. Алеша! Дорогой, если любите меня, то зайдете. Ведь папа ничего не знает о вас, да и я с папой как–то неоткровенна, вот бы было, если бы он пришел и услышал ваше имя, но мама говорит, каким голосом я вас звала, как нежно, сколько души было вылито. В одном слове «Алеша». Ах! Если бы вы только знали, как я вас люблю, в вас, Алеша, моя жизнь, вы для меня — все. Я без вас не могу… Вот сейчас опять нехорошо было. Но вот горе, опять–таки горе, сейчас была наша знакомая Вал. Вл. Федорова, вот она говорит, чтобы с ней в театр, конечно, в партер. Мы ей ничего путного не ответили, да это еще ничего, а вот что плохо, она все время меня уговаривает после театра ехать кататься. От этого я конечно откажусь всегда, но… Все–таки приходите на большой перемене, мы поговорим. Приходите обязательно. Слышите, вас просит ваша Оля. Вы, конечно, исполните мою просьбу. Дорогой мой Алеша, как я вас люблю, как мне хочется слышать ваш голос и смотреть в эти милые и столь дорогие для меня глаза. В наших глазах я нахожу успокоение, в вашем присутствии у меня на душе делается светло и ясно. Вы, Алеша, — какой–то добрый гений. Мама никак не может забыть моего голоса во время обморока, она говорит, что в нем было столько любви, столько чувства, что она прямо–таки, если бы был кто–нибудь около, поехала бы за вами. Почему я звала вас? Ах! Вы у меня не выходите из головы. Милый мой Алеша! Как вы дороги мне за последнее время, как я жду не дождусь вашего прихода. Мой Алеша! Боже! Если бы вы только знали, как я хочу вас видеть. Если хотите быть таким же добрым, каким были раньше, то приходите к нам и успокойте меня, вашу сестрицу. Итак, я вас жду в субботу на большой перемене. Когда придете, то я вырежу для вас те листки, которые так нравятся вам. Да, я и сама удивляюсь на себя, как я могла написать так, а главное, запомнила выражение, сказанное по отношению ко мне, по которому вы можете судить о моем тогдашнем настроении. Ну сейчас Шура пришел из электробиографа, рассказывал про картины, описывал публику, но мне ничего не интересно. Господи! Хоть бы поскорей вспомнили о своей Оле и пришли бы ее навестить. Я сегодня буду молиться Богу за вас и помолюсь, чтобы вы поскорее пришли. Если бы вы знали, как я соскучилась, как мне хочется видеть вас. Ох, Алеша! Почему мне тяжело? Не понимаю своего настроения, вот, кажется, горевать совсем не о чем, а между тем, моя противная болезнь не дает мне покоя. Доктор говорит, что мне заниматься нельзя ни под каким видом. Господи! Эго меня так убииает, прямо не даст мне покоя. А доктор проговорился, он сказал, что как бы мне не пришлось оставить гимназию совсем, но . Приходите ко мне, мне очень нужно с вами поделиться, поговорить искренно, поделиться горем. Право, приходите попросту на большой перемене и не будьте в претензии, если при вас я прилягу, но, может быть, Бог даст, буду и стоять. Мама соскучилась тоже и просит вас прийти. Сейчас все мои мысли около вас, мой славный Алеша, думаю о вас, вы, вероятно, сидите у себя в комнате или ходите по зале, пишете или обдумываете сочинение Простите за такой почерк, но пишу еле–еле, потому что не могу не писать вам. Приходите к нам, мой дорогой Леля! Ну ради Бога, я вас прошу Сейчас Шура играет на рояле хорошенькую вещь, а у меня слезы на глазах, что–то грустно мне, мой славный мальчик, что–то прямо доводит меня до слез. Боже! Какое грустное у меня сейчас состояние. Шура играет дивные веши, а я .. Думаю только о вас. мой родной, милый, славный, дорогой Алеша! Зачем вы так далеко? Боже' Как я хочу быть с вами сейчас, да я сейчас с вами, в вашей комнате стою, а вы ходите. Вот и сейчас, Шура играет, а я задумалась, опершись рукой на стол, мама сидит на вашем месте и пишет письмо. Сижу, слезы на глазах, улыбка, а сама повторяю «Алеша, Алеша, Алеша». И мама вполне понимает меня. Ну как я вас люблю. Боже! Как я вас люблю, я не могу представить себе жизни без вас, как я привыкла к вам за такое короткое время, как искренно полюбила вашу светлую, добрую, чистую душу… Вот и сейчас, ведь пишу вам после обморока, да еще вторичного, а пишу и не могу оторваться, не могу, не могу . Руки не пишут, начинается лихорадка, а бросить не могу Милый, как я вас люблю, Боже, как я вас люблю! Как мне хочется видеть вас, мой родной, братец ненаглядный! Приходите на большой перемене, я вас жду. Все время все мои мысли около вас, только около вас, родной мой, я не могу уже больше писать, голова кружится. Приходите же непременно. В ушах звон раздается. Хочу видеть вас, слышать ваш дорогой для меня голос и смотреть и эти милые, для меня бесконечно дорогие глаза. Ну до свидания, жду вас. Поговорим. Любящая вас горячо ваша сестричка Оля

Пишите побольше.

P S Мама шлет вам свой сердечный привет. Ваша Оля.

Итак, дорогая сестрица Олечка, ведь я был у вас в другой раз.

(Первый раз не считаю) Ну, что?.. Вы были такая грустная. Так и представляется мне ваша фигура, наклоненная над столом и малюющая кисточкой по крышке коробки. Задумчивая и не столь уже живая, как n первый раз. Уже вы не стояли, а все время сидели… Право, мне бы совсем было теперь скверно, если бы вы не сказали с такой уверенностью, что не будете сегодня плакать и что у вас не будет обморока. Неужели правда сегодня все прошло благополучно? До самых до тех пор, пока заснули? Вот было бы хорошо! Я был бы этому рад не меньше вашей мамы. Но отчего вы стали сегодня такой задумчивой? А? И улыбались, и смеялись, но все не то. А какое хорошенькое у вас было настроение! Боже мой! Как вы были хороши! Вы думаете, что как я ничего не высказываю, так и не чувствую? Олечка! Миленькая моя! Дайте хоть здесь в письме назвать вас так, как хотел бы я вас называть всегда. Родненькая моя! Жизнь моя! Я не понимаю, как было мне вам сказать, что у вас хорошенькое платьице.

У меня, право, и слов бы подходящих не нашлось. Боже, как я вас люблю! Как увижу вас, я действую прямо бессознательно. Вот вы говорили, что я «бука», что я плохо говорю, но, Олечка, поймите же, что вы не простой человек. Если бы вы были простая знакомая, то, конечно, нечего краснеть, нечего запинаться. Но вы… я вас люблю, я вас люблю больше всего на свете, и вы хотите, чтобы я относился к вам, как к обыкновенным людям? Нет, Олечка! И к обществу я не привык и, тем более, к таким лицам, как вы. Вот разговариваю с вами, ничего, все идет хорошо, по комнате ходишь, как будто по своей, и говоришь просто, как с товарищем, но как только всмотришься в эту пучину чудных глаз, как вспомнишь, что эти глаза для тебя всего дороже и что они тебя, в свою очередь, любят, то… то куца девается и весь непринужденный разговор, и свободное шагание по комнате. Да, Олечка! Как только, находясь у вас, я вспоминаю о нашей любви, я меняюсь. Да вы и сами, наверно, не раз замечали это. То отлично отвечает на вопросы, смеется, а то вдруг станет таким, как будто его только что из лесу привели. Впрочем вы, конечно, могли и не замечать, но я… Я их чувствовал и как чувствовал! Вы только посудите: я стою перед девушкой, которую люблю больше всех на свете, она говорит, смеется… Как вы не понимаете, какое я переживаю чувство, имея вас перед своими глазами и чувствуя всю свою любовь к вам. То думаешь, что ты чего–то боишься, то считаешь себя самым счастливым, то хочешь излить перед своей родненькой сестрицей, Олечкой, всю свою душу, и уже на словах, а не думать, то… Олечка! Если вы любите меня, вы сами испытывали такое чувство. Когаа я был у вас в первый раз и увицел вас лежащей в обмороке, я весь день был как в лихорадке, мне было что–то так не зцорово, голова пылала как печка… И теперь мне понятно почему. Вот она любовь, о которой я раньше только мечтал, вот то чувство, которое я называю самым чистым и возвышенным. Вот когда я понял весь смысл и все неизъяснимое счастье любви! Если бы кто сказал мне, чтобы я указал у себя в сердце, гае любовь, я показал бы немедленно и совершенно точно ее, ибо она мне теперь близка и отлично знакома. Милая и дорогая моя сестрица Олечка! Я не знаю, можно ли так любить вас, как люблю я. У меня нет слов, чтобы я мог изобразить здесь все свои переживания. Да, любовь такое чувство, что его никто никогда не может изобразить с совершенстве. Его можно только чувствовать. Ох, Олечка, Олечка! Что вы со мной сделали! Я теперь не узнаю себя. Откуда у меня такое чувство? Ведь раньше я не шел дальше своих «метафизики», «абсолютов», «имманентной и трансцендентной философии» и пр., и пр., а теперь, Боже мой! — сколько, оказывается, еще разных благ, которых я не испытывал. Оказывается, есть еше любовь. И она дала мне новую жизнь. Я живу теперь совсем иначе, и наука при свете любви стала для меня другой. Как везде все хорошо! Как приятно заниматься теперь, при сознании, что есть человек, который сочувствует и тебе, и твоим занятиям… Да! Благодарю Бога!

