14 ноября 1909 года[129]

Господи Благослови!

Подходите, не бойтесь, если не выйду в фойе, то к месту.

Итак, мы теперь должны вполне понимать друг друга.

Да и мудрено не понимать после такого долгого знакомства. Теперь снова для меня настает счастливое время Ах, Алеша, если бы Вы только знали, сколько я, прямо–таки не нахожу слов, пережила, не получая от вас ни строчки. Почти все время я пересматривала Мотины учебные книги, в надежде прочесть хотя какие–ни–будь ваши слова, не относящиеся ко мне. Я перелистывала его общую тетрадь, но там не было ни звука. Странно, за последнее время он стал относиться ко мне гораздо лучше, или это вследствие моей болезни, или… Ну, право, не знаю, почему? Сегодня он принес вашу карточку со словами: «А это мне, а не тебе». Что он хотел высказать этим, не знаю Потом понес ее нашей маме. Вот вам верное доказательство его любви к вам. Но… Право, не знаю, как вы, а я его совершенно не понимаю. Ну довольно об нем, давайте поговорим насчет театра, как я вспыхнула, когда прочитала ваши слова, но мне кажется, только такое знакомство и может быть между нами. Вот сейчас Шура принес билеты пятого ряда 64 и 65. Не знаю, но право, мне кажется, что я не выйду в фойе, а может… Пойду, вероятно, с мамой. Вот вы увидите, какая она милая, просто прелесть. Значит, решено. Да, мне бы хотелось прочесть ваши ответы или сочинения по психологии, только без выпусков. Вот ведь совпадение, мне совершенно запретили танцовать, а на бал обязательно. Т. е. доктор сказал, что мне нужны развлечения. Я начинаю следовать советам доктора: иду в театр. Он говорит, когда выслушивал меня, вы были чем–то вчера потрясены. Потому и заболели снова. Но ведь вы знаете причину? Меня поразил ваш сухой ответ в конце той книги. Но теперь все прошло, и я думаю, что пойдет хорошо; книга толстая, до конца далеко, и снова молчание должно наступить через продолжительное время Вы говорите, что вам писать в классе некогда, так–таки сами посудите, даже большая перемена, и та полчаса. Ведь в это время сколько можно написать? Хотя половину большой перемены. Алеша! Как хорошо звучит для меня это слово! Алеша! Алеша. Сейчас у нас играет Шура Манохин на скрипке «Фауста». «Расскажите вы ей». А я думаю об вас, только об вас. Да, как хорошо думать об… Я сегодня очень долго думала об вас, когда смотрела на вашу карточку. Вот прелесть! Как она мне нравится!!! Боже! Неужели же это правда? Неужели я слышу восклицание в конце от всего сердца, неужели же я должна верить? Да! Я верю вам!!! Господи! Вот и сейчас смотрю на вашу карточку и думаю, что это Алеша! Настоящий Алеша, вы знаете, сейчас v нас собирается квартет, и вот я сижу и пишу своему друту. Никакого мне дела до него нет. . Ой! Право я не могу даже писать спокойно, рука дрожит. Почерк совершенно не мой, руки как ледяные. Верно у меня опять лихорадка! Пусть лихорадка, мне все равно, теперь я уверена в вас. И сердиться на вас не n состоянии. На вас? Нет! Никогда, никогда. Ну, бросаю писать, сейчас за мной прислали на именины, и я должна идти, может быть после напишу еще В. Оль–Оль Вот я снова пишу вам, придя домой Знаете ли, я все время думаю насчет театра, как–то мы встретимся? Вот ведь странное знакомство. Знаете ли, напишите ваше впечатление после театра. Хорошо? Знаете ли, будем говорить откровенно, не обижаясь друг на друга, и вот именно обращаясь друг к другу вполне искренно. Только этого я хочу, я хочу найти искреннего друга, который бы не только старался занять место в этой книжке, а писал бы… Ведь вы помните заповедь. Говорил ли вам Мотя, что я была сильно больна? Вот ведь никогда не предполагала, чтобы Мотя мог любить меня. Когда я лежала без памяти, он, как говорила мама, когда пришел завтракать, ничего не ел и даже заплакал. Конечно, вы не скажете этого ему, но как видно, он очень загадочная натура. Вот уже вечер! Семь часов. Почты сегодня не было, что это означает? Не могу понять. Но теперь жду письма только от Лиды и от… Ну–ка догадайтесь от кого? От друга… Не знаю, почему мне кажется, что все это скоро пройдет, как сон, что все пройдет бесследно, чего ж мне жаль, а на душе тяжело, тяжело. Как это все вдруг, ни с того ни с сего. Вы не знаете, почему? Хочется плакать горько–горько. Простите ради Бога, но я совершенно нечаянно попала на книгу, ведь это слезы вашей Оль–Оль. Ведь я выплачу, все легче на сердце будет. Да! Мне в голову все время лезуг какие–то мрачные мысли, но я думаю, что встреча с вами разгонит их бесследно, но… Право, не буду больше писать, потому что и на вас нагоню такое настроение, но ведь это сегодня, а завтра, в воскресенье, я и вы должны быть в хорошем настроении. Когда придете домой, то тогда подумайте как следует. В. Оль–Оль.

[Сбоку приписка Лосева: Вперед! Без страха и сомнения!)

С чего начать? О чем говорить?

Ваша мама действительно редкая женщина! Редкая не только как мать, но именно как женщина. Как она беспокоилась о вас? Как боялась, что вы простудитесь! Она даже предупреждала меня, говорила, чтобы я застегнулся, я, человек совершенно ей незнакомый и только что с ней познакомившийся. Да! Ваши слова о ней все до единого справедливы! Вы вправе гордиться ею, вправе сказать каждому, что ваша мама образец любящей и кроткой женщины. А как она переносила те потрясающие сцены, которые она видела в театре! Как возмущалось ее сердце при виде того, как мучители–язычники истязали молодого христианина! Она даже не могла смотреть на сцену в это время и отворачивалась в сторону. Я все время смотрел на нее и радостно мне было на душе при мысли, что у моей Оль–Оль такая мама. Да, Оля, это замечательная женщина! А вы, мой голубок, вы занимали меня другим. Что стало со мной, когда я, обернувшись однажды, сидя на месте, увидел вас?.. Вы пришли смотреть номера своих мест. Я волновался. Вы пришли и сели… я — смотрю и жду. Первое действие и антракт. Второе. Вы все сидите то с мамой, то с вашей подругой… Как подойти? Оно неловко подходить, как вы и одна сидите, а туг еще около вас другие сидят… Наконец вы остались одна… Баранников ушел. Идти или нет?.. Подойду. Ну, Господи благослови… Смотрю, Оля смотрит в бинокль на одну интересную ложу. Надо подождать, пока перестанет смотреть. Перестала. Ну, думаю, «вперед без страха и сомнения». Встаю. Страшно! Но делать нечего, уже встал. Иду, краснея. Подхожу. «Здравствуйте, Оля»… Слава тебе Господи! Начал. Пошел разговор. Фу, как гора с плеч. Оля моя, Оля сидит, вижу, поглядывает… Разговор об артистах, а на душе у каждого… Ну дальше вам все известно.

Есть люди, с которыми и часто встречаешься, и давно знаком, а все не сойдешься как–то. Но бывают люди, с которыми сроднишься с первого взгляда, с которыми после двух–трех взглядов, или, как у нас, после двух–трех писем, становишься в такие близкие отношения, как ни с кем. Так и мы с вами. Вы стали для меня, после сегодняшней встречи, еще дороже, еще милее. То, что не мог я рассмотреть у вас при секундных встречах, то рассмотрел теперь, и вы оказались еще краше, еше достойнее. Я–то уж наверно ничем не примечателен, но вы… о, вы!.. Скажите, ваша мама знает про нашу переписку? Почему это мне кажется, что она знает? Напишите, как ее звать. Вас она называет «Леля». Меня тоже дома нередко называют «Леля»…

Прощайте пока. Пишу плохо, потому что надо спешить в театр… Простите, Олечка, что мало пишу. Олечка! Миленькая! Друг мой незабвенный! Леля! Оль–Оль! Какая вы славная!..

Да ну?

Прочтите еще раз мое прошлое и ответ.

Вот–то не ожидала, мне казалось наоборот, вы разочаровались во мне. Что же еще вы открыли во мне хорошего, чего не замечали прежде? Это очень интересно! Никак не могла предполагать, что во мне вы нашли еще новые какие–то достоинства. Но. ведь вы написали даже меньше меня Эго что означает? Надоело? Право, я вас не пойму. Я и то пишу больше, а вы… Вот сегодня хорошо сделала, что не пошла в класс, потому что утром, вероятно, часов с 10 пролежала до 12–ти опять без сознания. Мама прямо не знает, что и делать. Шура мне говорил, я лежу без движения, а мама сидит и плачет. Да, такое любящее сердце не у каждого есть Но знайте, что я беспокоилась гораздо больше мамы за расстегнутое пальто. Как вы думаете, кому вы ближе, маме или мне? Ну–ка решите? Право не знаю, почему вы пишете так мало и безо всякой подписи. Я и то подписываюсь, а вы… Футы, Господи, ну что мне делать, прямо не знаю. Знаете, если будет утром в это воскресенье что–нибудь в театре, то я пойду обязательно, но не для того, чтобы смотреть на сцену, а для вас. Ведь вам это будет, надеюсь, приятно, только сговоримся раньше и возьмем места около и без Баранникова. Не знаю почему, он мне очень не симпатичен, даже Крыса и то симпатичный. Вот сравнить вас и Баранникова, две вещи совершенно разные. Даже и равнятъ–то не хочу. Весело ли было вечером в театре? Вероятно, веселей, чем днем? Ну, да это пустяки. Надо когда–нибудь и поскучать. Ну, как вы советуете, приходить или нет? Я послушаюсь вашего совета по возможности. Вот ведь штука, что это обозначает? [Приписка О. Позднеевой сверху страницы. Сегодня получила писшо из Асхабада.] Мне хочется видеть вас. Ну, какое впечатление произвело мое вчерашнее письмо? Ну, как вы нашли мой рисунок? Только скажите откровенно, мне хочется слышать, особенно от вас, только правду. Знаете ли что, присылайте вашу карточку, а то каждую минуту приходится к Моте в комнату ходить. Ну, пока всего хорошего, всех благ и счастья вам желаю и не забыть меня прошу. Знаете ли, как я рада, что мой дусенок на вас произвел хорошее впечатление. Мама. Хотелось бы увидеть мне пашу маму, мне кажется, что она такая же славная, как и моя, да? А. Л. Вот инициал, который у меня на тетрадях, на книгах, словом, везде и всюду. Ле–личка! Ведь вас так называют, вот и я хочу так назвать. Леличка и Леличка… Никакой разницы нет. Или вам так не нравится, то я буду вас по–прежнему называть мой дорогой Алеша. Ах! Тяжело–тяжело вздохнула и вспомнила вас. Леля. Как все сходится странно, места вышли вместе, зовуг нас одинаково. Словом, прямо–таки удивляешься, что все выходит как–то удивительно. Почему вы заранее не скажете, когда пойдете на Московскую? Покупать мне надо почти каждый день, т. е. не мне, но маме будет гораздо покойней, когда пойду я, а не прислуга одна. Я вот почти неделю не была там, да и не тянет, а вот если бы знала, что вы будете там, то может быть и пошла бы. Гуляли ли еше после того, как пошли опять на Московскую9С Бараном? Ну, пишите побольше, да отвечайте на все, мой вечный друг.

17 ноября 1909 г.

Я только что пришел из гимназии, пообедал и сейчас же сажусь писать вам. У меня радость. К нам приехала одна близко знакомая и вместе с тем мой добрый друг — девииа… 65 лет. Да! Она дожила до 65 лет и не вышла замуж! На два месяца она уезжала из Новочеркасска куда–то к своим родным, а теперь приехала и пришла к нам. Добрая женщина! Ведь все старые девы злые, недоброжелательные, а она наоборот. Но довольно об этом! Простите! Я знаю, что вам это неинтересно слушать, но, другу своему, я думаю, можно написать о своих радостях и своем горе. Итак, Оль–Оль, мы виделись. О, что это был за спектакль! Впереди тебя сидит Оль–Оль, ты думаешь о ней, видишь ее, она перед тобой; как хорошо было! А скажите, вы не ожвдали, что я подойду. А? Наверно думали, что я не осмелюсь. А я, вишь ты, и осмелился. Право, я сам себе не верю. Неужели я видел Олю около себя? Неужели жал ее ручку, неужели я шел с ней по Московской? Прямо не верится. Да откуда у меня взялась такая смелость? Странно что–то. Вы пишете: «Думаю о вас. Хорошо. Но думаю, что вы в театре, а я дома. Плохо». Оля! Что это? Как понимать? Слушайте, как я провел воскресенье после театра. Сейчас же, как я с вами распрощался, я полетел домой. Вы еще написали, что я гулял по Московской и после вас. Нет! Гулять я не мог, потому что нужно было спешить домой. Уроков я до воскресенья почти не учил, а писал только сочинения. Посудите сами, если бы я еще гулял, то когда же за уроки? Итак, я пришел домой. Тотчас же после обеда велел зажечь себе лампу и сел за латынь. Перевел. За немецкий и французский, потом за физику, а по–русски нечего учить, ибо в понедельник предполагалось сочинение в классе. Позанимавшись часа 3, я стал одеваться в театр. Пошел. Да! Была луна! Я смотрел на нее и, быть может, в то же время, что и вы. Пришел в театр. Встретил Баранникова. Подняли занавес. Режиссер читал о жизни и сочинениях Шиллера (по случаю 150–летнего юбилея «Разбойников»), Читал очень невесело, только нагнал сон. А тут первое действие тоже неинтересное. Я и Баранников прямо спали. Едва–едва досидели до конщ. А пьеса — Боже мой! — 7 актов, хотя в афише написано, что 5. Ходим по фойе, а в глазах все танцует, электричество кажется зеленым. Было ли мне весело? А? Право, я жалею, что взял билет, а то бы и не пошел. Итак, если вам было в тот вечер скучно, то и мне невесело. Сядешь в фойе на диван, и оно тебя так и клонит ко сну. Веселье! Теперь уж я знаю, как ходить в театр по два раза на день! Никогда не пойду теперь два раза в один и тот же день! Лег почти в 2 часа, рано встал на другой день. Уроки, а на пятом извольте сочинение писать. Каково после праздников? Я и в класс бы не пришел, да только из–за сочинения. Прописал весь 5–й урок до 4–х часов. Писал со мной и Мотя. Я ушел, а он еще оставался. Домой пришел в половине пятого. Полчаса отдохнул, а в 5 часов зажег лампу и до 12–ти. Каково? Сегодня продолжаю писать сочинение о Руссо, свой доклад, который буду читать η классе, наверно, недели через полторы. А завтра опять на работу с 6 '/і часов (греческий яз.) Да! Я и забыл вас поблагодарить за ваш подарок. Оля! Какая вы милая! Ваш рисунок… Олечка! Родная моя, голубка моя! Я не знаю, как вас называть, как благодарить. Моя родненькая, іцечки мои аленькие, голов–ка милая! Господи, Ты посылаешь мне девушку, и я думаю отблагодарить Тебя за Твой подарок! Она моя… моя навсегда. Кто?

Вы думали, что я разочаруюсь в вас при знакомстве, а я думал, что вы станете ко мне относиться холодней. Ваше предположение не оправдалось, да и мос… да и мое. Завидно мне. Я слышал впервые ваш голос. О! Тихонький… и нежный, несмелый! Сразу видно, что вы не из тех, которые хохочут в фойе, как в колокола звонят, никого не стесняются. Да! Вы хороши и снаружи, и внутри.

Слушайте, вы это что меня ругаете за «небольшие письма»? Разве я писал мало? Да хоть бы и мало, так вы же должны посудить, когда же мне было писать тогда? Ведь я же спешил в театр. Вот теперь свободный, так я и пишу вам больше. Да еше говорите, что мне надоело? Боже мой! Да скорей Тузлов вверх потечет[130], чем мне надоест когда–нибудь писать Оле! Мне кажется, что мы теперь не расстанемся до фоба, и даже когда нас похоронят, то и тогда мы будем вместе. Да, вместе! Так? А вы еще говорите, что мне надоело?

Если будет когда–нибудь утром спектакль в театре — я и вы пойдем обязательно. Почему вам не нравится Баранников? Самые близкие мне — это Мотя, Баранников и Крыска, да еще Микш2. Первые трое из них потому мне и нравятся, что они простые люди, не зазнаются. Мотя и Баран, правда, учатся не блестяще, но зато они никогда не позволят себе ходить по Московской с девицами сомнительного свойства, они честны, правдивы, просты и небольшого о себе мнения, не горды. Крыска — мой товарищ потому, что он тоже простой, никогда не кривит душой, тоже правдивый, да кроме того, это умная голова, будущий инженер и очень хороший труженик. Он не любит «скверностей». Ну, а Микш мне товарищ — я… впрочем, не знаю, почему он мне товарищ, — …Он не такой, как Мотя, Баранчик или Крыска. Он не такой простой, он слишком самолюбив да плохо понимает товарищество, но… он все–таки мне друг, быть может потому, что прошлый год я все время сидел с ним Нет, Баран — человек хороший! Он мало развитый, но еше разовьется, так как может трудиться много. Я только и хожу в театр с ним, да иногда и с Крысой. Зачем мне идти с такими товарищами, которые будут знакомить с скверными? От них добра не дождешься! — Интересно, почем вы знаете, что До–линского зовут Крысой. А? Чудачка! Вы вообще чудить любите. По мните, сколько вы бумаги потратили на предыдущее письмо. Ха–ха! Ей Богу, разворачивал, разворачивал, насилу развернул. Матвей, видевший это, тоже рассмеялся. Чудачка! Ха–ха! И придумала же.

Да! Мы сходимся во многом. Даже имена и те не в разладе. Леля и Леля! Чудесно!

На Московскую?.. Вы же знаете, что теперь — зимой и осенью я не хожу. Но для вас можно. Всегда, только не в четверг и не в пятницу. (Трудные дни!) Знаете когда? В воскресенье, после греческого. Если погода будет такая же, как и когда я гулял с Мотей, то чудесно было бы пройтись, погулять, хоть часок!

Ну а теперь adieu! Выздоравливайте, идите в класс. Мы увидимся тогда. Желаю вам получить еще из Асхабада 10000000000000000 писем.

Будьте здоровы, милая Оль–Оль!

Ваш друг А. Лосев.

Прошу обратить должное внимание на стр. 7–й. Я даже подчеркнула. Потрудитесь читать повнимательнее.

Ваш тоже друг.

Приступаем к письму; Господи благослови.

Как ваше мнение насчет одного стихотворения, оно мне очень нравится.

Ведь правда прелесть! Ой–ой–ой! Ха–ха–ха! Сейчас у меня дивное настроение. Мне хочется смеяться, смеяться без конца, что такое со мной, понять не могу.. Почему–то мне страшно весело, хотя мама говорит, что это не к добру, но… Правда, через полчаса оно уже пройдет, и может быть, на бархатных глазках покажутся алмазные слезки… Почему вас удивляет перемена моего настроения? Ведь это так естественно, что… Неужели же у вас настроение целый день одно? Эго скучно! А у меня каждую минуту разное, никак не может установиться. Господи! Алеша! Неужели же я читаю ваши слова, зная, что вы исполняете данную заповедь, но… Нет правила без исключения, может быть, вы думаете одно, а пишете другое?.. Фу ты, вот так штука, уже мое настроение испарилось, и смех прямо противен… Сейчас знаете ли, о чем я думаю? О книжке… ведь эта книжка была у вас в руках, у вас в комнате, мой славный Алеша!.. Она видит и мое, и ваше лицо, склоненное над ней, может бьпъ была свидетельницей слез и смеха, да, эта книга видела очень много, но не может передать того, что видела (друг другу об друг друге). Как нескладно.

ІПриписка О. Позднеевой вверху страницы: Леля… Леля… Пишите побольше…]

Ради Бога простите, больше писать не могу, зуб болит отчаянно, прямо до слез, правду мама говорила — будет плохо. В другой раз напишу много, сейчас не в состоянии. Боль отчаянная. Если у вас когда–нибудь болели зубы, то поймете меня. Ой, больно. Простите! Не обращайте внимания на мои иногда легкомысленные слова и знайте, что во мне вы найдете только друга искреннего, вечного и умеющего любить. Если иногда я пишу что–нибудь в роде сегодняшнего начала, то это благодаря моему переменчивому настроению, а если вы судите по разговору в театре, то я не говорила ни одного слова о нашей… то это потому, что я не умею себя держать иначе, да еще в обществе… Ведь это прямо коробит смотреть на всех наших, как они себя ведут… а я так не могу. Знаете ли, мой дорогой Леля, мне сейчас так тяжело, что вы себе, верно, и представить не можете… Так тяжело, что даже мама заметила и вот уже, по всей вероятности, ІО–й раз подходит и спрашивает, что со мной? А я… Ну право, ведь бывает же такое настроение, да не настроение, а прямо–таки состояние: дух — никуда. Я сейчас очень странная, глаза огромные, страшно горят и черны, как никогда, цвет лица тоже странный и притом бледнее обыкновенного. Как хотелось бы, чтобы кто–нибудь подошел, утешил меня, знаете ли, я не знаю, что со мной делается. Вот пришли две прогимназистки[131]и рассеяли немного мое настроение. Т. е. не совсем, вот опять, как только пришел шалопай, настроение ни к черту. Смирнов Николай. Он страшно действует на нервы мне и маме. Прямо–таки не перевариваю, вот уж правда так правда. Сижу в своей комнате и не выхожу. Почему всякая дрянь приходит, а тот, кого хочу увидеть, нет? Алеша! Ради Бога, пишите больше, одно утешение мне ваши письма. Вы посмотрите, как много я вам пишу, а вы… Право, если напишете мало, я буду плакать, а ведь вы не хотите, чтобы я плакала, да еще из–за вас. Ох, Леля, сами не знаете, что вы делаете… Теперь, кроме книги, вы прямо не пишете совершенно, да и в книге не особенно любите писать… Знаете, вот новость: мое настроение так, как почерк. Я написала полтора листа, а почерк все время меняется. Сейчас я пишу почерком «Из Асхабада». Не правда ли, красиво? Только не могу им долго писать. Какой вы славный, Алеша! Как хорошо иметь такого задушевного друга, знаете ли, я очень рада что, какая я рассеянная, сейчас пишу, что рана, а сама не помню чему? Что я хотела написать? Ах да, вспомнила. Серьезно, я очень рада, что вы сообщили мне о приезде вашего друга. Все, что касается Вас, меня страшно интересует. И хорошо бы было, если бы у нас не было секретов друг от друга, а как приятно знать, что имеешь такого близкого че–ловека. Знаете ли вы, в какой раз я сажусь и берусь за перо, в двенадцатый раз. Сейчас верно кончу. И кончаю с просьбой писать побольше. Сейчас у меня сидит одна маленькая гимназисточка и после бесчисленных поцелуев решила, что у меня атласные щечки, бархатные глазки, а в губки никак не могла поцеловать, потому что я все время хохотала. Сейчас я получила комплимент, мне сказала она, что, когда я хочу, у меня глаза, как у котенка. Пропааай все мои тетради, я играла в зале на рояле, а она мне все тетради исписала: Олечка, душечка и все в этом роде. Да еще на классных. Ну пока, au геѵоіг. Ваша Оль–Оль.

19 ноября 1909 г.

Не шутите, Оля, так, как вы пошутили на 12 странице. Я знаю, что вы это несерьезно говорите, но, право, читать такие строгости от своего же друга не особенно приятно. Что я подумал, когда прочел эти строгие слова, да еще с сердитой припиской?.. Такой официальный казенный тон и такая ирония под конец… Неужели это Оля? Я утешаю себя надеждой, что вы написали так, желая просто побаловаться да почудить. Ведь вы на это мастерица! Я отлично помню ваши слова: «присылайте вашу карточку», но они сказаны так, между прочим, вскользь. Как же я могу рассылать свои карточки тем людям, которые их не просят? Ведь те три слова, которые вы написали мне: «присылайте вашу карточку», мне сказали по крайней мере человек 20. И что же, всем рассылать ? Вы бы сказали толком. Когда я просил вашу карточку, то я обращался с целым письмом; по крайней мере, я, кажется, сказал, зачем она мне. А вы? Ну положим, вы хотите иметь ее, чтобы постоянно смотреть на нее. Но ведь у вас есть моя карточка Я дал Моте. Неужели вы не можете спросить у него, когда вам угодно? Ну, бросим это. Только, Оля, вы уж так меня не ругайте. Право, я не виноват. Такому милому человеку, как вы, кто не уважит просьбу? А я же, кажется, люблю вас…

Опять «Господи благослови»? Ха–ха! Вот ведь какая шалунья, моя Оля! А помните, я еше в театре сказал, что вы мне написали «Господи благослови»? Вы улыбнулись и сказали «да». А хорошо было тогда? Не правда ли, Оль–Оль? — Кстати, когда мы пойдем в театр? В следующее воскресенье спектакля утром не будет. Да вы еще сказали, что ученические спектакли совсем отменяются. И посмеялись надо мной, сказали: «Разве по вашему заказу». Помните? Миленькая Оль–Оль! Неужели это она была со мной? Она шутила? Ууу, какая. Да' Вечером вам нельзя, утром артистам нельзя, когда же наконец мы увидимся? Вы до сих пор не ходите в класс. Хоть бы встретились. Теперь у нас урок греческого языка переносится с пятницы на субботу, так что теперь в 8 часов я буцу ходить по средам и субботам. Может быть, увижу завтра? О, хорошо бы было! Но вы все–таки подумайте, может, и пойдете когда–нибудь в театр.

Относительно вашего четверостишия на 13 странице скажу только, что оно имеет претензии на остроумие. Разве вы тоже грызете морковку? Вот нашли себе занятие! А интересно бы посмотреть, как моя Оля берет морковь в руки, как смотрит на нее и как потом кушает с отдутыми шечками, глядя смеющимися глазками на меня. Впрочем, когда–нибудь насмотрюсь вдоволь… Знаете что? Я заметил одну черту вашего характера. Эта черта, быть может, и не принадлежит вам, но в письмах ваших она выступает очень ясно. Это именно следующее. Говоря о важных вещах, вы любите пошутить; например, говоря о своих воспоминаниях и различных внутренних переживаниях, вы упоминаете о каком–то «настроении ни бе ни ме». Говоря о таком поэтическом предмете, как луна, вы пишете, что она «светит во все лопатки». Наконец, говоря о «страсти несчастной», вы сюда же лепите кушание моркови, чудачка1 Словом, вы шутница, и это еще больше меня радует. Моя Оля умеет занять человека, умеет развеселить, несмотря на свой тихий и кроткий нрав.