Я жил совершенно один. Зима сменяла осень, и весна становилась на место суровых зимних дней… Я испытывал любовь, но какая это была любовь? Это было чувство, не имевшее никакого перед собой предмета. . Моя любовь простиралась к небу, к весне и к солнечным дням! Я так же переживал радость и грусть наступавшей весны, я так же любил безоблачные майские лунные ночи. Но эта любовь была грусть и всегда вызывала у меня одни только слезы. Воспоминания о катании на лодке летом по Донцу! в чудные лешие ночи и воспоминания о прошедшей без любви весне порождали у меня одни слезы, слезы и слезы…

И лето прошло, и осень была на исходе. По обычаю принялся я за науку и стал углубляться в предметы, как вдруг появились вы и мощной рукой направили течение моей жизни по совсем иному руслу. Вы как будто сказали: «Неужели ты забыл, что такое любовь? Люби же меня и ты будешь счастлив…» И я полюбил вас. Я привязался к вам всею душою, всем своим сердцем, и нашел у вас отклик на свою первую и, как теперь я чувствую, последнюю любовь. Вы принесли мне то счастье, какое редко испытывает кто из смертных. И я считаю вас прямо даром, который послал мне Бог за мои труды. Два человека сошлись, и они не разойдутся! Два сердца слились в одно, две души в одну душу, и от этого слияния так хорошо, так счастливо у меня на сердце. Боже, как прекрасна теперь будет весна! Я жду ее и думаю, что тогда мы будем еще счастливее, еще больше мы будем испытывать радость. Раньше я смотрел на своих товарищей, как они гуляют со знакомками или девушками, и я им завидовал. Была весна! Так хотелось прижать к груаи такое существо, которое бы сделало и тебя счастливым… Так хотелось любить! Любить! И я не замечал, что мои товарищи, гуляя с знакомками, вели себя пошло и вольно. Я, глядя на них, только страдал и оплакивал свою горькую, одинокую жизнь. Но теперь! О, когда я полюбил Олечку, мне так ясно представились все пошлости товарищей, и я удивился, почему я страдал, глядя на их гулянья. Теперь у меня девушка, которую искало мое сердце, теперь я люблю, я имею, что хочу любить, и моя любовь чиста, как ясный майский день. О, когда же мы достигнем всеобщей любви, когда люди полюбят друг друга и действительно станут братьями! Я верю, что наша любовь, Оленька, есть отголосок той вечной любви, для которой создал нас Всемогущий Творец. Будет когда–нибудь новое время и новые люди, исчезнут пороки и зло, настанет Божие царство, где будет и стадо одно, и пастырь один. И над этой обновленной землей раскинется свод лазурного, чистого неба, и Солнце любви, красоты и добра освежит всем души, и исчезнут из них все пороки, все зло, все несчастья. Люди будут добры, будет любовь, одна лишь любовь и любовь. Творец всеблагий! Ты создал нас для счастья, Ты вверил нам блага земли, пусть же скорей мы достигнем Тебя и пусть будем сильней почитать только Любовь, Истину и Красоту!

Оля, простите меня! Я немножко увлекся! Право, так вдруг захотелось высказаться… Миленькая сестричка! А все это наша любовь поселяет в душе моей такие радужные мечты и надежды. Дорогая моя Олечка! Ведь вы согласны со мной? Сестрица родная! Как я вас люблю!

Вот и не поэт, а замечаете? Почти вся предыдущая страница и особенно почти вся 19–я написаны чуть ли не стихами. Я сам удивился, когда стал их перечитывать. Вот–το чудо!

Уже 10 страниц написал!

Мало?

Больше не в силах. С одной мыслью, что я люблю Олю и что я с ней буду жить в любви до нашего земного конца, прекращаю свое длинное послание и прошу дорогую Олечку принять от меня самые искренние и добрые пожелания. Любящий вас, ваш вечный друг А.

P. S. Скажите маме, чтобы она поцеловала вас за меня в самые губки. А вы расцелуйте ее. Какие вы милые люди, и вы, Олечка, и ваша мама

Выздоравливайте!

Неужели же правда?

Боже! Какая я счастливая (в театре).

Вы ангел души моей (дома).

1909 г. 1–е декабря, вторник 2–е декабря, среда

5- е декабря, суббота

6- е декабря, воскресенье

Дни, когда я вас видел вблизи себя…

Неделю назад, в понедельник я написал то проклятое письмо. Во вторник вы его прочли и упали в обморок, я же пришел вас успокаивать… Неделю назад, в понедельник, у меня был такой разлад в душе, так было скверно, что я не пожелал бы этого даже своему врагу. Но теперь завтра опять понедельник, но разве может быть сравнение между этими двумя днями? Какое расстройство тогда и какое счастье теперь! Боже, всего одна неделя, а как я к вам привык! Сижу сегодня в театре и гляжу на вас, и так что–то чувствуется родное в вашем лице. Как будто бы мы давно знакомы и как будто не видались много лет! Право, сегодня в театре я получил от вас такое впечатление, что будто виделся со своим родным и близким человеком, которого уже давно не видел. И мама ваша…. Прямо будто такие давно знакомые лица, как тетка у меня в Каменской. Ей Богу! Прямо что–то родное. — Ой, Оленька, не знаю, что будет со мною, если я вас увижу вблизи еще раза два–три! После каждого свидания мне кажется, что я люблю вас все больше и больше, что же получится дальше? Право, я дойду до того, что, несмотря на свою неспособность выражать языком свои чувства, прямо начну объясняться с вами, как в письмах. Право! Вот, например, сегодня. Я чувствую, что сегодня вас я полюбил больше, чем раньше. А как было хорошо в театре. Как хорошо было сидеть рядом с вами и ободрять перед выстрелами! Ваша ручка была на моей! Боже! Какая кругленькая, пухленькая… Олечка! Миленькая моя сестрица! Как я люблю вас! Праю, теперь и на науки смотришь иначе. Да на все не по–прежнему! Все получает какую–то приятную, ласкающую внешность. Так хорошо, так хорошо! Олечка, друг мой!

«И ясно в красоте мне предстала»…

1–ое декабря! Кто знает, что это число принесет мне счастье! Первое, да еше декабря! Так холодно и сыро, мрачно и невесело вокруг, а на душе… Право, так хочется, чтобы весна скорее наступала. Весна, цветы, любовь… Боже! Как прекрасен здесь мир! Как легко здесь дышать! Олечка! Сестрица моя! Как я люблю вас!

А я слыхал, как вы хохотали. Немножечко, но все же смеялись. Я был у Матвея в комнате, а вы одевались, наверно, у вас была прислуга… И вы что–то там очень весело смеялись! Да, я теперь хоть немножечко знаю, как вы смеетесь. А то раньше знал только по вашим письмам. Да!

Вы позволите окончить мне письмо? А? Мало написано? Я знаю это. Но надеюсь, вам не нужно объяснять, что небольшой размер письма зависит только от недостатка времени, больше ни от чего. Да кроме того, это уже второе письмо. На предыдущее ответ от вас будет только завтра… Ну прощайте, то есть до свидания! Смотрите, сдержите свои обещания и оправдайте уверенность свою и мою, что вы скоро выздоровеете. А сегодня плакали? А? Смотрите у меня… Ну, будьте счастливы и довольны. Любящий вас всеми силами своей души А Лосев.