Вы спрашиваете, неужели у меня настроение целый день одно и то же. Да, почти. Теперь только значительно веселей. Знаете, на душе как–то легче, т. е. не легче (оно–то особенно тяжело и не было), но, знаете, так светлей как–то, радостней. Еше бы не радоваться, вспоминая, что у тебя друг такой, какого редко найдешь. Ведь весь смысл жизни в любви. Вычеркните из своей жизни любовь, вычеркните свое доброе расположение к людям и хорошее отношение к вам других, что у вас тогда останется? Будет пустота в сердце, безнадежность, грусть. И все это в конце концов погубит вас, сведет ни к чему. Да не вас, а всякого. «Любите друг друга, как Я вас возлюбил», — сказал Христос и, несмотря на то, что это сказано 19 веков тому назад, слова Божественного Учителя повторяются и будут вечно повторяться, пока жив будет человеческий род. Да! Любовь к ближнему — смысл всей жизни. Вот я почти не вижу вас, только пишу вам, но как я к вам расположен? И не вижу вас, а сколько счастья приносит одна только мысль о таком друге, как Оль–Оль. Больше становится сил, больше бодрости к перенесению земных несчастий, легче становится твой путь. — Мы недавно проходили по литературе Жуковского. Эго — романтик. Он воспевает святое, чистое чувство любви, все время стремится вдаль, туда, в вышину, где нет печали, где нет слез, где только любовь и счастье. Как я был поражен, когда встретил у Жуковского те же убеждения, которые выработались перед тем у меня и которыми я жил. Если хотите, прочитайте следующие стихи Жуковского. Право, если бы я был поэтом, у меня непременно появились точно такие же стихи.

Как я люблю Жуковского! Как я усердно его читал, сколько пережил я, когда писал о нем сочинение «Романтические идеи в элегиях и балладах Жуковского»[133]. Боже мой! Я не понимаю, как это у нас никто не интересуется Жуковским, а я столько пережил, столько перечувствовал, когда читал или повторял себе наизусть стихи, вроде приведенных выше. Вот именно, я признаю, как Жуковский, только одну любовь, ту чистую и возвышенную, чуждую всяких низостей, любовь, которая не умирает и за фобом, которая существует вечно. Да. Оля! В любви, повторяю, весь смысл жизни. Я не вижу вас, но у меня есть мечта о вас, и эта–то мечта и составляет мне самое дорогое на свете. Ведь вы так чисты, так невинны… вы… Олечка! Родная моя, Оля! Верьте мне или не верьте, но вы мне дороже всех. Я ни к кому не писал таких писем, как вам. Только для вас я не жалею тех нежных слов, которые только имеются у меня в распоряжении.

Вот и Смирнов вам не нравится. Что это вы уж очень жестоки к гимназистам? И Баран, и Крыса, и Смирнов не такие. Да, впрочем, Смирнова–то я хорошо знаю. Знаю хорошо только то, что он ломается постоянно, важничает, человек не глупый, но мало как–то применяет к себе свои знания. Право, я бы не советовал вам обращаться с ними так строго. Ну, положим, что почти все они сидят по шею в болоте, все–таки нужно же подать милостыню нищему. А такой милостыней и является подавание вами или вашей ручки, и, хотя недлинная, беседа с ними. Может быть, вы из–за меня не желаете с ними видеться? Боже вас упаси! Как бы мы не были привязаны друг к другу, но вы, пожалуйста, прошу вас, не делайте несчастья другим. Вот хоть бы Смирнов. Быть может и он хотел бы поговорить с вами, а вы к нему не вышли…. Хотя он и не знает о наших с вами отношениях, но мне в душе становится неловко, что из–за меня товарищ лишается удовольствия пожать вашу ручку. Впрочем, предоставляю все вам. Как вы рассудите, так и будет. Потому что мужчина нуждается в женщине больше, чем последняя в первом. Знайте, что нашу дружбу ничто не уничтожит, ни рукопожатие ваше с другими лицами, ни разговоры с ними, потому что таких двух похожих сердец, каково ваше и мое, почти не встречается. Искренно уважающий вас А. Лосев.

Неужели же серьезно вы любите меня? 16 стр. Кажется…

Только правду…

От чистого сердца ..

Ответьте в последний раз, тогда поверю всему…

Напишите мне, неужели да?

Оль–Оль.

Да, Алеша, конечно, шутки, шутки, шутки без конца. Ведь так, право, веселей. Я не особенно люблю предаваться меланхолии. Эго не в моем духе, хотя иногда приходится поплакать и погрустить, но ведь это страшно скучно. Вот хотя вы просите меня не сердиться на вас, но я обижена вашими словами на стр. 16. Прочитайте повнимательнее. Неужели же вы равняете меня со всеми 20 человеками, а в письмах пишете противоположное. Говорите, что любите, а карточки не присылаете. Я даже надулась сейчас. Называете «милым человеком… уважить просьбу..», асами и не думаете… Хорошо. Как хотите, а выпрашивать (что за слово) я не намерена. Я сказала вам, и вы должны были исполнить. Алеша! Мой славный Алеша, ведь вы сделаете по–моему! Ведь вы добренький? Неужели же для меня трудно? Ну, тогда конечно… Ну мне надоело ругаться, ведь это скучно. Давайте поговорим по душам… Странно, как только скажу «по душам», мне вспоминаются две старухи, которые говорят именно по душам. Знаете ли, что Оль–Оль сегодня плакала и как… прямо до слез. Вот вы только подумайте. Иду я с прислугой домой, идут какие–то двое, не то офицеры, не то черт знает что. Я перегнала, а они нахально заглянули прямо в лиио и говорят. «Ах, какая хорошенькая». Но если бы вы видели, как они это сказали, а потом начали разбирать особенно мои глаза. Я добежала до одних знакомых и начала плакать. Да, как я проплакала 1,5 часа не переставая. Даже сейчас удивляюсь, откуда у меня столько слез взялось? Вот так штука. Но нет, ведь это прямо нахальство. Правда, мне приходится слышать подобные выражения очень часто, но так! Ой, ведь это ужасно. Знаете, при одном воспоминании мороз по коже дерет, удивительно, три печки топятся. Ради Бога простите, но я с вами совершенно откровенна, вы рассказали вашу радость, я свое горе, и будто легче мне стало… Смеешься, смеешься, а все–таки иногда тяжело делается. Знаете ли, почему я смеюсь? Во–первых, характер, а во–вторых, вы пишете так грустно, вам, как видно, тяжело, то мне хочется хоть немного развеселить вас, ведь вы редко смеетесь. Но как только вас развеселить, что вам рассказать веселое? Веселого у меня ничего нет, вот сегодняшнее горе не выходит из головы. Если бы вы знали, какое, какое у меня скверное самочув–стгсие, как мне тяжело, то прямо бы не поверили моему хохоту, но… Если бы я обращала внимание на свое настроение, то вероятно бы не только платков, но и полотенцев не хватило бы для моих слез. Вот иногда постараюсь собрать их в пузыречек и пришлю вам на память, и вы его будете носить на сердце. Да? Ну конечно, в этом и сомневаться нельзя. Вот вы опять будете читать и повторять то же самое, что я рядом с серьезными вешами употребляю ха–ха–ха–ха… Знаете ли, даже сама я и то своего характера не знаю или, вернее, не понимаю… Верно, вы лучше знаете мой характер. Верно, трудно бы было писать мою характеристику? Не правда ли?

Алеша…

Алеша…

Алеша…

Алеша…

Вот ваша характеристика. Вы должны понимать без слов. Господи! Почему мне так тяжело? Ведь это не будешь весь век смеяться. Пойду сейчас и капельку соображу на рояле, что у меня на душе. Фу ты: какую чушь я пишу. Хотелось бы мне узнать, где спрятап мой рисунок? Если можете, то ответьте. Сегодня утром получила письмо из Асхабада! Ой, голова трещит, за что меня Бог так наказывает; посылает все болезни, а самое главное — головные боли, ведь этого хуже ничего нет. Сейчас опять–таки все время думаю о вас и соображаю… На Московскую я не пойду, если хотите, то можно пройтись по нашей улице до собора, а толкаться я не вижу ничего хорошего, прежде я думала, для вас, а теперь совсем не хочу идти. Алеша, мой дорогой… Алеша. Ну неужели же вам нравится называть Оль–Оль? Помните, как вы покраснели, когда я сказала: «Каждый называет так, как кому нравится». Ведь это истинная правда. Леля. Я вас зову. Громко–громко кричу Ле–ля. Ну откликнитесь же. С Новым годом, с новым счастьем, с новым здоровьем, всего хорошего. Как сейчас дома скучно, да еще весело было бы, да у самой хохотушки голова болит. Знаете, кругом ни звука. Вот как голова отойдет, тогда… И ничуть я не тихонькая… Только ведь вы понимаете, в каком я смысле говорю. Я страшно люблю подурачиться, похохотать, побеситься, посмеяться и в этом роде, но только иногда. Вот мне нравится подурить с маленькими, т. е. например, ко мне приходит одна гимназистка второго класса, вот мы с ней дурили в прошлый раз. Она жила в одном углу комнаты, а в другом я… Мы ходили друг к другу в гости, а потом поехали на концерт. Как раз Шура играл на рояле. Она страшно любит меня и всегда мучает поцелуями, теперь есть повреждения. Губа прокушена. Да ведь тоже вот игра. Опять–таки живем в разных углах, идем на большую улицу в зал, встречаемся так, знакомимся и она поступает ко мне в экономки, потом из экономки обращается u горничную. Я иду на бал и никак не могу достать хорошую прислугу, она приходит ко мне раз 20 и все играет разных типов. Нако–ней я ее нанимаю. Я надеваю что–нибудь белое, длинное — это бальное платье, на голову легкий газовый шарф — и вот весь мой костюм, да, посылаю за каретой с гербами, оказывается, кучер пьян. Теперь поиски за кучером . Очень весело бывает, сегодня она у меня не была, и вот невесело. Словом, меня никто не считает за большую, ведь я только в этом году бросила в куклы играть. Только прошу вас, ради Бога не смейтесь, ведь вам, может быть, вовсе неинтересно слушать мое времяпровождение, но ведь я слушаю вас с удовольствием, о чем бы вы не говорили, вот и вы должны делать то же самое. Слушайте повнимательнее. Вот ведь и в классе меня ребенком зонуг, а я не думаю обижаться. Не правда ли, я добрая? Всем все прошаю. Верно, скоро на небо попаду, тогда уже нельзя будет дурить… Уж умирать, так вдвоем, чтобы там было с кем подурить. Я тогда приглашу ту гимназистку, и вот когда весело будет, ведь там места много… Совсем было бы хорошо, да вдруг она не согласится. А одной скучно. Алеша στεργω. Ваш друг.

Знаете ли, Алеша, у нас сидят сейчас Ушаков и Сербинов, т. е. Ушаков уже ушел, а Сербинов остался. Я опять–таки сижу в своей комнате и не выхожу. Да. помните, что вы писали, что я из–за вас не выхожу к некоторым лицам. Нет, если человек мне более–менее приятен, то я никогда не буду сидеть в своей комнате, но если приходят вроде Смирнова, Сербинова, Ушакова, то я их прямо не перевариваю. Но мое мнение насчет Смирнова совсем не такое, во–первых, он, может быть, в классе задается, а так, наоборот, он очень прост, что прямо–таки отталкивает, но у него не та простота, что у вас всех, а какая–то грубость, и притом мама говорит, что он нехороший, а мамино слово — закон. Да и сейчас доносится только отрывок из столовой. Сербинов. «Как все надоело, кроме водки и шашлычной». Ой, какая мерзость. Фу, я бы его сейчас с лестницы спустила. Знаете, и это он с мамой говорит, мама ему что–то говорит напротив, да разве с ним можно говорить. Как только мама говорит с ним. Ну его… Знаете ли, что мне сейчас принесли лекарство очень горькое. Пью за ваше здоровье. Ура! Вот–то вкусно стало, что значит за ваше здоровье и горькое сделается сладким. Теперь всегда буду пить за ваше здоровье, а ведь я прежде не догадалась, все горько было. С праздником… Я и забыла поздравить. Вы сердитесь на меня? Скажите правду. Да вы не удивляйтесь, а скажите, злитесь или нет? Я нет, ни капли в рюмке от лекарства не осталось. Ну пока, всегда только лучшее желаю… Ваш друг. Только правду пишет, а больше ничего. Ваш друг.

Пишите больше.

Оля! Вы очень смелы. Неужели вы не стесняетесь писать такими большими буквами и так открыто? (стр. 21) Ой–ой–ой! Не предлагайте таких разных вопросов. Ведь вы сами отлично все знаете, а спрашиваете. По вашему это — шутки! Но с подобными вещами не шугят. Для вас–το, быть может, это и шутки. Ведь вы большей частью все шутите. А я… Мне прежде всего некогда «шутить». Если я не машина времени писать вам и думать о вас, то следовательно, мои к вам письма не шуточки. Да и сами знаете, что «делу время, потехе час». Если мои письма — потеха, то я бы давно их оставил. Написал бы два–три письма, надоело. и бросил бы без всяких разговоров. А я никогда не отказывался писать вам уже в течение почти трех месяцев. Итак, вы сомневаетесь в серьезности моих писем, думаете, что они писаны для забавы? Ну тогда… тогда простите, Оля, за мою нечестность, да! «Нечестность». По вашему мнению, я нечестен, потому что всякий, кто говорит неправду — нечестен. Следовательно, и я принадлежу к этим последним. Что же делать мне? Только мне еще серьезно никто не говорил, что я нечестен… Покамест только вы. — Фу, вот и поругались. Право, бросимте эту ругню. Вы еще девочка, вам никто не писал таких писем, как я; вы не уверены в их серьезности, вот и сомневаетесь в правдивости моих слов. А я, Оленька, я, право, вам писал только правду. Что чувствовал, то и писал. Не сомневайтесь же, моя милая девочка, не думайте, что я наглый обманщик. Мы с вами поругались, ну и довольно. Больше не будем никогда ругаться. Будем писать друг другу только то, что почувствуем Будем любить друг друга, и все пойдет отлично.