P. S. Не забудьте, передайте вашей милой мамочке мое нижайшее почтение. А Л.

Ясное солнышко — дорогой Алеша! Господи! Как я вас горячо, беззаветно люблю. Боже! Как сильна моя любовь. Вот и сегодня я не могла завтракать, и вот для аппетита пришлось пройтись около пашей гимназии. Вас я не видела Во время гулянья мне страшно захотелось спать. Я гуляла, знаете, с той знакомой, которая была со мной во время обморока и у которой я была до театра. И она тоже со мной захотела подремать. Мы отправились и прилегли на моей постели вдвоем, заснули. Я спала, а знакомая проснулась раньше. Она, оказывается, почти на полчаса проснулась раньше меня, но не хотела будить меня. Мы были покрыты одним пледом. Я, оказывается, во сне все время повторяла «Алеша, Леля, Алешенька, милый, дорогой». Вот–то штука, хотя она знает наше отношение друг к другу, но все–таки… Забудусь, вы передо мной, ах, как мне хочется увидеть вас поскорей, увидеть ваше дорогое лицо, услышать ваш голос. Ну как соскучилась без вас! Ведь почти уже целый день вдали от вас… Ну, пора идти… Мама пришла и сообшэ–ет, что пора идти к доктору, у него прием в петь часов, ну, пока до свидания. «Иду, мамочка!»

Оля.

Ну вот, наконец, снова сажусь вам писать в 10 часов. Вот пишу уже после доктора. Ну, была у доктора, и что же — только тяжелые мысли нагнал. До седьмого января не заниматься ни под каким видом, читать как можно поменьше, не раздражаться, не грустить и развлекаться побольше. Говорит, страшное нервное расстройство. И откуда оно у меня взялось? Не понимаю! Хотя я и бьіла всегда страшно нервная, но все–таки… Вот и сейчас… Нет, расскажу все по порядку. Когда я пришла от доктора, дома ждала портниха. Да, еще доктор предписал как можно больше гулять, четыре часа в день.

Вот оттуда мы прошли с мамой и той знакомой пройтись. Ведь нахальство, я иду в середине, по бокам мама и знакомая, а нахалы, в их числе и ваши гимназисты, не стесняются отпускать всю дорогу комплименты, а все больше насчет глазок. Эго Бог знает что, я вовсе не рада, что у меня такие дурацкие глаза, ну прямо–таки шагу не пройти. Когда же уже не будут задевать меня, ведь это ужасно. Ну, довольно, скажу только, что это на меня произвело неприятное впечатление. Мы, по обыкновению, зашли к ней, знаете, куда заходила за мной мама, и вот все стали чай пить, а у меня было такое грустное настроение, я опустила голову на руки и заплакала… (Ой, зуб…)

Кончаю письмо на следующее утро. Как только написала те последние слова, у меня схватил зуб. Боже! Как он болел… Я плакала до одурения, вот уж, как ни одно, так другое, никогда не бывает, чтобы все хорошо было. Милый мой Алешенька, как я вас люблю, как хочу видеть вас… Помните, вы дали слово прийти, если не вчера, то обязательно сегодня. Как я уже соскучилась без вас. Нет, Алеша, безо всяких лишних отговорок приходите сегодня в какое угодно время. Если можно, поскорее. Дорогой мой! Радость моя! Жизнь .моя! Родной мой, ну как я вас люблю. Боже! Как сильна .моя любовь, с каждой встречей она все больше и больше крепнет, делается сильнее и глубже западает в сердце. Жизнь без вас немыслима…

Придите, утешьте свою Олю, которая ждет не дождется своего ненаглядного братца Алешу. Знаете, Алеша, вот и сегодня утром проснулась с вашим именем на губах… Боже! Как я вас люблю, один Бог на небесах знает, а человек не в состоянии понять эту чистую высокую любовь. Мне кажется и вы, Алеша, мой милый братец, любите тоже меня таким же образом. Да! Я не умею выражать так хорошо на бумаге свои чувства, как вы, но в ваших милых, дорогих для меня письмах я читаю свои чувства, которые, как оказывается, совершенно сходны с вашими. И выразила бы их, но не умею.,. Они так похожи на ваши, так сильно, что если бы могла, то, мне кажется, выразилась бы точно таким же образом. Как хорошо вы пишете, одну страницу я перечитывала без числа, потому что не могла прочесть как следует в театре. О! Как похожи наши чувства, от этого даже жутко делается. Ну можно ли было себе представить, что діи человека, так похожих друг на друга, сойдутся так близко, станут друзьями. И как все делается странно, как будто же это не наяву, а во сне. Что же делается–то, к лучшему. Боже! Как Ты добр! Твоему милосердию нет границ…

О! Как я благодарю Тебя, что Ты создал меня такой, какая я есть нз самом деле. Как тяжело смотреть на своих подруг, да, только тяжело. Вы, вероятно, подумали, что если я не хочу пройтись с вами по фойе, то только потому, что мне не хотелось просто встречаться с «подругами».

Нет, мне было просто жалко их. Они бы начали, во–первых, «завидовать», а это грех, сидя все–таки как–то менее заметят, да потом бы толки пошли, да ведь с какими преувеличениями, сплетни… А ведь это грех, ну вот мне и не хочется подавать повода к этому греху. А пересудов я не боюсь ни капли, ведь мне не впервой, как я себя держала, вы это знаете, а между тем, сколько было сказано по поводу меня. Сколько я пережила оскорблении, не будучи виновной и сознавая свою правоту. Мне не хотелось останавливать их, ведь они сами не знают, что делают. Да и про классную даму думаю таким образом, часто случается, что ни за что ни про что закричит на меня, да так закричит, что подумаешь, и в самом деле виновна, другие бы ответили непременно, а я… Думаешь, может быть ее где–нибудь оскорбили, ведь это сплошь и рядом, а она вымещает злость на других, но ведь это виновата не она, а те, которые ее оскорбили, а иногда горе какое–нибудь, вот и рассердишься. Нет, мое рассуждение мне кажется вполне правильным. А что касается самой себя, то лучше переплачешь от незаслуженного оскорбления, а отвечать — это еще больше злить ее, не в моем духе. Сколько она мне сделала плохого, а все–таки я ее люблю и всегда буду стоять за нее, также и за подруг. Только с вами я так откровенна, соглашаясь, что они «св..», а ведь случись говорить где–нибудь, не могу же я бросать в них комья грязи, как бы они ни были виновны Нет! Как ни говорите, тяжело жить на свете Только легко делается жить, когда вспомнишь, что у тебя есть друг верный и, как мне кажется, вечный, с которым всегда поделишься горем и радостью. Да! Радость, доктор сказал, что до седьмого отдохнуть, а потом можно заниматься. Ура!!! Значит, мне не придется бросать гимназию. Слава Богу! Мамочка просит передать вам сердечный привет и просит прийти поговорить по очень важному делу, я спрашивала, она мне не говорит, говорит, что это касается Алеши. Моего родного Алеши. Милый мой мальчик, как я вас люблю, мое сердце бьется только для вас. Я не надоедаю своими приглашениями, потому что думаю, что вы верны своему слову. «Обещание прийти во вторник».

Вот и написала вам почти столько же, сколько и вы. Приходите, дорогой, и успокойте меня. Да! Еще надо с вами переговорить насчет 12–го на концерт, да и еще кое о чем. Я думаю идти только с вами, если вы не пойдете, то мне совершенно незачем идти. Ну, пока до свидания. Жду вас и не дождусь. Ну ради Бога, если любите, то придете. Разве можно отказать сестрице, нет, Алеша, и не пытайтесь, итак, жау. Ох! Если бы вы только знали, как я вас люблю. Вот ведь никак не окончу письмо. Ну, до свидания.

Горячо любящая вас паша сестрица Оля.

Приходите. Успокойте.

Ваша Оля.

Ей–Богу, Олечка, мне стыдно перед вами. Вы меня так приглашаете, а мне, как нарочно, нет ни минуты свободной. Вот вы просили зайти «хоть на 5 минут». А чего же было заходить на 5 минут. За это время успеешь только раздеться да одеться, а вы еще намерены были говорить о «важных вопросах». Уж если бы я зашел, то просидел бы по крайней мере час, но вот именно этого–то часа у меня и не было. Время обеденное и для вас, и для меня. Я всегда очень устаю к 5–ому уроку, неужели вам было бы приятно видеть вялую физиономию и устало отвечающего на ваши вопросы? Мне нужно было хоть немного отдохнуть. Тогда ведь, если я заходил, то заходил с 3–го или с 4–го урока, а то лишь с 5–го. Нет, Оля, право, не вините меня. Конечно, мне стыдно, не могу в этом не сознаться. Вы ведь и письма пишете в три и четыре раза больше, чем я, а я пишу очень мало. Но что поделаешь с обстоятельствами. Вы теперь не учитесь, вам можно писать хоть целый день, с утра до вечера, а у меня от гимназии, от уроков, от всяких сочинений и книг остается на ответ полчаса или в крайнем случае час, да Оле на письма тоже около часу. Теперь я начинаю заниматься в 4 часа дня, зажигая, конечно, лампу, потому что, если я буду начинать заниматься позже, часов в 5 — 6, как это я делал раньше, и буду на отдых употреблять не полчаса, а полтора часа, то тогда и написать вам ничего не успею Другое дело вы. Вы, когда и ходили в гимназию, все равно успевали писать помногу. А я… но чем я виноват? Праю, Олечка, не вините меня. Знайте, что мое к вам сердечное расположение никогда не будет уменьшаться от того, что я буду вам писать меньше. Хоть и мало пишу, а все–таки я вас люблю так, как еще никого никогда не любил. Скажите, что засгашіяет меня сейчас, когда до греческого завтрашнего осталось всего 6 часов, что заставляет меня писать вам? А? Ведь за эти 6 часов нужно и вам написать, и лечь, и спать, и опять вставать, одеваться и идти в гимназию… Ну, если бы я вас не любил, если бы меня что–то не заставляло писать вам, разве бы я жертвовал своим драгоценным временем, которое необходимо употребить на сон? Нет, Оля! Я так люблю вас, так люблю, что мысли о вас, писать вам мне дороже всего, дороже отдыха, сна, а следовательно, и своих сил. Вы видите, как нетверд мой почерк. Сколько же правая рука написала только за сегодня листов бумаги! Рука уже до того нетверда, что нельзя хорошо охватить ручку, как будто только со сна Эх, Оля, Оля! Вы сейчас на покое. А я пишу, пишу, пишу.. А что такое должна сообщить мне ваша мама? А? Уж не о нашей ли… нет, неудобно сказать… А? Какое это «важное дело»? Уж не то ли самое, которое возбуждалось на Московской, когда мы шли из театра? А вы не догадываетесь, о чем хотела сказать ваша мама? Если да, то, пожалуйста, напишите мне. Олечка! Вас, оказывается, доктор утешил? Ну дай Бог! Я сердечно рад, что моя дорогая сестрица поскорей станет здоровой и начнет оканчивать свои 7 классов гимназии… Ведь окончить их необходимо. Нужно же быть образованной женщиной, чтобы быть в будущем не только…[173], но и приятной собеседницей для кое–кого. Но простите, Оля! Собираю последние силы и стараюсь написать последние строчки по возможности твердо. Итак, выздоравливайте. Скоро буду у вас. Не сердитесь на меня, миленькая Олечка, право, некогда. Преданный вам навсегда сердечный ваш друг А. Лосев.

P. S. Поклон мамаше.

Спасибо за хорошее письмо!

Кажется, 13 страниц. Молодец Оля!

Милый, родной мой Алеша. Как я вас люблю. Боже, как я вас люблю Теперь иы сидите в своей комнате, а я только что пришла с гулянья. Что это было за гулянье! Ведь все время дождь шел… Ну, не беда — не сахарная, не растаяла. Дорогой мой Алешенька, как сильно я вас люблю, как с каждым разом моя любовь делается все сильнее и сильнее, она крепчает с каждой встречей и не прекратится никогда–никогда. Знаете ли, я думала сначала рассердиться за то, что мало, а теперь… Теперь же я нисколько не в претензии за это и ничего не имею против, если бы вы написали страницу, а остальное время спали бы или отдыхали. Но ничем бы не занимались. Пишите сколько хотите, т. е. сколько позволяют ваши утомленные трудными занятиями силы. Я вполне понимаю вас и кроме сострадания к вашему столь усиленному труду ничего не чувствую. Ведь ваше здоровье дорого для меня, ваши силы… Ох, Алеша, если я вас увижу хоть капельку больным, я не переживу… Я не говорю, чтобы вы совершенно не занимались, вы только пожалели бы себя хоть немного… Алеша, родной, вы мне дороги, как вы этого не можете понять? Ведь одно ваше присутствие восстановляет мои силы, то по одному этому можно догадаться, как вы мне дороги. Я готова умереть только для того, чтобы вы были живы, конечно, если бы это было необходимо для вашего спасения. Если бы вы заболели и пожелали бы видеть меня, я бы не раздумывала ни минуты и поехала… Словом, вы сами понимаете, как дорого мне ваше здоровье, вы сами, не утруждайте себя уже до той степени, когда вы не можете держать пера в руке. Ну, родной мальчик, для меня, для своей Оли. Если бы вы только знали, что вы мне дороже всего на свете. Ведь вы столько радости, счастья вносите ко мне в душу, столько же и сделали маме, потому что она счастлива только тогда, когда счастлива я… А для меня все счастье в вас, мой дорогой Алешенька… Знаете ли, когда я вижу вас, какой–то радостный свет разливается по всему телу, делается легко–легко, думаешь только о вас и успокаиваешься при звуке вашего имени… Как легко бывает во сне, когда видишь вас… А это случается почти каждый день. Но сон приносит только горе, просыпаешься, вспоминаешь, что это во сне, и думаешь, «как бы хорошо было, если бы увидеть наяву», и вот, когда видишь вас перед своими глазами, то не верится, что счастье так близко, так близко… Смотрела бы и не насмотрелась в эти дивные глаза… Вы, вероятно, заметили, что я часто смущаюсь и молчу… Мне так прямо не верится, что это вы. Мой Алеша! Милый, родной, дорогой, ненаглядный, как я вас люблю.

Сегодня, когда я шла с мамой по Московской, то все время мои мысли были около вас. Мы дошли до Пихотты. А ведь там близко живете вы… Вы, моя радость, мое счастье. Милый мой Алеша… Сколько чувства в этом выражении. Вот, кажется, и простое выражение, а сколько я перечувствовала, когда писала это выражение. Как я вас люблю. Пишу и чувствую… Родной мой, вот ведь, если бы вы пришли в пятницу к вечеру. Как мне хочется поговорить с вами побольше, а то все приходите на полчаса, а то и меньше… Если возможно, то зайдите на большой перемене, конечно, если можно. Вполне полагаюсь на вашу совесть… Теперь только девять часов… Вот сейчас бьют на колокольне, через час будут делать обтирание, а в десять в постель; опять все по–старому пошло. Ведь это мука в десять быть в постели…

А вы все–таки не особенно злоупотребляете тем, что я дала вам полное право писать сколько хотите, но все–таки опять повторяю — лучше отдохните, проспите лишний часок, чем напишете больше. Я и так уверена в вас, что вы меня любите. Вас не было два дня. Я уже столько передумала за это время, что поневоле заболеешь. Думала, что вовсе не хотите зайти, потому что для вас не интересно, да мало ли чего можно придумать, сама думала чушь, а слезы на глазах… Как только вы пошли п комнату, ваш вид сразу рассеял все мои сомнения. Вы какой–то источник сил, при виде вас, а особенно после вашего ухода, я чувствую какой–то прилив сил, мне хочется петь и танцовать. Вы вносите столько счастья своим приходом, что вы действуете на меня лучше всякого лекарства. Да, я хотела вам предложить один вопрос. Неужели же вы не передали своей мамочке горячего поцелуя от меня?.. Почему вы так покраснели, когда я спросила это у вас? Алеша! Родной мой, берегите себя, милый мальчик Ну, я готова отказаться от самого дорогого для меня, переписки, чтобы вы могли отдохнуть лишний час. Я пожертвую, если это так надо, но мне кажется, что можно бы было сократиться в занятиях. Но довольно, я просила, а ведь приказать не могу. Поберегите же себя, мой Алешенька. Ну, вот и десять бьет. Пора делать обтирание, а потом в постель, вот когда буду думать о вас еще больше, потому что все мое внимание сосредоточено на одном вас. До свидания. Если можете, то зайдите, не беспокойтесь, что на пять минут. Люблю вас безумно. Ваша Оля.

Мама шлет привет и наилучшие пожелания вам и вашей дорогой мамочке. Ну, будьте добры, передайте и от меня вашей маме хоть поцелуи, ну только один поцелуй, разве это так трудно? Пятницу жду с нетерпением, если можно, завтра минут на пять, а если нельзя, то… Ну пока, всех благ небесных и земных… Дай Господи вам побольше сил на ваш труд. Сегодня буду молиться за вас Богу побольше. Милый, как я пас люблю. Вы — все… Вот все кончала, а окончить никак не могу… Посылаю воздушный поцелуй… берегите его… и себя…

Ну до свидания.

Горячо любящая вас ваша навеки сестрица Оля. Люблю вас.