Вас обижают мои слова на 16 странице. Позвольте объясниться. Повторяю, вы просили у меня карточку вскользь, как будто так к слову пришлось. Я поэтому и не послал вам свою карточку. Кроме вас у меня просило еше много лиц. Но просили так, для формальности. Узнали, что я хочу сниматься, ну и сказали, что хотели иметь у себя мою фотографию. Я даже не подумал, что вы просите мой снимок. Конечно, теперь уж мне ясно, что вы действительно просили. Впредь буду осторожно выражаться и внимательно следить за вашими словами, не заключается ли в них что–нибудь другое. Итак, вам нужна моя карточка. Я… хорошо. Я дам, но с одним условием. Вы должны мне также дать свою. Извольте написать, намерены ли вы дать мне свою карточку, или нет. Если да, то на другой же день Мотя передаст вам в руки письмо вместе с моим снимком. Теперь, надеюсь, вы уже не сердитесь. Ну, Олечка, бросьте ей Богу, всю эту обиженность. Я не хотел вас обидеть, а если это так вышло, то — Оля! дорогая Оль–Оль! — простите и будьте такой же любезной и веселой, как и раньше.

Да! Бывают, и часто бывают такие низкие люди, как те ваши два офицера. Это, впрочем, еще хорошо, что только оскорбили словами да не тронули, а то сплошь и рядом можно встретить таких людей, которые не остановятся и нанесть оскорбление и действием. Ужас! Вот уж люди–то? Не люди, а какие–то животные, которым только надо одно — как–нибудь удовлетворить свои потребности, и больше ничего. Фу, какая низость!

Да! Я не меланхолик, потому что жив, здоров и работаю как вол. Меланхолик ленив, неповоротлив, а я вовсе не ленив. Если неповоротлив телом, то поворотлив умом. Иногда даже так им «поворачиваю», что на другой день голова делается как кадушка. Но, не будучи меланхоликом… у меня, правда, часто бывает грустное настроение. Иногда даже плачу. Особенно бывает часто грустно, когда, часов в 11—12 ночи, все заснут, тишина, а я сижу в своей комнате и читаю или пишу. Почему мне грустно? О, причин много. Думаешь о своем идеале, и тут же вспоминаешь всю низость и пошлость человечества. Мучаешься над каким–нибудь вопросом, стараешься его разрешить и бессильно складываешь оружие, когда узнаешь, что этот вопрос не разрешишь человеческим разумом. Вспоминаешь свое детство, свое учение в приходском училище… И так грустно становится, так грустно… Вспомнишь об Оле. Она теперь спит, укутавшись в одеяло .. Грустно, грустно…

Для вашей характеристики очень мало материала. А я бы написал, если бы было больше. Да, я когда–нибудь напишу и подарю вам. Я написал в прошлом году характеристику одного товарища. Характеристика эта заняла целую ученическую тетрадь (да без полей еще). А ваша, уж коли писать ее, займет еше больше. Да! Я когда–нибудь напишу. Спасибо, что нагадали. Вы уже слишком коротко меня характеризуете. Только пять слов (4 раза «Алеша», да еще одно словечко). Знаете, что? Напишите мою характеристику. Да! что это я? Разве я достоин того, чтобы мою характеристику писала Оль–Оль? Ах ты… Это я уже слишком далеко зашел…

Разве я покраснел, когда вы сказали: «Каждый называет так, как ему нравится»? А я даже и не заметил, что краснею. Впрочем, бывает. Да! Слово «Оль–Оль» мне очень нравится. А вам? Оль–Оль! Оль–Оль! Оль–Оль! Оль–Оль! Ишь как хорошо. Оль–Оль, Оль–Оль. Олечка, душечка, родненькая, славненькая, миленькая. Оль–Оль! Оль–Оль! Оль–Оль! А почему вам не нравится слово толстушка [зачеркнуто О. Позднеевой]. Право, это слово хорошее, веселое. А? Почему вы его зачеркнули два раза? А мне оно очень нравится. А? Толстушечка [зачеркнуто О. Позднеевой] моя? А? Слаавная толстушечка [зачеркнуто О. Позднеевой]. Розовенькая, мягкая, веселая, умная, добрая. Боже мой! Неужели же у меня друг — девушка с такими качествами? Вот это чудо! Ууууу, толстушечка [зачеркнуто О. Позднеевой] какая!

[Приписка О. Позднеевой: Ну, что хотите, я вас прошу так не называть, исполните мою просьбу. Если не хотите ссориться, то выкиньте из своего лексикона в обращении ко мне это слово, которое я зачеркнула. Оно мне вовсе не нравится.).

— С удовольствием прочел то место, где вы говорите о своих играх с «гимназисточкой». Только знайте, что делу время, а потехе час.

Веселясь, нужно подумывать о более серьезном. Ну, да вас учить не приходится. «Ученого учить, только портить». — А меня, напротив, дома, да и в классе, считают философом. Вас веселой, а меня ученым. Да я–то, правда, серьезно отношусь только к книгам да к Оле. Мысли мои заняты чем–нибудь из двух: или 1) философией, или 2) вами. — Ваш рисунок, о котором вы спрашиваете, лежит у меня в доме, заперт, в пакете, где находятся все полученные от вас письма — Да! Вы прислали мне «срочную телеграмму»? Спасибо! Спасибо, дорогая! Ну как мне вас благодарить? Ей Богу, все слова истощились. Не придумаю никак, как бы вас назвать, как бы поблагодарить. Спасибо! — одно, что могу сказать. А за сим <нрзб> adieu, au геѵоіг, сига ut valeas![134]Ваш искренний друг А Лосев.

P. S. В понедельник в театре симфонический концерт. Я взял себе билет. Вы не пойдете? Нет…

Право, Алеша, ругня с вами вовсе мне не по сердцу. Да и я, читая начало вашего письма, расплакалась. Зачем вы пишете так? Неужели же вы думаете, мне приятно ругаться с вами? Нет, Алеша, вы все–таки не знаете меня как следует. Правда, я люблю подурить иногда, побаловаться, у меня совершенно детские развлечения, но вы не думайте, что я все время прыгаю и скачу. На меня иногда находит такое же грустное настроение, а может быть, еще и сильнее, оно охватывает меня… Я тоже люблю поплакать одна в своей комнате, чтобы никто не видел. Правда, ночью часов в 11—12 я уже в постели, но редко сплю в это время. Обыкновенно я засыпаю часов в двенадцать или в первом. Лежу и думаю… Да теперь эта бессоница, засыпаю в 12, а просыпаюсь в половине четвертого. Как ни стараешься заснуть, больше никак не могу Знаете ли вы, что я вас вижу во сне почти каждый день.. Почему? Не знаю. Вот теперь я совершенно спокойна…

Почему вы так удивились моей смелости спрашивать открыто? Знаете ли, что я люблю правду и действовать совершенно открыта. Я почему–то страшно не люблю скрытных людей. Но не так, вообще скрытных, а скрытных по отношению к своим близким. Но я… ах, как я открыта чересчур, часто я попадала впросак. Что меня только губит. Эго вера во всех людей, даже и теперь, после многих обманов, которые не могли научить меня хоть капельку оберегаться, я почти каждую минуту попадаю впросак. Я очень доверчива и не могу представить себе, чтобы люди злоупотребляли моим доверием.. Только за последние дни я начинаю относиться более верно к своим подругам. Иной раз начинаю разговор и выскочит какое–нибудь слово или выражение, они его не поймут как следует, начнут по классу разносить, да еще вдобавок переврут.

[Приписка сверху карандашом: Кирпичный. Я сейчас рисовала розу, надобно найти розовый цвет, а у меня нет…]

Так я только начинаю привыкать, что есть на свете дурные люди. Иной раз подумаешь как следует, да такое горькое разочарование останется в сердце, что хотел бы, кажется, все сделать для того, чтобы не было дурных людей Зачем они на свете? Ведь сколько они испортили хороших, сколько вреда принесли, и грустно делается, а между тем, чувствуешь свою полную беспомощность, чувствуешь, что ты один не можешь бороться против массы, и вот тут с такими мыслями вспоминаешь, что у тебя есть друг, который вполне сочувствует тебе, понимает тебя, чувствуешь, что ты не один человек, а есть человек очень близкий…

А шутки? Неужели же нельзя пошутить? Хоть чем–нибудь рассеять то впечатление, которое на тебя производят окружающие. Ведь нельзя же, право, судить по себе, нельзя жить, не шутя. Помните, как вы удивились, когда я спросила вас «неужели же вы никогда не смеетесь?» Да вы очень удивились… Вы пишете мне «Делу время, потехе час», но неужели же вы думаете, что я все время смеюсь, это тоже меня удивляет. Знаете ли что, чем оправдать мои шутки. Я знаю, что вы много занимаетесь, что вы редко развлекаетесь, и вот мне хочется хоть чем–нибудь заставить вас улыбнуться, хоть капельку похохотать. Ведь вы сами говорите, что смеялись, когда получили рисунок, завернутый в бесчисленные пакеты, а разве вас не заставила улыбнуться моя срочная телеграмма? А я думала, что вы ее не получили. Так значит, она оправдала свое название. Так значит, заключено перетурие с мирками, т. е. перемирие с турками. Вечный мир. Не будем сердиться друг на друга. И если я буду шутить, то не понимайте этих шуток в плохом отношении к вам. Я стараюсь только сделать вам приятное. Ваш друг.

Милая и дорогая Оля! Если хотите, чтобы все было хорошо, то выбросьте из головы 24–ю страницу. Бывают иногда скверные минуты, когда непременно сделаешь что–нибудь нехорошее. 24 страница написана именно в такую недобрую минуту. Итак, я буду писать дальше с полной уверенностью, что вы забыли всю эту нашу «ругню». К чему она? Я верю вам, что вам было плохо; немудрено и заплакать. А мне? Мне, думаете, приятно? Не дай Бог! Давно уже я не чувствовал себя так плохо. То, бывало, вспомнишь об Оле, и так радостно станет на душе, веселей; думаешь, что у других такие грубые знакомки, а у тебя девушка да такая, какой нигде не найдешь — и воспитанна, и выдержанна, и скромна, и добра, и умна. Скажите, могла ли эта мысль не доставить мне счастье? А теперь… Вспомнишь об Оле — и уже нет той удовлетворенности, того довольства, которое было раньше. Нет, нет. Я всеми силами постараюсь восстановить добрые отношения с Олей. Я хочу счастья, я хочу любви. Слышите? О, дайте мне счастья, дайте мне удовлетворения. Дайте возможность при одной мысли о вас делаться счастливым. Олечка' Ангел мой хранитель! Вы предохраняете меня от дурных поступков. Вспоминая о вас, я хочу только прекрасного, хочу любви, любви… Оля! Милая Оля! Эх, если бы вы могли заглянул, мне в душу! Если бы можно было иметь ключ от сердиа, то вы бы отомкнули его и нашли свое имя, написанное буквами через все сердце. О, если бы я мог вот здесь на бумаге изложить все, что чувствую. На ваш вопрос, написанный на 21 стр., я отвечаю, без всяких замечаний, относительно того, какими буквами оно написано, отвечаю: «да! Не “кажется”, а в самом деле!»

Отлично, вы согласны, чтоб завели две книжки! Как хорошо! И читаешь письмо, и в тот же день опять пишешь. Великолепно! Когда я прочел сегодня ваше письмо, мне вдруг стало стыдно… Оля моя, оказывается, была недоверчива только на словах, а на самом деле она ни в чем не сомневалась, она по–прежнему пишет «ваша Оля», по–прежнему называет «близким человеком», «другом». Боже мой! Какой же я невежа! Она меня считает своим самым близким другом, а я пишу ей такие ответные письма. Боже мой! Я до того был поражен, до того ругал себя, что сейчас же сказал Моте, чтобы он достал из своего кармана ту книжечку, и тогда же написал свое извинение. Простите же меня, Оля! Если вы меня считаете опытным в том деле, где требуется знание, ум, то не считайте таким же там, где играет главную роль сердце. До нашего знакомства я не жил сердцем, я жил только умом. У меня была предметом обожания только наука, наука и наука, вы же первая пробудили во мне сердце, и вы первая стали тем предметом, к которому можно было возноситься сердцем. Я почти вас не видел, но тем более мне было дороже воспоминание о вас. Милая Оль–Оль! Верьте мне, я ваш навеки. С этих <пор> ни слова о нашей «ругне». Слышите? Ни слова! — Оля! Как дорого для меня теперь это имя! Всего три буквы: О, у; и я. А сколько жизни в этом слове? Сколько дорогих воспоминаний? Я тотчас же перестаю читать, если читал, писать, если писал, если кто–нибудь в соседней комнате при разговоре употребит слово: «Ольга».

Я имею обыкновение ходить, если думаю Если мне нужно обдумать сочинение или разобрать прочитанную книгу, то сидя я ничего не сделаю, необходимо нужно ходить по комнатам (у нас народу мало, так что в моем распоряжении весь дом, кроме своей комнаты). Так вот, я однажды, по обыкновению, вышел в зап для обдумывания дальнейшего изложения сочинения о Руссо. Хожу, хожу и вдруг заметил, что беспрестанно повторяю слово Оля. Хожу себе и шепотом говорю: Оля, Оля, Оля, Оля, Оля, а о сочинении и не думаю. Я не помню, сколько времени я так ходил, потому что повторял слово От совершенно незаметно для себя. Но вероятно, не меньше полчаса. А полчаса для меня — все равно <что> 10 часов д ля вас. Я дорожу минутами даже, не то что полчасами Так вот как, Оленька! Видите, как вы мне дороги, как я думаю о вас! Вот если бы вы пришли на концерт сегодня! Ведь ваш брат и ваша мама, кажется, собираются, ну отчего не пойти вам. Как бы хорошо было побеседовать, услышать опять этот тоненький голосочек, увидеть эти бархатные глазки .. О, если бы вы пришли! Однако, позвольте окончить письмо. Как хорошо писать вам, но нужно же прочесть хоть по разу уроки, ведь в 8'/2 час театр же… До свидания, милая Оль–Оль. Помните, что во мне вы приобрели вечного друга…

Искренно любящий вас ваш покорный слуга Алексей.

Ну вот видите, вы опять пишете, как будто недовольная. (NB). Оля! Ну бросьте же это наконец. За Долинского[135]не беспокойтесь. Он вполне здоров. Простуда, оказывается, была у него раньше, да и то такая небольшая, что теперь он чувствует себя великолепно. За него не беспокойтесь. Спешу вас успокоить.

Итак, не сердитесь. Никто не виноват в том, что мы не встретились в воскресенье. В следующее воскресенье непременно встретимся на Ермаковском после греческого. Ваш навсегда А Л.

Ведь я писала вам, что я на вас сердиться не могу. На вас? Нет, никогда, никогда и не думала, с чего вы это взяли? Вы мне втолковали уверенность, теперь мне надо вам вбить в пашу милую головку, посмотрите на стр. 38 подчеркнутое. Слава Богу, как гора с плеч, а то я ведь я серьезно начала беспокоиться… Вдруг из–за меня человек заболел, но довольно… Как приятно читать мне ваши слова, вспоминать ваш голос, думать об вас… Я–то ведь думала, отчего у меня уши горят, а это, оказывается, вы виноваты. Ходите по комнате да и зубрите мое имя, чтобы не забыть, а ведь оно очень трудное, если вам его пришлось зубрить полчаса. Ах, Алеша, какой вы бука на самом деле… в письмах вы так красиво и хорошо выражаетесь, а как встретитесь: «Да», «Нет». Ну дуся, да и только. Вы не сердитесь, что я вас букой назвала, но, право, оно вам очень подходит. Знаете, никогда не принимайте моих шуток в дурном отношении к себе. Придерживайтесь этого, и все пойдет отлично. Вас, Алеша, мой славный, дорогой, я ставлю выше всех из своих знакомых, я вас люблю как брата и вовсе не боюсь говорить этого открыто. Вы за последнее время стали как–то дороги мне, вас я не могу сравнить ни с кем. Да, я очень рада, что наши чувства так похожи, и наши сердца отвечают друг другу взаимностью, что будет завтра, послезавтра, мне вовсе неинтересно, а мне приятно получать от вас письма, читать их без конца, думать, что вы сидели над этой же самой книжкой, писали, думая обо мне. Вот и я сейчас пишу, а все мысли около вас, там… На церковной площади недалеко от церкви, на нижнем этаже, в Полиной комнате. Мне кажется, что я не одна, а со мной Алеша, ах вот ведь я вас видела во сне, давно, в самом начале хотела вам сказать и забыла.

Когда я увижу вас? Неужели же вы будете краснеть без конца. Ведь у пас совесть чиста, зачем же краснеть Я шучу конечно… Вот–то штука, как вы увлекаетесь наукой, хоть бы меня научили Вот и хотела бы хоть капельку увлечься, а не могу. Вот рисование — это совсем другое Когда я рисую, тогда для меня ничего не существует, я и сейчас рисовала, а Мотя сказал, что плохо. Даже в классе на уроке рисования я до такой степени увлекаюсь, что лицо пылает, а все ведь разговаривают… Если бы не было рисования, чем бы я занималась? Шура говорит, что я рисую все лучше и лучше… Алексей… Вот сейчас тяжело, тяжело вздохнула. Скажите по правде, какие вам люди больше нравятся, открытые или замкнутые? Леля! Славный мальчик, как мне нравятся ваши глаза, они смотрят прямо в душу, а помните, как вы мне объясняли цвет ваших глаз? Ха–ха. Завтра у нас письменная по алгебре, а я по ней ни–че–го не понимаю. Как буду решать, и понять не могу. Вот ведь были бы вы, жили близко, пришли бы и объяснили, а то вот уже девять часов, а Шуры нет как пет. Что мне делать, не знаю. Какое звучное у вас имя — Алексей… Вот–то прелесть, Алеша, Леля, Леличка, мой Леля. Как хорошо. Боже! Неужели же мой Леля, славный, дорогой, хороший… Нет больше слов. Вот самые лучшие названия принадлежат только вам… Как хороша жизнь, когда знаешь, что у тебя есть человек, который вполне понимает тебя, и не только чувство дружбы появляется, а прямо вы мне делаетесь родным, таким близким, близким существом, вам я доверяю может быть больше, чем Асхабаду, ваша квартира занята вами и билетик снят навсегда. Мое сердце имеет очень много отделений, но одно из них занято «Лелей». Эго самая большая квартира. Фу ты, вот ведь наказание–то, ключ от комнаты потеряла, и вы там остались навсегда, если не выломаете сами выхода из моего сердца. Ну, пока всего наилучшего… Ваша чудачка сестренка Оль–Оль, да, Ваша.

[Приписка О. Позднеевой вверху страницы: Теперь надеюсь, вы вполне уверены и вам не надо никаких убеждений, и сомневаться не в чем. Ну, когда придет конец вашей трусости и вы придете к нам? Неужели же это так трудно?..]

Итак, сестрица, я — «бука». Что это за «бука»? Я в первый раз слышу это слово. «Бука»! Понимаете, я не знаю даже приблизительно, что оно обозначает. «Бука»!.. «Бука»!.. А? Что это такое? Напишите, Оля, пожалуйста, что вы понимаете под этим словом. Я, разумеется, недовольным от вас не могу быть, так что вы можете безо всякого стеснения объяснить его. Интересно все–таки, «бука»!.. Ха–ха! И придумала же. Ну, да Оля моя мастерица пошутить, побаловаться… То «луна светит во все лопатки», то «по моему заказу пьесу ставят»… Чудачка! Поистине чудить вы любите. «Бука»!.. Ха–ха! — Скажите, пожалуйста, где вы ходите утром и после уроков? Ведь это же невозможно прямо. С тех пор, как вы заболели, я еше ни разу вас не встречал утром. Оля! А, Оля! Когда же я вас увижу? В воскресенье? Но ведь это так нескоро… Когда–то, еше не будучи «знакомыми», мы встречались каждый день .. А теперь .. А помните, Олечка, как я украдкой в записной книжке Мота поставил над вашим именем три восклицательных знака? А? А потом, тоже украдкой, осмелился написать: «Ах, глазки!» А? Я и не знал, что через два каких–нибудь месяца у меня будет другом Оля… Хорошо теперь вспомнить то время, когда я, раз увидевши вас, привязался к вам и начал стараться как–нибудь сойтись с вами… Ваша наружность не обманула меня… Ваша душа оказалась еще краше, еще чище и еще замечательней, чем ваше лицо.. Но что это я вспомнил первые дни нашей дружбы?

Наверно потому, что я выше выразил желание увидеться с вами, а видеть вас я желал и тогда, вот, значит, и вспомнилось.

«Бука»! Ха–ха!

Вы потеряли ключ от своих отделений в сердце… И говорите, что я остался там навсегда, если не выломаю сам выхода… Теперь я вас… «Бука»! Ха–ха! Вот не отделаешься никак от вашей «буки». Теперь я вас спрошу: а крепки стенки вашего сердца? А? Олечка! Крепки или нет? уууу, славная девочка! Ах, да кажется в самом деле вы славная! Вот думаешь, думаешь о вас, да иногда даже улыбнешься, до чего приятно думать о вас, считать вас своей сестрицей Сидишь вот за столом сейчас, а на физиономии «блаженная улыбочка», как говорят у нас в классе. Если бы кто–нибудь увидел, что я, сидя за столом, улыбаюсь сам себе, прямо бы счел меня за полоумного, если бы не знал, что у меня на сердце. А мне так хорошо… так приятно .

«Любовью моя осветилась душа…

Жизнь в красоте мне предстала…»

«Бука»!..

Эге–ге!.. Никак уже на 41–й странице пишу? Да–да! Скоро идет время, а еще скорее сходит книжка. Судя по толщине, в этой книжке уже списано приблизительно ’/т–я часть. А начали мы ее с вами вдень первого свидания, т. е. 15–го ноября. Помните? Я еще в театре никак не мог припомнить конца вашего первого письма и насилу вспомнил начало и середину. Помните? Я сказал, смеясь: «Господи благослови!» — и вы тоже засмеялись… Олечка моя славная! Да! С 15–го ноября. 15–е, 16–е, 17–е, 18–е, 19–е… 25–е. Одиннадцать дней! Да! Если в 11 дней мы списываем книги, то когда же мы спишем ее всю? Трудная задача! Страсть какая! Вы еще не забыли арифметики? Семью одиннадцать — как бишь его… да, ну–ка угадайте… «Бука»… Ну, будь же «бука» трижды девять двадцать семь. Да. 7x11=77. Этой книжки хватит на 77 дней. Нѵ–ка, высчитайте, до какого времени. От 15 ноября до 15 декабря — 30 дней. А там… тпрррууу машина! Я уезжаю всегда с матерью в Каменскую станицу на праздники и на лето к родным. А то ведь здесь нас только двое. Праздник одним не очень весело встречать. А то все–таки среди родных. Да! 30 дней. 77—30=47. Верно? Еще на 47 дней, т. е. приблизительно до масленицы. Вот так штука! Это действительно книжечка…

Но что это я? Что со мной сделалось? Болтаю, болтаю без умолка. Пишу всякую чушь, делаю какие–то вычисления, задаю глупые вопросы… Да! Ведь это же Оле. Когда пишешь ей, то забываешь все остальное и тоже балуешься и шутишь пером, как это делает Оль–Оль. Ой, хоть бы скорей идти в класс — прочесть Олино письмо!

До свидания на полсуток… Сейчас 11 ч. 20 м., а завтра утром, тоже к 11 ч. я уже прочту ваше письмо раза три. «Бука»…

Простите, если я здесь наерундил. Право, сейчас чувствуется прямо полный восторг, кажется, что земное притяжение не действует сейчас на меня. «Бука»…

«Бука». Ха–ха! Будьте здравы. Ваш А Лосев.

«Бука».

Бука.

Читайте сначала.

Конец.

Алеша! Не надо такой подписи. Мне она вовсе не нравится — ни первая, ни бука. Как вы следите, до какой страницы мы написали, неужели же вам надоело писать? Я пишу гораздо больше и мельче, а вы… Мой славный мальчик. Неужели же это пишет Алеша, прямо поверить не могу? Вы шутите. Так на вас я оказываю влияние, шутить вам вовсе не идет… Ведь вы такой серьезный и вдруг… Леля шутит, это неправдоподобно… Да! И притом, это ваше письмо нисколько, ни на грош не показывает вашего прежнего отношения ко мне. Вы «ерундите» в полном смысле этого слова, и в вашем письме нет нм одного вашего выражения. Мне странно получать от вас письма в таком духе. Я написала вам от всего сердца, а вы?.. Ха–ха–ха. Хотя я очень рада, что вы хоть капельку развеселились. Вот если бы вы были такой в воскресенье, а то, как увидите меня, покраснеете, замолчите и говорите «бу–бу–у». Вот ведь какой вы, Алеша, любопытный, хотите узнать объяснение слова «бука». Ну как же еще назвать вас, если вы боитесь прийти к нам; только бука… Я вас называю букой, зачем же вы сами так зовете себя? Ах, Алеша. Вот ведь какой вы непоседа, вам уже надоело сидеть на одном месте Неужели же вам хочется поскорее выбраться из моего сердца и вы потому осведомляетесь о крепости стенок? Если вам надоест сидеть там, то, безусловно, вы будете настолько сильны желанием выбраться, что разломаете несомненно, а если пет, то… Право, это от вас зависит. . Решать сама не могу, а если хотите, то решите сами. Что это за вычисления? Алеша Неужели же вам надоело писать? Это видно из ваших слов… Аіі–ай–ай! Родной мой Алеша, братец милый, как хорошо иметь такого брата! «Но судьба злодейка алая». Вы живете так далеко и каждый день бываете так близко… Только дороіу перейти… Знаете ли что, я хочу устроить, чтобы нам этой книжки не хватило до масленицы, постарайтесь и вы.., Пишите побольше дела, да поменьше пишите такой ерунды, какую написали η сегодняшнем письме, почти половина занята вычислениями, половина «букой». Оно вам, вероятно, очень понравилось? Да? Славный Алеша, мой дорогой, ведь я хочу вас видеть… Знаете ли что, приходите к обедне в воскресенье, хоть издали увидимся… А после греческого, если вы свободны… У вас, вы говорите, все время занято, но для меня вы, думаю, найдете часочек, может быть нет? Да — я и забыла, что слово нет нехорошее… Да, да, да, да, да, да, а нет слова нет. Говорю вам только да. Вот мне хочется поговорить с вами по душам, а никак не могу решиться… Ведь учила вас вперед без страха… А сама назад со страхом и сомнением. Вот и все. Пока, до свидания. Ваша Оль–Оль.