Милая и дорогая моя сестрица Олечка! Пишу вам в неположенный час. Вместо того, чтобы начинать письмо половина двенадцатого, я начинаю его без четверти девять. Сейчас только проснулся и выпил чаю. Пришел, т. е. приехал из гимназии в половине шестого. Все было отлично. Морозный воздух меня освежил, и головокружение, которое было начиналось за сочинением, прошло моментально. Обедал по–петербургски, около 6–ти, затем походил с полчаса по зальной, чтобы размять уставшие за работой члены, а потом лег. Но стоило только закрыть глаза, как я уже перенесся в тот мир. Проспал не помню сколько. Меня разбудил голос нашей хохлушки: «Алексей Хе–дорович, уставайте! Уставайте!» Я встал и после чаю прямо стал писать вам письмо. До сна было все хорошо, а сейчас голова прибаливает, да вообще состояние напоминает то, когда, вернувшись с рыбной ловли летом, после целого дня тряской езды, лодочной гребли да нестерпимой жары, лежишь на кровати и отдыхаешь от всех толчков, потрясений, жары, воды и пр. Да! Мать говорит, вот уж поистине корень учения горек. Да, кому как! Я бы с удовольствием все время писал бы, читал бы, занимался, если бы это допускали мои силы. Для меня это жизнь, это все, чем я могу гордиться, это мое неотъемлемое достояние. Жалко, что мало сил у человека! Т. е. их–το много, но знаете? — кто познал сладкого, тот не захочет горького. А я познал наслаждение в науке, мне хочется и это знать, и то, и на это иметь свой взгляд, и то не оставить без малейшего внимания. А вот на это–то и не хватает сил. Хочется все знать, всему научиться — но… Впрочем, теперь пока я могу только благодарить Бога за то, что Он поддерживает меня и дает возможность находить силы «на продолжение учения сего». Слава Богу, я не болен пока, и учение идет удовлетворительно. Слава Богу! Но хватит ли сил на будущее? — вот вопрос, который для меня очень и очень важен… Но Бог милостив! Люди не помогут; если дано умереть, то пусть умру без ропота, а если Бог предназначил мне жить, то — слава Богу! — я буду жить, буду работать, буду молить, буду надеяться, пока хватит у меня на это сил.

С такими размышлениями обращаюсь я к вам, моя миленькая сестрица Олечка. Вы мой друг, и друг единственный. Я вам поверяю все свои мысли, какие только меня занимают. — А вы узнали, что говорила мне тогда ваша мама? А? Олечка!

Но не бойтесь моих таких размышлений о будущей жизни. Они, быть может, для вас и кажутся мрачными, но… нет! Не бойтесь! За Рождество я отдохну, даст Бог, обновлю свои силы, и тогда снова за работу. Не бойтесь за меня, дорогая Олечка! Вы знаете, как я работаю теперь, и все–таки я здоров. Если бы Богу была неугодна моя работа, если бы Он не помогал мне в ней, то я бы давно свихнулся и лежал в больнице. Но Бог поддерживает меня. Не свидетельствует ли это о том, что Он будет помогать мне и в будущем? Но надежда на Бога много значит! Меня мать с малых лет научила быть религиозным, а изучая науки, я не только не ушел от Бога, но еще ближе познал необходимость верить в Него и надеяться на будущую лучшую жизнь. Да, Олечка! Не беспокойтесь за меня! Относительно вас я уверен, что Бог вас не оставит своей помощью. Скажите, если бы не было угодно Ему ваше выздоравливание, могли ли помочь вам разные Шайкевичи?.. А? Так–то, Оля.

Завтра в класс не пойду. Надо и отдохнуть, и писать сочинение. Да и вы просили зайти. Мне так приятно бывать у вас и смотреть на ваше лицо, когда вы стоите у двери к Матвею и когда свет из окна прямо падает на вас. Дивное лицо. Вы знаете, что один философ сказал: истинно красивое лицо есть самое лучшее зрелище. И поистине. У вас красота не есть красота отдельных частей лица. Только глаза одни своей глубиной и бархатным блеском могут пленить каждого. Но вообще, красота у вас живет в выражении лица. Видно, что внутри вас так же чисто и невинно, как и на лице. Вот это–то и придает особенную прелесть и вашим миленьким глазкам, и всему вашему личику. Миленькая Олечка! Немудрено, что все кричат вам вслед о вашей красоте. Вы так прекрасны, так красивы! И это потому, что красота ваша есть красота не только чего–нибудь одного на вашем лице, но всего его выражения. Простите, Оля! Но право, мне так хочется высказать все, что у меня на душе. Вы знаете, конечно, что мои восклицания, вроде: «Ах, глазки!» совсем не имеют того характера, который присущ таким же восклицаниям всех других. Все ценят в вас наружную красоту, красоту стана и пр., и видят в вас такой предмет развлечений и, может быть, даже наслаждения, но я ценю в вас человека, женщину, умеющую любить, и которую Бог не обидел высокими достоинствами. Да, Олечка! Вы это хорошо знаете и не переставайте же так думать и в будущем. Но пора кончить. Еще немножко почитаю с часик или с два, а там на покой. Хоть за столько дней выспаться как следует. Завтра встану не в 7, а в 9 часов. А сегодня лягу не в 1 ч., а в 11 или 11 'Д Пожелайте, чтобы я увидел вас во сне. Скажите, я никогда вас не вижу. Так думать о вас и так упорно не видеть. Что–то странное!

А впрочем, позвольте. Помнится, в каком–то журнале я читал статью о сновидениях и там доказывалось, что… вы не обидитесь, а? Ну, только при этом условии напишу дальше — доказывалось, что… нет! не надо… но ведь вы же не обидитесь? Право, я не хочу ничуть вас упрекать в чем–либо, — доказывалось, что влюбленные не видят никогда друг друга во сне, и что по этому можно судить о том, действительно ли они друг друга любят… Но это, разумеется, чепуха. Можно и не любить, но видеть, можно и любить, но никогда не видеть; можно и любить, и видеть, наконец, можно и не любить, и не видеть. Только вы не обижайтесь. Право, родненькая, я же не хочу вас обижать. Но довольно писать! Пишите вы побольше! Вашей мамаше поклон! Любящий вас, ваш верный друг А. Лосев.

Сажусь за ответ сейчас же после вашего ухода. Как я вас люблю. Вот это — все… Алеша, дорогой мой. Как я счастлива… Вероятно, нет сейчас человека, который бы был больше счастлив, чем я… Я еше никогда не чувствовала себя так хорошо, как теперь… Господи, как я благодарю Тебя!!!! Вот и я писать много не могу, потому что уже половина одиннадцатого, а я уже полчаса пропустила…

Хотя и лягу в одиннадцать, но засну, вероятно, или в двенадцать, или в первом, все мои мысли у вас, только окало вас мое счастье, моя единственная радость…

Один только Бог знает, как я вас люблю… Да! Мне хотелось узнать, какое впечатление я произвела на вашу маму. Вы не объясняйте, а только скажите, хорошее или плохое .. Сама же я решить не могу… Ну, будьте другом, мой дорогой Алеша, скажите…

Как я вас люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, вот ведь не могу больше писать. Жду вас на большой перемене. Если встану утром раньше, то напишу, а если нет — нет… Люблю вас… Приходите. Любящая вас ваша навеки Оля.

Вот сегодня мне на греческий не идти, встала в половине седьмого, встала, а проснулась в половине пятого. Вас во сне не видела, но… Эго так часто, что, думаю, сами догадаетесь. Следовательно .. проснулась снова с вашим именем на устах. Ах, Алеша, Алеша, если бы вы знали, как я вас люблю, как жду–не–дождусь той среды, когда вы опять будете у нас. Алеша! Дорогой, славный мальчик, как я вас люблю!.. Вы, конечно, удивитесь, читая начало письма. Села в половине десятого, а через десять слов уже половина одиннадцатого… Я написала первую фразу, и меня позвали ужинать и силой втолкнули котлету в горло, ведь я от завтрака ничего не ела… Ну, да это я вам только объясняю, как у меня в письме от половины десятого половина одиннадцатого стало…