[Приписка О. Позднеевой вверху страницы: У меня опять та же самая гимназисточка, с которой мы хохочем, а теперь она простудилась и не смеется. Мой Алеша. Читайте сначала последнюю страницу и ответьте.]

Здравствуйте! Давно не виделись. Как поживаете? Много ль ума наживаете? Ведь я хотела вам рассказать один инцидент, вот ведь штука очень интересная, но не особенно приятная для меня. Вчера я занималась до часу, потом, когда заснула, все думала, что плохо знаю уроки, проснулась в три и села заниматься, прозанималась до пяти, а в пять легла, думала проснуться в половине восьмого. Да как интересно заснула, крепко–крепко, меня никак не могли разбудить, очень странный сон, я и слышу все, и чувствую, что меня будят, хочу открыть глаза и не могу, веки у меня как будто свинцом налиты, потом чувствую, что никого нет, начала кричать: «Да разбудите же меня наконец, в класс пора идти». Но никто не слыхал ничего, оказывается, это у меня голова работала, а язык нет… Когда все ушли, мама испугалась, я лежу бледная, глаза с синими кругами и губами шевелю, между прочим, и ни слова не говорю. Мама стояла около, заплакала и прямо упала на кровать, т. е. села, кровать встряхнулась, и я проснулась. (Даже под рифму.) Но почему я расстроилась из–за этого? А вот почему: почему–то все решили, что я уроков не выучила, потому и притворяюсь, что сплю. Как обидно, ведь весь вечер ночью сидела, и так говорят. Ведь правда, очень обидно Да если бы я притворялась, ведь не могла же я нарочно побледнеть и осунуться.. У нас была знакомая, она говорит, что такой крепкий сон от переутомления. Неужели же правда? Ну как я буду себя беречь? Вы только подумайте, Алеша, как тяжело видеть, когда занимаешься, трудишься, а тебе говорят, что ты лентяйничаешь. Особенно папа, он и теперь убежден, вероятно, что я нарочно не пошла в класс. Однако я записалась, но пишу вам все, что меня волнует, что радует, все–все, ничего от вас не скрываю и очень рада, что мне есть с кем поделиться… А Вам особенно… Хочу писать много, хочу получать от вас еще больше, ах, Алеша, вы, верно, и не знаете ничего о сестрице, ведь Мотя вам, верно, ничего не говорит?.. Теперь хоть немного начинает рассказывать об вас, а то, бывало, прежде: «Мотя! Как Алеша был в классе?» «Поди у него спроси». Мне надо будет к понедельнику сочинение подавать, а я за него и не бралась. «Быт помещиков» по «Евгению Онегину» Пушкина. А я еще и не читала с вычерками, когда я его буду писать, един Бог знает. Вы только подумайте, какой вы высокой чести удостоены. Я пишу гораздо больше вам, чем вы мне, и притом вы написали такую чепуху, что все оно не стоит одной моей строчки на 45 стр. Так пишите еще побольше не «ерунды». Ваша Оля. Ваша сестра милому брату Леле от Оль–Оль.

[Приписка сбоку страницы: Это сначала.]

Фу ты, Господи, никак не кончу вам писать. Есть случай увидеться раньше воскресенья. Знаете что, в субботу, вечером конечно, в электробиографе[137]картины в пользу гимназистов, я, по всей вероятности, пойду. Папа как член родительского комитета будет продавать билеты Как бы было хорошо, если бы вы пошли, гот и поговорить было бы хорошо. Я конечно это вам предлагаю, но если у вас нет большого желания видеть меня, то… А я было совсем решила .. Тогда бы вы пришли ко всеношной, а прямо от все–ношной можно было бы пойти в электробиограф, тем более что в пользу недостаточных гимназистов. Ну решайте, как знаете, да ответ передайте через Mono

[Приписка вверху страницы. Если бы вы только знали, как сильно вас любит мама, не знаю за что?\

В. АЖ.

Прочтите первую страницу желтенькую, там… В. В. Оль–Оль.

Пишу сегодня утром. Как все шло хорошо, я занималась вчера до 12–ти, сегодня встала в четыре и опять–таки занималась У меня заболела грудь, потому что я сижу согнувшись, пишу и учу. Я пошла к папе и спрашиваю, что мне сделать, а он говорит. «Вот ты все рисуешь, оттого и грудь болит», — ведь никогда не скажет, что занимаешься, а рисуешь. Мне так тяжело стало, что я разревелась, и сейчас слезы на глазах. Учишься, учишься, а тебе говорят, что ты рисуешь. Правда, я рисовать люблю, но ведь занимаюсь я в 10 раз больше, чем рисую. Теперь голова растрещалась и чувствую себя отвратительно, но в класс иду Мне сейчас страшно тяжело! Если бы только могли понять сейчас меня. Господи! Как мне тяжело! Ну как не расстроиться? Вот поведала вам свое горе, и на душе легче стало, нет, не легче! Ну пока, всех благ. Ваша Оль–Оль.

Ай да Оля! Семь страниц написала! Да еще таких больших! Знаете, я с каждым письмом открываю у вас все новые и новые качества. Ведь вы теперь особенно заняты, вам нужно догонять пропущенное, а вы еше умудряетесь писать по семи страниц. На это потребовалось по крайней мере часа полтора, а то и больше. Я бы их писал часа два с половиной, потому что мне нужно было бы прочувствовать каждую строчку, каждое слово… А вы… Вам это нипочем. Я должен сказать, что вы весьма энергичны. Да. С каждым разом открываю что–нибудь в вас новое. Посмотрите–ка, какой у меня материал для вашей характеристики:

Оля, вы 1) веселая,

2) открыто действует,

3) любит пошутить, поострить,

4) есть наклонность к рисованию,

5) не знакома со «скверностями»,

6) энергична.

В 7–х… имеет «брата»… Фу, это скверное выражение, простите, пожалуйста. В 7–х, умеет быть сестрой. Да! Вот так хорошо! «Умеет быть сестрой». Да! Бог знает, быть может завтра открою еще что–нибудь. Оленька! А? Значит, я не ошибся в вас, значит, все мои письма не напрасны… О, если бы вы не растеряли свои драгоценные качества и в будущем… Тогда, когда они будут особенно нужны и вам, и еще кой–кому.. Ноя, кажется, далеко зашел… Простите!

Вы говорите, что Мотя стал к вам лучше относиться? Удивительное дело! Со мной было то же, что и с вами. Когда я спрашивал о вас у него, он говорил: «Ну сошлись бы вместе да и поговорили бы сколько угодно, я почем знаю, что у ней там в сердце». Да! А еще бывало настаиваю, чтобы он сказал, но тогда он надвигал свои хорошенькие брови, делал строжайшую физиономию и бил меня по спине или по коленям. Теперь же, хоть и не говорит все, но уже не так строго. Спросишь: «Пошла Оля в класс?», отвечает: «Пошла», и уже не отсылает меня к вам спросить вас, пошли ли вы в класс, или нет, и уже не дерется. Да! Вообще Мотя — хороший мальчик. Я, признаться, ставлю его чуть не выше всех других. Так, иногда, напустит па себя, а в сущности остается все таким же милым человеком. Интересно, раз я у него спросил о вашей болезни (вы тогда только что заболели). Он, конечно, сначала отослал меня к вам и нагрубил, но потом заметил, что я уже не так с ним любезен, уже не сижу, обнявшись с ним, лицом прислонясь к его лицу. (Да! Мы теперь почти всегда, если не заняты, сидим обнявшись, чуть не целуем друг друга, до того близко; только протяни губы, уже можно встретить другие). Да! Он, значит, заметил, что я с ним стал холодней разговаривать. (А я, разумеется, еще нарочно.) И что же? Смотрю, на другой или на третий день (дело было в воскресенье), он подзывает меня и начинает свою речь такими словами: «Теперь я узнал. У Оли сильное малокровие. От недостатка крови с ней часто бывают обмороки» — и т. д. и т. д. Словом, рассказал мне все, что я хотел узнать.

Да! Добрый он, хотя иногда и хочет показаться недобрым, но эти попытки его еще больше доказывают его незлобностъ и доброту. Если бы он не был добрым, скажите, стал бы он говорить о вас, как я только что рассказал. Нет, я Mono люблю больше всех. И он это чувствует, только ничего не скажет. Вот сегодня я не пошел в класс, а он прислал мне письмо. Там он говорит, что ему «чего–то недостает без меня в классе», «так и хочется потрепать Алешкину щечку», да только ее нет вблизи. Да! Он добрый и хороший человек! И я вот только один день не пошел, а уже скучно: как притягивает к себе сердечная доброта! Вот Матвей и нехорошо отвечает по латыни и иногда наградит кулаком в спину, но… Но я его все–таки люблю больше всех учеников. Да и он меня любит, я вижу его насквозь. Да! Хорошие вы люди. И мама ваша, и Мотя, и вы, моя дорогая, моя милая и бесценная Олечка!

Я считал страницы… Но… Да ведь же вы виноваты. Вы своей веселостью прямо заражаете. Говорите о том, что хохотали до того, что падали с кровати и пр и пр. Поневоле оставляешь на время свою философию и свои сочинения и пишешь вам так что–нибудь, ерундовие легкомысленное. Конечно, ваш вопрос, что неужели мне надоело писать, предложения так — знаете? — для мебели, что ли… Отвечать на него я не буду. Это все равно, что я пришел бы к вам, да сказал: «Оля! Хотите, чтобы вас не кормили, не поили, не одевали, не обували, а дали умереть с голоду или хотите жить так, как теперь живете?» что бы вы мне ответили? Вы бы сказали: «Конечно, хочу жить хорошо». Точно так же отвечаю и я вам: «Я хочу жить, а вы для меня жизнь, след<овательно> я хочу вас». Ну, да что это я ломлюсь в открытые двери, ведь все же и так понятно… А что я считал страницы, так это просто баловство. Нечего было писать, начал говорить о каких–то страницах и вышло, что едет чушь на ерунде, глупость дуростью погоняет. А все вы виноваты. Ну, мне еще надо благодарить вас за эту вашу «вину». Ведь вы меня хоть на время развеселили, а я, конечно, не стану скрывать своего настроения, вот и написал вам. Впрочем, что я говорю развеселили? Вы меня просто заставили в письме написать ерунду. Больше ничего. Если же может идти речь о развеселении, то только так, как я вам писал раньше. Помните, что я говорил вам, как стало радостней у меня на душе, какое я получил удовлетворение, когда стал жить не только умом, но и сердцем. Помните? Это действительно радость, действительно вы «развеселили». И за это вам «спасибо» от самого сердца. Но по наружности, конечно, я остался тот же. Никто не знает, что у меня на душе… Какое имя скрыто, о ком постоянная мысль…

Впрочем, и физически как–то живей. Как только проглянет солнышко, сейчас идешь (в классе) к какому–нибудь ученику и начинаешь с ним говорить, хотя и о серьезном, но знаете, весело, живо, с веселыми жестами, с счастливым выражением лииа. Как хорошо! И ждешь солнышка, ждешь хорошей погоды. Почему теперь мне так светло и радостно становится на душе, когда на дворе тепло, когда солнышко смотрит с лазурного неба. Боже! Как хорошо становится! Вот что значит любить человека. Какое счастье доставлять любовь! Да, повторю еще раз, в любви весь смысл жизни!.. Ах, если бы вы могли заглянуть мне в душу!.. Как сейчас там тепло, уютно и безмятежно… О, если бы было так вечно. Но ведь Оля же будет со мной? Так чего же мне бояться!

Было б лишь сердце согрето Жаром взаимной любви.

Ах, Оля! Глазки мои бархатные! Так бы обнял вас да так крепко к себе прижал, чтобы соединиться с вами навеки, чтобы Вы были все равно что я, а я все равно что вы! Обнял бы вас и, в упоеньи взирая на волшебную луну, хотел бы вечно стоять с вами и высоко поднять голову туда, где счастье, где радость, где чистая, только чистая и возвышенная любовь. Забыться так и уснуть!

Оля! Пощадите меня, не зовите в электробиограф. Я вам, как другу, откровенно скажу — мне нужно непременно дописать Руссо. Родная! Не сердитесь, что я открыто говорю. Право же, мне этот вечер дорог. Оля! Не сердитесь. Ведь я бы мог придумать разные причины, но я говорю вам правду — мне нужно дописать Руссо. Миленькая Оль–Оль! Не сердитесь же, будьте благосклонны В воскресенье после греческого буду гулять до тех пор, пока не прогоните. Но в субботу… Оля! Простите же! Ведь вы же сами любите говорить открыто. И я не обманываю вас, говорю открыто, почему не могу быть в электробиографе. В воскресенье наверстаю потерянный субботний вечер. Любящий вас, ваш, φ ίλοσ, ευδαίμων от вас и навсегда верный товарищ А. Лосев.

P. S. Вот и моя копейка не щербатая: б'/г страничек написал. Да все дело! Ерунды нет ни на волос. Хорошо исполняю ваши желания?

[Приписка А. Лосева карандашом] Вот те на!

В воскресенье не пойдете?

Я тоже ни с кем никогда не гулял. Однако же собирался гулять с вами. Вы гнушаетесь [подчеркнуто О. Позднеевой] идти со мной?

Pardonncz![139]

А сегодня я не могу идти в электробиограф, а завтра вы — так–то оно все идет.

Да, черт его знает, скверно!

Что это за слово?

Вот то, чего от вас никак не ожидала, милый братец. Я? Гнушаюсь Вами? Да вы что это, с ума сошли? Вы только вдумайтесь, что вы говорите? Праю, это непонятно ..Я… Нет, если вы пишете так, то это значит, вы не любите меня. Вы только сообразите, если бы я гнушалась вами, неужели бы я пошла с вами из театра, да и писала бы я вам такие письма, которых от меня никто никогда не получал. Но ведь до сих пор вы вполне понимали меня, а теперь… Ведь вы знаете, что я вас люблю… Но сами рассудите, как мы берегли нашу тайну и вдруг, ну прямо не найду выражения, все это так кончится пошло, шаблонно, нет, нет, нет. Если вы любите меня, то придете к нам, а гулять… Показывать всем на вид нашу близость. Какой вы право умный, Ллеша, а этого понять не .можете. Алеша! Дорогой Ведь если я вам дорога, то должно же быть дорого вам мое имя. Поймите, ведь вы — мальчик, вам говорить не будут, а я .. Ну, подумайте хорошенько… Почему же вы не хотите прийти к нам, как я написала в этой книжке Попросту, в мою комнату… Много мест я не понимаю в вашем письме, как будто что–то страшное, непонятное… Неужели потому, что я — девочка?.. Вот ведь это меня страшно интересует. И потом, я вас люблю совсем не так, как вы меня, судя по вашим выражениям. Если вы любите меня так сильно, то, надеюсь, придете. Вы любите меня иначе, как говорили прежде. И я вовсе не понимаю такой любви. Я вас люблю очень сильно, но как–то не так, вы мне дороги, у меня к вам сердце открыто, от вас я ничего не скрываю, у меня к вам чисто товарищеские отношения. С вами мне хочется всегда поделиться и горем, и радостью, для вас я не трачу ни на грош своей злобы, хотя ее у меня нет, но ведь бывает, что разозлишься, а на вас — не в состоянии. Мне нравится ваше имя, вы, ваши убеждения, ваш голос, но Все–таки я чувствую, что у меня к вам чего–то не хватает, в моей любви чего–то недостает.. Пишу вам открыта или, как это говорят, что я еще ребенок. Ну, право, я не понимаю себя .. Ради Бога, не сердитесь за правду и не забывайте меня, ведь я вас люблю, но по–своему. Родной мой Алеша, милый мальчик, ну не будьте же букой и загляните к нам… Прошу гас, не употребляйте этого глупого слова «гнушаться». Оно воисе не подходит ни к вам, ии ко мне, и знайте, что во мне вы всегда найдете хорошего друга, любящего пас человека. Но все–таки поймите, что я считаю пашу любовь настолько высокой, что не хочу вовсе выставлять ее, давать ей повод к толкам. Если вы не согласны со мной, то…

Ну, пока всего хорошего.

Любяшая гас ваша сестрица Оль–Оль.

После церкпн.

Вот теперь и совсем идти не могу, охрипла, слова сказать не могу. Неужели же вы обиделись? Не за что. Подумайте и вспомните ваши слова. . Я себя чувствую очень плохо, еле–еле в церковь пришла. Вот мне сегодня сочинение писать, а братья заняты, не знаю, что мне делать, вот если бы вы были настолько добры именно по–товарищески, то пришли бы помочь. Ну, пока до свидания, не ожидала от гас такого равнодушного взгляда после таких сердечных, именно дружеских отношений. Где же ваша любовь? Алеша. Но все–таки, как бы вы ни были равнодушны, с моей стороны останутся все те же любящие, чисто дружественные отношения, а вы… В таком случае, я не понимаю вас. Поймите, что на Оль–Оль сердиться нельзя, и ведь вы сами говорите, чтобы я не расстраивалась и берегла себя для вас, у меня сейчас болит горло, я хриплю, есть жар, но чтобы видеть вас, я пришла в церковь, а вы?..

Подумайте, что же вы делаете, если я для вас дорога.

Ну, если я выйду, то очень легко: могу заболеть серьезно при таком холоде и принимая по внимание, что я и теперь больная. Если не верите, то спросите у Моги. Я вас стерго. Ваша сестрица Оля.

Как скверно на душе…

Пишу вам вечером. Если бы вы знали, Алеша, сейчас мое состояние духа, видели бы меня сейчас, то не стали бы так обращаться .. Как мне сейчас тяжело, вы представить не можете. Все болит, ну словом, хуже себе представить нельзя. Алеша! У меня сейчас такое настроение, так тяжело, что прямо–таки хочется умереть. Господи! Если б Вы только знали, как мне тяжело Милый мой, ведь я пишу вам как другу. Ах, если бы вы могли хоть капельку утешить меня. Сама пишу, а слезы на глазах, чего мне жаль? Не знаю, но… Ах Алеша! Неужели же вы не понимаете?. Господи! Хоть бы умереть! Ни думать, ни рассуждать сейчас не могу… Алеша. Вот все имя, которое у меня не выходит из головы. Мне кажется, что я схожу с ума, как тяжело… Что со мной? Комната кругом идет, простите, мне нехорошо. Ну, кажется, отошло немного. Пожалейте меня… Родной мой Леля, ведь я не так здорова, как вы… Если вы так сильно выразились в конце приписки, то чем это объяснить? Если бы вы знали, какое впечатление произвели на меня эти последние строки, то, я думаю, удержались бы от них… Неужели вам трудно прийти к нам?.. Господи! Помоги мне вынести без ропота все, что ты мне посылаешь. Если бы вы знали, насколько я больна, насколько я чувствую себя слабой?.. И вы говорили за то, чтобы я вышла, по морозу, ведь я могла захватить что–нибудь серьезное. Ах, Алеша, вы нисколько не жалеете меня, вы думаете только о себе. Никак не ожидала подобного от вас. Вас я ставлю выше всех и…

Конечно, я не могу вам ставить этого в укор, потому что тогда вы не знали, что я больна, но все–таки…

Боже! Какое тяжелое настроение!..

Алеша! Одно слово участия.

В голове стучит, руки окоченели, нет, лучше не буду писать, а то и мое настроение может передаться вам, но ведь я дала слово писать все, что и исполняю. «Слою держу крепко». Как скверно у меня сейчас на душе, как тяжело… Господи! Помоги мне; знаете, мне кажется, что я скоро умру.. Нет, это немыслимо. Я прямо–таки схожу с ума. Но что это, в голове стоит одно. Алеша, Алеша, Алеша, Алеша и т. д. Разве вам будет жаль меня? Скажите по правде, ну, Алеша, не мучьте меня. Неужели найдется человек, который хоть немного пожалеет о моей смерти… Как тяжело жить на свете Голова, как котел, что это, со мной страшная слабость…

Неужели же вы после моей такой сердечной откровенности не найдете в своем сердце ни слова сожаления? Если бы что касалось вас или еще кого–нибудь из близких, то я обязательно бы расплакалась, да не расплакалась, а не могла бы смотреть равнодушно на страдания другого… Как тяжело!!! Писать больше не в состоянии. Ваша навсегда Оль–Оль.

Простите![140]Долго писать не могу. Мне нужно серьезнее объяснить свое последнее письмо в №3. Вы помните 51—57 стр этой книги? Помните? Я спрашиваю вас, помните? Если нет, то, пожалуйста, прочтите. Труц это небольшой, всего 3—5 минут у вас отнимет. Бросайте сейчас читать это письмо и прочтите те страницы, а потом продолжайте читать эти. Ну, прочли? Отлично. Теперь слушайте. Вы поняли смысл того письма? Поняли, что оно написано прямо сердцем, прямо из души вылились его слова? Я не имею обыкновения ценить свои собственные письменные работы, но сейчас, когда я прочел эти 7 страниц, я почувствовал, что в другой раз едва ли у меня выльется из–под пера такая задушевная и такая красивая речь. Я не хвалюсь, но хочу только вам показать, что это письмо, отменное по своей чистоте чувства и способу его выражения, получили вы. Вы — О. П. Конечно, резкий контраст с этим письмом составляет приписка карандашом на 57 стр. Но виновницей того, что я его написал, являетесь вы. Человеческое сердце вообще мало склонно к переменам. Но это в особенности относится ко мне. Долго я не писал вам письма, ограничиваясь только частыми встречами с вами. Это было долго. Все–таки не сразу, как хотите, я стал вам писать письма, вроде хотя бы писем в этой книжке. Но все–таки стал писать. Препятствия были преодолены. Теперь же, когда я привык писать вам, когда мое сердце породнилось с именем «Оля», происходит новая перемена. Вы отказываетесь от получасовой прогулки. Это жестоко! Разумеется, это все равно для того человека, который к вам равнодушен, но не для меня. После тех строк (стр. 51—57), которые стоили мне таких переживаний, которые заставили меня столько перечувствовать, я получаю от любимой девушки страшное «нет». Вы не можете понять, как это для меня было тяжело. Я, не помня себя, написал вам то письмо (в №3), (что начинается с: «фу, фу»), и был так несчастлив, как никогда Но, повторяю, «сердце человека не любит перемен», а мое сердце уже привыкло любить Олю, оно–то и потребовало, чтобы я написал другое письмо, чтобы я извинился. И что же, я извинился… Но так продолжаться не может. Что же, значит, постоянного ничего нет, сегодня счастье, а завтра слезы… Нет! Нет и нет! Я так не хочу. Довольно и того, что у меня сердце, так привыкшее грустить, довольно того, что я страдаю, думая о пошлости всего человечества и стремясь разрешить какой–нибудь научный вопрос. Что же с меня станется, если я еще буду тратить свои последние силы на страдание из–за отдельных людей. Нет, это невозможно! Я не привык к свету. Мое занятие — не танцы, не гулянье, не веселье, а — кабинет, книги и сочинения. Я хотел найти себе счастье вне моего кабинета, но… Я расточал самые нежные слова, всю душу клал в свои письма, отрывался из–за них от важной работы, а мне чем ответили? Нет! Не будет здесь счастья, счастье там, у Бога… Боже! Как здесь все низко, пошло, легкомысленно!.. Да, Оля! Утром послевчера я был счастлив. Ваш отказ лишил меня этого счастья. Я страдал весь день и след<ующую> ночь. Вчерашнее утро принесло мне облегчение, я написал вам извинение… День прошел так себе. Сегодня опять сомнения. Да! Нельзя так играть с душой человека! Нельзя, Оля! Заметьте! Помните эти слова, когда на вашем жизненном пути встретится кто–нибудь другой, после меня. Вспомните тогда своего Алешу, своего бедного и вечно грустного мальчика, который всю жизнь потратил на науку, на знание, который, находясь где–то там, далеко, далеко в своей комнате, посылал самые искренние пожелания и питал к вам самые чистые и возвышенные чувства. Бедный мальчик Алеша! Вспомните его слезы, его слезы… Он плакал… он вздыхал о вас… Конечно, там найдутся другие, более достойные, чем я. Конечно!

Позвольте вас, быть может, в последний раз назвать своей сестрицей, своей миленькой Оль–Оль. Милая, милая моя Олечка! Глазки мои! Кому они еще так понравятся, как мне? Кто будет так ценить их, как я? Кто будет видеть в миленькой Олечке предмет такой возвышенной любви, как я? И кто не опозорит своей любви самыми низкими желаниями? А я хотел такого счастья, только чистоты, любил только глазки и любил только сердце моей Оль–Оль. Кто будет вас так уважать после меня! Прощайте, Оля! Желаю вам счастья и всяких успехов. Вы будете хохотать, смеяться, шутить, а я буду вечно грустен, вечно учен… вечно у меня будут слезы! Прощайте. Не поминайте лихом своего «мальчика Алешу».

АЛ.

P. S. Боже мой! Какое испытание! Ведь я же еще приглашал Ольгу Владимировну в театр. Боже! Пошли сил перенесгь все это! Хе–хе–хе! Взмутили вы меня на целых три месяца. Всколыхнулось что–то в груди и теперь умирает, принося мучительную боль…[141]

Я на вас сердиться не могу, при любви не сердятся. Не вырывайте этого злополучного листика, а только перечеркните. Родной, приходите завтра обязательно.

Ваш вечный друг Оля.

«Как хороши, как свежи были розы».

Вырвите это и напишите другое, <зачеркнуто> Я вас Прошу.

С Новым годом.

Нет, не вырывайте, зачеркните, только зачеркните и напишите другое. После такого переутомления писать не могу (не не хочу, а не в состоянии). Пишите больше и не сердитесь на свою Оль–Оль.