Никак не могу себе представить, как будет Рождество, я не могу даже двух дней пробыть, не видевши пас, и вдруг… Но не будем думать о булущем, будем думать о настоящем. Вот ведь, как я вас люблю… Я сама не понимаю, как дороги вы мне, ведь вы поехали на извозчике, а я все время думала о вас, как вы доедете, думала, что в десять вы уже дома, в половине одиннадцатого сделали обтирание, так что только в двенадцать я легла в постель… Не спала до часу, все время думала о вас, что вам еще надо учить историю… Алеша! Милый братец, как я вас люблю, в вас моя жизнь, мое счастье, вы моя первая и последняя любовь. Боже! Как я вас люблю, ах, Алеша! Дорогой… Всегда все мои мысли у вас, в вашей дорогой для меня комнате… Вчера лежала и думала: а теперь мой Алешенька или сидит за книгой за столом, или ходит по зале, и решила, что уже поздно ходить по зале и что вы, вероятно, сидите за столом и… Изредка вспоминаете так горячо любящую вас Оль–Оль… Вот теперь вы уже меня так не зовете, а зовете «Миленькая Олечка», «Родненькая моя» и т. д. Алеша! Дорогой, как мне приятно слышать ваш милый голос. Помните, вы говорили, что у нас весело, почти каждый день музыка, а вы только подумайте, что для меня музыка без вас… Я предпочитаю видеть вас, только видеть вас перед собою, слышать дорогое для меня бу–бу–бу, хотя теперь была и музыка, были и вы. Боже! Как я вас люблю.. Алеша. Родной! Заходите на большой перемене, если возможно, хоть на пять минут…

Господи! И заснула, думая о вас, и проснулась, думая о вас… Вы. Вы. Вы Вы и больше никого, вот сейчас бьет восемь часов, а я думаю, где вы теперь, или в гимназии, или еще не дошли, каждый час мне напоминает о вас, мой дорогой Алешенька, ах, сегодня, может быть, на втором или на третьем уроке буду гулять около гимназии, а вы, вероятно, догадаетесь, почему я гуляю именно там… Ну, догадайтесь… Потому что там в это время бывает солнце, а доктор велел быть как можно больше на солнышке… Да! Такие наши дела, а паши .. Вот ведь думала одну страницу написать, потому что вчера, верно, времени не было, а вот сегодня сам Бог разбудил меня, чтобы я написала вам, а вам писать — это мое единственное утешение, ведь… Да! Вчера перед сном я читала вашу книгу и прочитала только 24 страницы, хотя и читала ее не больше, и даже меньше полчаса, читала, а сама думала, что ведь эту книгу читал и Алеша, мой Алеша. Я вас люблю. Ну, пора кончать. Adieu. Жду на большой перемене, если не зайдете, то хотя после 5–го урока, не больше как на 5 минут. Только увидеть. Вся ваша Оля.

Р. S. Мама очень беспокоится за вас, как вы доехали, ведь вы знаете, она вас любит как родного, за последнее время она говорит, что любит нас одинаково. Папа ничего не имеет против нашего знакомства, а даже очень и очень рад. Ура!!! Радуйтесь и веселитесь. Папа и тот… А ведь папа… Хотя и страшно любит меня, но все–таки… Алеша! Родной! Дорогой, милый, радость, счастье, жизнь моя, как я вас люблю. Простите, что так часто повторяю одно и то же Иначе не могу, ведь я вас люблю, да, люблю. До свидания, даю две руки. Ваша сестричка Олечка. Я вас люблю. Передайте мой искренний привет Крыске… |Да, она в класс не пришла. — приписка Лосева.]

Ваша Оля.

Слава Тебе Господи, слава Тебе! Фу! Сочинение кончил! Фу! Как гора с плеч! Понимаете, как засел, так не встал до тех пор, пока не окончил. Теперь только переписать. По сравнению с предыдущими сочинениями это сочинение не будет особенно большим: по моему расчету, вероятно страниц 12—15. Уж не 26 и не 30, как раньше. Сейчас же по окончании сочинения взял эту книжку, чтобы писать вам. Давно уж я вам не писал как следует. Целых два дня. Ведь сегодня–то в классе что за письмо — всего несколько строчек. Я сам знаю, что столько писать не годится и поэтому прошу у вас извинения. А вы, конечно, меня извините, ибо сами знаете, как я провел последние два–три дня. Оно, собственно, и сегодня–то писать некогда, ведь сейчас половина одиннадцатого, а на переписку сочинения нужно часа два, если не больше, да еще греческий на завтра. Но я все–таки вам напишу. Ведь мне стыдно, что вы так много пишете и так просите, чтобы я писал больше, а я… Но я — невежа! Это уже давно все знают.

T e. тпрррр… что это я? Еще вас рассердишь… Право, Оля, бросьте сердиться на мои слова. Ведь я никогда не хочу вас обидеть, а если так выходит на словах, то я же не виноват. Иногда такую чепуху спорешь, что — Боже мой! — что думаете вы… А я никогда и в мыслях даже не имел, чтобы вас затронуть хоть одним словечком. Что вы делаете сейчас? Я знаю, что. Скажете завтра, угадал я или нет. Вы сейчас стоите на коленях на своей кровати и… молитесь? А? Почему мне сейчас кажется, что вы молитесь. Может быть, вы вспоминаете и меня… ну тогда, конечно, мысли ваши притягивают сродные и поэтому я вспоминаю о вас и — представляю вас молящейся. Да, Олечка, да! А как вы были вчера веселы! Я никогда вас еще не видел такой. На вас все жило, все положительно веселилось, смеялось… Да! Вы до того были веселы, что я уже не знаю, увижу ли вас еще когда–нибудь такой веселой и жизнерадостной. Какая резкая противоположность между тем настроением, которое было у вас, когда я пришел к вам в первый раз после театра, и тем настроением, которое было у вас вчера. Чудо, как может меняться человек! Крыска правду сказал мне недавно: Ты не пойдешь в театр с чародейкой на «Чародейку». (В прошлый четверг шла пьеса «Чародейка»). Действительно вы — Чародейка. Вы так меняетесь, что, право, чудо. Сегодня плачет, а завтра скачет, сегодня ноет, а завтра хохочет! Чудачка Оль–Оль!

А помните, вы мне когда–то подписывались в своих письмах: «Чудачка Оль–Оль». Помните, а?

А знаете что? На свету, на воздухе, когда вы не в комнате, ваши глазки выглядят еще лучше. Это удивительно, что у вас за глаза. Как это я раньше не замечал? Я знал, что у вас действительно редкие глаза, но сегодня я узнал даже больше, чем предполагал узнать. Когда на дворе очень светло, то у вас глаза приобретают какой–то особенный цвет и блеск… Но нет, я не умею выразить это. Красоту ваших глаз нельзя выразить словами, ее можно разве сыграть на скрипке, да и то только тому, кто эту скрипку как свою душу знает! Да! Миленькая сестричка моя Олечка! А как вы были хороши, когда вчера сели на кровать попросту, с ногами… Как я вас любил в этот момент! Понимаете, особенный приток этого чувства… Право, одну минуту, я чуть не забылся… Право слово! Я не осмелился даже сссгь рядом с вами на кровати, но потом… потом сел. Ваша ручка… ваш взгляд… Эх, Оля, Оля! Наделали вы со мной дел. Ведь теперь я совсем другой. А все это — вы. Вы же теперь должны следить за мной и не оставить на пол–пути… ведь вы же сами всколыхнули мое сердце… Я теперь другой… Так ведите же туда, куда вы меня вызвали своей любовью и своими письмами, которые для меня дороже всего. Да, Оля! Да, сестрица моя ненаглядная! Но, кажется, пора и кончать.

Простите, родненькая, право, дел по горло. Ведь теперь мы часто видимся, можно, я думаю, мне написать и поменьше. Ведь можно же? Олечка! Милеиькая моя девочка! Разрешите мне писать поменьше. Ведь раньше же мы вовсе не виделись, помните? Ну тогда и писать нужно было много. А теперь, я думаю, можно немножечко, пе–мно–жеч–ко поменьше. А? Сестрица?

Ну, пока до свидания Ваши поклоны переданы. Мама и Ю. В. тоже вам шлют свои поклоны. Ю. В. страшно хочет посмотреть вашу карточку. Она говорит, что хочет узнать, какой мой вкус. Говорит, что «ее Лекачка» (так она меня называет), «ее Лекачка должен сделать себе хороший выбор». Ну, до свидания. Искренно любящий вас ваш А Л.

Вот наконец–то сажусь писать вам, мой дорогой Алеша! Сажусь в одиннадцатом часу, раньше никак не могла выбраться, как только мы с нами расстались, сейчас же покатили по Почтовой на Каменную, я на Почтовой никогда не была, да и теперь, пожалуй, ничего не видела, потому что верх был закрыт, да и моя голова была занята совершенно другим Вы, конечно, пожелаете узнать? Ответ один. Вами. Все свои мысли о вас всегда и во всякое время дня и ночи, да продолжим… Приехали, провели с полчаса, а там обед накрывают, мы, отказываться неловко, остались, обед только подходил к концу — мне сделалось нехорошо и меня перенесли на постель. Я пролежала гораздо меньше прежнего, всего один час, так что через полтора часа уже оправилась совершенно. Да, вот еше новость, там заводили одну пластинку, цыганский вальс «Жажду свиданья, жажду лобзанья». Вот прелесть, ах, какой хорошенький! Надо его обязательно достать. Оттуда приехали домой в пять часов, я была все время без формы, гак что пришлось переодеваться да перечесаться, и в шесть часов, я ведь вам говорила, пошла на концерт к «Ивапьскому», у него музыкальная школа, там было не особенно интересно, скажу только одно, что Матюхин сыграл великолепно. А остальные так себе, да, еще Терпугов хорошо… Пришли из концерта в девять–десято.м, да еще с нами Матюхин, да еще один семинарист, а потом Шовский пришел, просидели в столовой все до десяти, обсуждали, кто хорошо играет, а я отчеркивала, почти все со мной согласились. Ну, да словом, в десять никого не было, и десять минут или пять минут одиннадцатого села писать вам. Вот видите, я вам весь свой день описала. Ну, Алеша, довольны ли вы нашей прогулкой. Я не особенно, понимать надо в смысле того, что гораздо бы лучше, если бы мы сидели в моей комнате и говорили бы, а то… Ну вы сами, я думаю, понимаете? Хотя я довольна, что мы такое долгое время были вместе с іими… Боже! Одно мне только и счастье быть с вами да с мамой, а больше никого не признаю, хотя братьев тоже очень люблю, но… Алеша! Дорогой мой! Как я вас люблю, как мне хочется бьпъ с вами всегда–всегда, да теперь ваша карточка стоит передо мной, и я смотрю и не свожу с нее глаз. Как я пас люблю .. И вы… Алеша? Эх, Алеша, Алеша'

Вот сейчас тяжело вздохнула (вы, я знаю, подумаете, ведь ей вздыхать ничего не стоит). Если бы вы только знали, чего мне стоят эти вздохи, ведь я… Эх, Алеша, вы не поймете меня или не хотите понимать, вы заняты делом, ваша голова работает, вам легче забыться, а мне… Моя голова вся занята вами, только вами, мой родной Алешенька, а как хорошо вы сказали «Хотите, Оля, чтобы я жил у вас?» Еще бы не хотеть вас, видеть вас каждый день, слышать ваш голос, нет, мне кажется, это слишком большое счастье… Как вы думаете? Вот уже одиннадцать бьет, пора уже спать, но нет, я не могу спать, когда вы работаете… Я буду лежать, отдыхать, а вы работать, — это нехорошо, буду или писать, или читать что–нибудь. Ну, родной мой Лёкачка, радость моя, жизнь моя… Пока всех благ небесных и земных, до свидания, на большой перемене не забудьте зайти. Любящая вас вся ваша сестрица «картинка», «Чародейка», «Чудачка», «Оль–Оль». Оля. Ничего не забыла? Мама шлет привет и поклон всем, а я вашей маме и Юлии Васильевне, а вам… 100000000000 тысяч воздушных поцелуев, но только… воздушных. Я хочу поупражняться по чистописанию

Я вас люблю. 1.

Я вас люблю. 2.

Я вас люблю. 3.

Я вас люблю. 4. Я.

Я вас люблю. 5.

Больше ничего…

Эго все, что я вам хотела и хочу сказать… Рука заболела.

Ваша всегда Оля.

Милая и дорогая сестрица Олечка! Вот даже и писать разучишься, не то что говорить. Пишешь одно, а понимают тебя совсем иначе. Говоришь: «Да», а тебе говорят, что ты говоришь: «Нет». Странное что–то творится. Ну скажите, чем я обидел вашу маму? Ведь она мне не товарищ по классу, я, прежде всего, обязан ее уважать. Ведь и с то–варищем–то грубо обходиться не идет, а со старшими и подавно. Да кроме того, ваша мама д ля меня не просто старшая. Таких людей, которые бы с самого начала знакомства ценили твои труды и которые бы тебя любили так, как своих детей, — таких людей нельзя встречать постоянно. Ими нужно дорожить, ибо они драгоценны, и в сущности о каком бы то ни было недовольстве не может быть и речи. Мог ли я чем–нибудь противоречить вашей маме? Ведь она так заботится обо мне, что разве только от матери я видел иногда такое обхождение. Где я найду такого человека, который и жалеет тебя, и ценит твои труды, и заботится о тебе… Олечка! Объясните, пожалуйста, вашей маме, что я никогда не хотел ее обижать. Я сердечно благодарен за все ее ласки и заботы. И за эти старания ваша мама получает от меня самое искреннее расположение и сыновнюю любовь. — Объясните ей, что я не могу к ней относиться плохо, раз я вас люблю. Ведь вы, Оля, это все отлично понимаете, ну поддержите же меня, убедите вашу маму, что я вас люблю и, любя вас, отношусь с глубоким почтением и уважением и к ней. Дорогая сестрица! Будьте же любезны, избавьте меня от разных объяснений и письменных, и устных по поводу наших пререканий… Я надеюсь на вас, что вы окончательно успокоите вашу мамочку. Разве мне хорошо было слышать, когда она сказала: «Я на вас не сержусь; разве па вас можно сердиться?» Нет, Оля! Это было мне очень и очень неприятно слышать. Неужели на меня не сердятся только потому, что на меня нельзя сердиться? Разве это мне успокоение? Ведь это и на царя нельзя сердиться, но разве в душе у кого–нибудь не может быть злобы про него? Олечка! Прошу вас, родная, умиротворите только все. Вы же знаете, что я вас люблю, знаете, как вы мне дороги, ну так сделайте же ради этого, что я прошу. Сам, конечно, я извиняюсь у вашей мамы и прошу прошения за мою грубость… Но довольно вот этого Эго ведь не касается наших с вами отношений. Я вас люблю, люблю и люблю. Ваша фигура стала для меня прямо родной. Встречаешь вас — и как будто видишься с родным человеком. Миленькая, родненькая Олечка! Я вас люблю больше всех на свете!..

Завтра принесу вам «Стеллу». Прочтете — увидите. Но до свидания. Уже половина первого. Мама приехала с Вяльцевой[174]. Говорит, что отлично. От нее и Ю. В. вам и вашей мамочке — почтение. От меня — земной поклон. Любящий вас А. Л.

P. S. Право, меня совесть мучает, что я обидел вашу милую мамочку. Она мне как матерь, а я с ней обошелся так грубо. Ей–богу же не хотел ей ничего нехорошего. Скажите, что я извиняюсь перед ней за свою неумелую речь в письме. Я люблю ее тж, как может любить сын свою родную мать.

La bouche garde le silence Pour ecouter parler le coeurl[175]

Сейчас только кончила Стеллу. Знаете ли, что после того, как я ее прочитала, я сидела полчаса, не двигаясь, находясь под впечатлением. Да! Поистине это чудная книга, вы правы, что Фламмарион дивно пишет. Знаете, мне особенно понравился самый конец…

Да, Алеша! Эта любовь чем–то напоминает нашу, а как хорошо было бы умереть вместе…

А как хорошо на Марсе! Какой дивный человек Стелла, а Рафаэль…

Я начала читать ее около четырех часов, а сейчас половина одиннадцатого. Начала читать, а потом сил нет оторваться, я и чая не пила, все время читала, как хороша любовь, это чистое, возвышенное, святое чувство…

А как хорошо любить, как я люблю вас, Боже! Как я вас люблю, вы мое — счастье, вы моя — радость…

Нет, Алеша, хотя вы и говорите, что Стелла легче читается и понятней Урании и что она мне больше понравится, но… Я не могу вам объяснить, в Урании мне очень нравятся различные научные выводы, да там как–то более… ну я не могу выразить, Стеллу прочитавши, можно прочесть еще раз и только, там сразу все понятно, а в Урании нано разбираться, а понять ее вовсе не так трудно, как это казалось сначала, надо только сосредоточиться и вникнуть в смысл слов… Стелла дивная вещь, но и Урания ни в коем случае не хуже…

Мне нравится разбираться в различных мыслях, стараться понять их, словом, развиваться, и для этого в Урании очень много материала, хотя и в Стелле немало, но Урания мне больше по сердцу, хотя Стелла мне очень и очень нравится. Правда, здесь есть что–то очень похожее на нашу любовь… Как притягивала меня эта Стелла. Я читала и не могла оторваться, а ведь, кажется, знаете мой характер не бросать, пока не окончишь как следует, а особенно то, что так интересует тебя, доставляет тебе наслаждение…

Вот и сейчас я нахожусь под влиянием Стеллы… Но замечательно, как «одинаковы» рассуждения Фламмариона, вы конечно поймете это выражение. В Стелле и Урании часто встречаются выводы, выражения почти одинаковыми фразами, когда иногда, читая других писателей, можно заметить уже не такое одинаковое чувство во всех его произведениях. Хотела бы выразить свои мысли, да не умею. Вот ведь мне хотелось сказать, что Фламмарион выражает свои мысли, пишет, делает различные заключения, везде одинаков, он всегда религиозен, да мало ли можно найти у него хороших качеств, читая же других писателей, читая, например, две книги, можно в них прочесть совершенно различное, в одном он очень религиозен, а в другом наоборот. Сейчас одиннадцать часов, в доме мертвая тишина. Все спят. А я одна только скоблю пером в этой книжке, чем нарушаю эту чудную тишину. Да, вполне понимаю вас, что хорошо подумать, поразмыслить над чем–нибудь. Только тогда, когда один… Вот ведь, Алеша! Почему мне кажется, что и мы с вами будем любить друг друга не только теперь, но и в будущем, за гробом…

Вот сейчас спокойно–спокойно на душе… Как отрадно делается, когда знаешь, чувствуешь, понимаешь, сознаешь, что тебя любят, что любят твою душу, любят в тебе человека, а не только оболочку, а если вы любите и оболочку, любите мои глаза, мое лицо, то ведь это есть только продолжение той любви, да не только продолжение, а если любишь душу человека, то любишь и его самого, ведь если бы у меня не было этих бархатных (как вы говорите) глаз и остального, то неужели же, узнавши мою душу, полюбивши ее, вы бы не любили моего лица. Правда, вы обратили внимание сначала на мою наружность, но… Я не могу допустить, что вы люби–те меня только за красоту, которой я вовсе не нахожу у себя, нет, Алеша, мне кажется, что лучше быть некрасивой, чтобы любили бы твою душу, а не тело. Довольно об этом. Как я долго–долго смотрю на ваше дорогое для меня лицо, каким–то родным оно мне кажется, да таким близким, как будто весь век вас знала. Нет, я не могу объяснить, почему я вас так горячо люблю, нет, не горячо, а какой–то нежной, светлой, спокойной, возвышенной любовью, и хочу выразить и слов нет. Мне кажется, что вы поймете меня? Да? Алеша, ведь мы понимаем друг друга без слов, а то… Прочитайте его еше раз и поймете. Как же на симфонический? Мы с мамой смотрели на вертушке программу и думаем идти, конечно, только с вами, ах, Алеша, вот хорошо было бы! Ну да, Бог даст, пойдем и в театр, и к Боммеру. Да? Я, кажется, увлеклась. Уже двенадцатый час, пора и кончать. Передайте от меня и мамы вашей маме и Ю. В. сердечный привет, а вам…

Любящая вас, ваша навеки, навсегда, до гроба, за фобом и даже на Марсе «Сестричка», «Сестрица», «Чудачка», «Чародейка», «Оль–Оль». Вот уже бьет двенадцать, пора и в постель, сейчас буду Богу молиться на кроватке и за вас помолюсь. Мама на вас не сердится. Бросьте этот разговор. Ваша сестрица Оля.

P. S. Если свободно, то зайдите на большой перемене обязательно. Эх, Алеша, Алеша… Ваша Оля.

P. S. P. S. Мама проснулась, пришла ко мне в комнату и говорит, что видела во сне Фламмариона, каким образом — не знаю…

Ваш φιλοσ

Если бы время было, исписала бы все, да надо подумать и об вас, и вам место оставить, ведь я вам оставила только четыре листа, ведь хватит же? Нааеюсь, что хватит. Вот уже рука не пишет. Голова начинает Кружиться, верно, нельзя столько сосредоточиваться, столько умственного труда в один день. Шлю вам….

Ваша навеки О. Позднеева.

Приходите на бал.

В субботу не увидимся, то напишите! Я чувствую себя отвратительно, не сплю с половины первого ночи от зубов и теперь все время проплакала. Пишите.

Ваша Оля.

Отчего же вы, дорогая моя сестричка, плачете? Такое коротенькое письмо, и так мало в нем утешительного! Уж коли писать, так писали бы побольше. Но все–таки, какова же причина ваших слез? От меня плакать вы не можете, потому что расстались мы хорошо. От вашей мамы и подавно, от братьев тоже. Что же это такое в самом деле? Ведь этим вы меня прямо огорчаете. Жалею, не увидимся мы до воскресенья, а то бы можно было опять вас развеселить. Завтра не могу прийти никаким образом. С самых 8 часов (у нас греческий) и до все нощной. . Вот, может бьггь, во всеношной увидимся. Но я не знаю, когда я кончу сочинение. Бьггь может, и раньше службы, а может, и позже…. в воскресенье надо бы было увидаться, а то и я уж соскучился по вас. После греческого, хорошо?

Ну, как ваше здоровье? Матвей, кажется, сказал, что вы скоро легли спать тогда после меня. Ничего ведь? Ну, дай Бог! Набирайтесь сил и здоровья и тогда с Богом за работу! Зная ведь, сколько вам нужно будет положить трудов, чтобы перейти в 7 класс. Ведь это дело по мужчине. Легко сказать — 7–й класс! А попробуй–ка перейти туда — совсем другое. Вот Боже мой! Уже 11 часов. Нужно еше кое–что сделать, да и баю–баюшки!..

Я коза дереза Полбока луплена За три копы куплена Тупу–тупу ножками.

Помните? — А хороший вечерок был тогда! Как вы нежно прижимались ко мне и как ласково гладили по голове! Нет, этот вечер у меня никогда не выйдет из головы! В этот раз мы сошлись еще ближе, еще ближе стали друг к другу наши сердца! Олечка! Миленькая и дорогая сестричка! Неужели же это не был сон? Мы были вместе? И так близко? Право, Олечка, даже не верится…

А люди не перестают бить языки о нашей дружбе… Оказывается И. А. Микш[176], после того, как он нас тогда встретил около Фертига, сказал у себя дома: «Вот Лосев ходит с Позднеевой. Все равно он ее не научит! Она не станет от него умней». Ну, как это слышать? Приятно? Черт его знает, что это за люди! А один товарищ В. М., то же самое, называет нашу переписку глупой, говорит, что она выдохнется скоро… А еще один, Е. Ф., распространяет слух, что «Лосев с Позднеевой говорят на ты». В. М. осуждает вообще нашу связь и говорит, что она, кроме вреда, ничего не принесет ни мне, ни вам. Говорит, что пусть уж другие занимаются разными «делами», а то вот и Лосев тоже так, как другие. «Нет, — говорит он, — ты был когда–то Лосевым, а теперь ты совсем другой».

Боже мой! Только одна ваша мама и одобряет нашу дружбу, нашу переписку, наши свидания… Нет нигде ни одного человека, кто бы подтвердил мое доброе к вам отношение. Даже. . смотрит на это с сомнением. И вероятно, тоже не ожидал, что я буду иметь с кем–нибудь «близкие» отношения… Вот Крыска, так тот ничего не говорит против, но разве он когда говорил за? Равным образом, как и моя мама, как и Ю. В. Они обе ничего не возражали никогда против того, что я так близко с вами сошелся — даже сами надевали на меня шубу, чтобы я ехал к вам, — но сказал ли кто из них мне, хоть бы напр. Ю. В., что наша связь нам полезна и что ее нужно поддерживать? Да, Оля!

Тяжело становится на душе, когда слышишь от посторонних людей унижаюшие слова! Да за что, собственно? Неужели наши отношения таковы, что их нужно отвергать, что их нужно называть глупыми? Право, не знаю. Что творится на белом свете! Ведь мы же, Олечка, так, кажется, с вами относимся друг к другу, что, собственно говоря, не должно бы быть и речи о чем–нибудь среди нас предосудительном. А между тем… Если и теперь… то что же будет позже Ох, Оля! Скверные мысли ходят про нас. Они пятнают в глазах других людей нашу чистую, светлую и возвышенную любовь! Они обессиливают меня и заставляют страдать. Ну, за что, Оля… нужно выносить все эти гнусные речи о наших отношениях, зачем так поступают несправедливо? Право, Олечка, не вините меня, если какое–нибудь письмо в будущем будет к вам холодно с внешней стороны, т. е. если там не будет таких слов, которые бы указывали на наши близкие отношения. Ну, как я скажу вам: «Я люблю вас», когда все люди говорят: «Врешь, ты не любишь, ты низкий человек, ты подлец; говоришь, что любишь, а сам не любишь; и тебя–то никто не любит. Кто это там дурость на себя напустил. Ишь, дурака валяет, в обмороки падает, и тоже еще любит». При таких условиях, Олечка, право — простите меня, — как–то и язык не поворачивается сказать вам о моей любви. Тяжело, но что же делать? См. продолжение в след. кн.

На добрую память братцу от ангора–сестрицы.