Нет, Алеша, не могу, хотя и в постели, но все–таки пишу вам. Знаете ли, что я вас люблю. Именно так, как написали вы. До сих пор я не думала, чтобы я была способна на такую любовь, но я люблю, в первый раз, и поняла это только после сегодняшнего обморока Вы только подумайте, насколько вы дороги мне, ведь опасались за мою жизнь от вашего отказа писать мне. Но довольно… Я хочу любить, а не ругаться. Я вас люблю так сильно, что вероятно больше, чем вы меня, только теперь я могу писать, когда папа спит, а мама… Какой она наивный человек. Милый мой мальчик, как хотелось бы мне увидеть вас, какое счастие вы принесли своим приходом, какое–то особенное возвышенное чувство охватило мою душу, мне хотелось только смотреть на ваши милые и дорогие для меня глаза. Кто знал, что мы встретимся при таких обстоятельствах. Приходите завтра, мой славный, дорогой Алеща, не убивайте же меня во второй раз. Знаете ли, сколько сейчас времени? Половина первого. Мама перебралась ко мне в комнату и тоже еше не спит… Сейчас меня намажут йодом, и я лягу спать со спокойным сердцем, с надеждой, что у меня есть друг, истинный друг… Который будет всегда… Завтра в класс не пойду, вот ведь непослушная какая, опять–таки от шести до десяти лежала без памяти. Дорогой мой, милый, как я вас люблю, нет, это прямо невозможно, я прямо–таки хочу видеть ваши глаза, вас… Ах, Алеша, вот теперь я тоже все переживаю, что пишу. Хочу всю жизнь любить только вас. Вот ведь хотела три строчки написать, а никак не могу остановиться, уже рука заболела и шея. Ну, пока до свидания. Приходите завтра обязательно в какое угодно время. Я весь день буду дома. Вот моя просьба, Алеша. Я прошу. Вот и снова братец. До свидания. Любящая вас вся ваша навеки Оля. Жду.

[Приписка О. Позднеевой вверху страницы. Приходите, поговорим в театре, если пойду, то только с вами и с мамой, конечно.]

Прочтите стих в начале.

Ваша Оль–Оль.

Успокойте меня! Приходите, <нрзб>. Ради Бога, приходите на большой перемене, если хотите успокоить меня и сами успокоиться. Вы первый побудили во мне это высокое святое чувство, теперь я живу только для вас, мой милый мальчик. Так не мучьте же и приходите. Сегодня я чувствую себя разбитой, все тело болит, а особенно голова. Я, Алеша, никогда не просила, меня просили много раз, а я никогда, а теперь я прошу вас, своего Алешу, прийти на большой перемене. Да? Ведь вы любите меня? Какое счастье во взаимной любви. Вы только поймите меня и не заставляйте мучиться. Приходите. Ваш искренний друг Ваша Оля.

Пишите больше

В театр пойду

Ради Бога, не сжигайте этой книжки В. Оля.

Милая и дорогая сестрица Оль–Оль! Ну вот, наконец, я и был у вас. Был уже по–настоящему, не так, как вчера, когда вы лежали без памяти, а уже как следует. Ну, что? Как?..

Наверно, я вам не понравился своей манерой держаться. Ведь, по существу, я мало привык, все больше сидишь за книгой, один, немудрено поэтому, что мои манеры грубы, моя фигура неуклюжа, ухаживать я не умею, говорить нужные комплименты — тоже. Но вы ведь знаете меня, милая Олечка! Вы знаете, что хотя я не умею ухаживать, я все–таки вас сильно люблю. Разве смысл в том, что скажу я: «люблю» Нет! Нужно любить по–настоящему, а не только на словах. Но вы же знаете меня, Олечка. Мне не нужно вам объяснять. Знаете, что за моей невзрачной оболочкой кроется сердце, так любящее вас, так к вам привязанное!

Боже мой! Я целый день сегодня думаю о вас. Вы такая милая, такая хорошая девочка! Миленькая! Она любит стоять; когда я хожу по ее комнате, она стоит неподвижно, как будто отвечает урок. Дорогая моя! Как люблю я вас. Пусть люди говорят что хотят. Ведь они не испытали настоящей любви, чистой и святой любви, они знакомы только с извращением этой любви, только с одними пошлостями. А мы любим друг друга такой возвышенной любовью, такой тихой и радостной для нас, что она нам, кроме счастья, ничего не приносит. Ведь мы любим не оболочку, не наружность, а любим духовно друг друга. Вы любите меня за книги, а я вас за чистоту, за доброту, за ласку. Милая моя Олечка! Вы были правы, когда не захотели гулять по Ермаковскому. Эго правда, какие бы пошли толки. Ведь мы теперь и не гуляем вместе, а уж того и гляди, что кто–нибудь тебя заденет. Вот например, сейчас. Мама шла на Московскую, а я попросил ее заехать в театр — купить нам билеты на воскресенье. Она согласилась. Как только она собралась, пришел ко мне Полтава[142]и стал просить, чтобы я помог ему подготовиться к завтрашней письменной по алгебре. Ну, кое–как позанимались. Отнял он у меня целый вечер — сидел, сидел, говорил одни глупости и сам же смеялся, а я тоже смеялся, чтобы только не обидеть товарища. Когда возвратилась мама и принесла в мою комнату билеты, то он спросил, для кого они куплены. Я сказал. Боже мой! Что с ним сделалось! начал гоготать, смеяться, забывая всякие правила приличия! «Ага, Алешечка, и вы тоже туда! Тоже за барышнями ухаживать! Да! Хорошо! Нечего сказать! Тихоня тоже» и пр. в этом роде. Ну что мне ему было сказать? Я имел бы полное право рассердиться и попросить его не говорить мне больше о подобных вещах. Но… не желал я сердиться! Зачем наживать себе лишних врагов? Тем более, что если я не буду с ним разговаривать, ему же будет хуже — помогать–то будет некому. Сдержался я и ничего не ответил на его гоготание. Пусть, думаю, получит удовольствие, насмеется. Бог с ним! Да! Так–то, Олечка! Вот Полтава смеется, а там Микш[143]упрекает меня, что я не следую споим убеждениям — провожу время с «барышнями». Бог с ними! Пусть говорят что пожелают! Они не в состоянии понять любви, настоящей любви, не испытали ее — вот и смеются над нею, а испытавший ее и умный человек никогда бы не позволил себе смеяться. Я прощаю им всем, ибо они действуют, мало отдавая себе отчета в своих действиях. Так же советовал бы я поступать и вам В женской гимназии, небось, языки еще длиннее. Не обращайте внимания на это. Если бы вы знали латинский язык, то вы бы перевели следующий стих Овидия Назона: «Conscia mens famae mcndacia ndet». Но я переведу его вам сам: «ум, сознающий свою правоту, смеется над лживыми наветами людской молвы». Видите, как по–русски выходит растянуто. Но это потому, что выражения в латинском языке всегда коротки и ясны. Да!

Conscia mens famae mendacia ndet! Да! Олечка! Хорошо жить на свете! Есть дружок, так оно все лучше становится. Олечка! Милая моя! Я так люблю вас! Не обращайте внимания на то, что я несмел, что я застенчив. Право, как посмотришь, до чего доходит нахальство и дерзкая смелость товарищей, то еше сам становишься рад, что ты не смел. Ну скажите, хорошо бы было, если бы я свободно обращался с вами, говорил все, что попадет на язык? А? Ведь это же вам не понравилось бы. А я застенчив… и благодарю Бога за то, что он меня таким создал! Да и вы тоже не особенно смелая! Вас, Олечка, никто не осмелится назвать нескромной. Так что же? Это может только меня радовать. Я очень рад, очень счастлив, что моя Оля хоть немного походит на меня. Будьте же здоровы, без <нрзб> моя сестрица, бросьте с себя эту мучительную для меня болезнь и оставайтесь счастливыми, как только вам захочется. Ваш искренний друг А. Лосев.

P.S. Когда меня провожала ваша мама (на парадном), то она просила передать моей маме почтение, хотя они и не были знакомы. Теперь я имею счастье передать вашей маме от своей тоже поклон и привет. Она меня просила об этом. Передайте же!

Миленькая Олечка! Как я люблю вас!

Наконец–то я собралась написать вам, сейчас семь часов. Полчаса назад я очнулась от обморока. Как только почувствовала себя в состоянии сидеть, сейчас же села писать своему единственному другу Как я плохо себя чувствую, милый, хоть с пами поделюсь споим горем Но начнем по порядку, я право не помню, что было вчера. Сегодня встала в четыре, до восьми учила уроки, а двадцать минут девятого пошла в гимназию, по обыкновению, с горничной, и вот с этого времени началось мое мучение. Пишу вам откровенно, может быть, на душе хоть немного легче станет, как с близким человеком поделишься. Я иду, идут наши ученицы. Смеются «маленькая с няней идет». Ну, думаю, пусть, а ведь неприятно то, что они знают отлично, что я нездорова, а так говорят Они сами не сознают того, какое страдание они приносят мне своими замечаниями. Я, Алеша, все переживаю, все принимаю близко к сердцу. Эго еше ничего. Пришла в гимназию… Сегодня было что–то ужасное. Я так много пережила оскорблений, что не понимаю теперь, как я не защищалась и не отвечала тем же. Шла я в гимназию, собственно, из–за физики, она у нас на первом, и я думала, отвечу и пойду домой. Прихожу η класс, классной дамы нет, но вдруг говорят, что она придет ко второму уроку, вот и началось «Не было печали, так черти накачали». И это в женской гимназии, меня прямо так и передернуло, как бы она не относилась, все равно она старшая. Я молчу, одна говорит, верно ее мало ругают, что она за классную даму стоит, это еще ничего. Пришла одна ученица, с которой мы больше всего сходимся. Вечеслова. И мы пошли гулять, в корри–дор. А там приходилось слышать такие разговоры, что волосы дыбом становятся, и краснеешь, сама не зная за кого. Ну, сегодня день — мучение, никогда мне так не было скверно. Если бы вы знали. Вот и звонок. Помните, вы говорили про Михрея, что он обрился так, вот его первый урок. Он входит, в это время «Михрюш–ка», «Селивей». Черт знает что, а он идет, да еще смеется. Ведь должны же они понимать хоть капельку приличия. Он сделал перекличку и говорит; «Сегодня спрашивать не буду никого, идем в физический». Боже! Какой гвалт поднялся, как будто стадо баранов. Пришли в физический, я сижу и слышу сзади себя разговор, чувствовала я себя совсем нехорошо да еще пришла из–за физики, а по ней не спрашивают. Сижу бледная, да еще круги под глазами. А они что выдумали. Говорят, что я набелилась и глаза подвела. До чего это все меня возмушзет; а между тем, ведь их не разуверишь, лучше, думаю, молчать. Он показывает опыт, а со всех сторон то и слышно «Селивеіггий». Хоть бы тихо, а то, чтобы он услыхал, и это называется воспитанные девочки, у которых в голове только глупости… Сейчас мне принесли письмо из Нахичевани, от моей задушевной подруги. Вот ведь я вам про нее не говорила, а она мне очень близка, да и я ей тоже. Вот радость, она снова пишет мне, присыпает мне массу поклонов, приветов. Оказывается, она была больна воспалением легких, да еще один близкий человек ей, а потому и мне, тоже был болен, и очень сильно. Но зато теперь она мне пишет, что они очень много говорили обо мне, вспоминали меня, и вот только неделя, как она встала с постели (ей еше была операция), она пишет мне первой письмо. Милая Шурка, вот тоже очень хорошая подруга. Я знаю все ее тайны, но она моих не знает, потому что тогда еще не было никаких тайн. Да! Ведь надо было кончить те оскорбления, которые я перенесла. Постойте, я остановилась на чем? Да! Он начал показывать опыты, гидравлический пресс, раскалывать орехи большие. Расколол около пята и подал первой ближней ученице, все накинулись на нее: «Дай, дай». Ну, прямо как будто с цепи сорвались. А у которой были орехи, так прямо не знала, что делать. Я, конечно, сижу и молчу, а мне так было за них стыдно, так стыдно, что вы себе предстапить не можете. А они не понимают своего неприличного поведения. Михрей говорит. «Ведите себя поприличней», — в этом роде. Ведь это срам. Одним словом, сегодня класс на меня произвел удручающее впечатление. Такой неприятный осадок был под конец урока, что я чувствовала, что вот–вот со мной сделается дурно. Вечеслова заметила, что ногти у меня уже чернеют, а это верный признак перед обмороком. На счастье, зазвенел звонок, и я пошла в класс…

Я хотела сидеть до конца, но Вечеслова прямо–таки насильно собрала мои книги и сказала мне, чтобы я ушла домой. Я, конечно, чувствовала себя очень плохо, то и согласилась. Сначала пошла смотреть, не пришла ли моя классная дама, чтобы спросить позволения идти. Подхожу к ней. Она раздевается, и говорю ей, что я не могу сидеть на уроке и пришла из–за физики. Она мне говорит в ответ: «Незачем нам было разгуливать по Московской вчера». Господи! Пошла с мамой, а главным образом за лекарством, и вдруг преподносят такие веши Я, конечно, вспыхнула, а она посмотрела и говорит. «Можете уходить». Да так сухо, что я чуть–чуть не растянулась там же. Я так плохо себя чувствовала, что не сообразила послать служителя за извозчиком, пешком пошла домой. Добрела благополучно, а пришед домой, не могла дольше сдерживаться и как только начала рассказывать маме, то упала на кровать и пролежала часа два. Какой тяжелый осадок оставила у меня гимназия. Как мне было тяжело выслушивать различные колкости и разные глупости Правда, я больше половины их не понимаю, но…

Я сегодня очень долго думала о вас. Опять ведь выручать надо, вечером около трех часов без движения и без сознания лежала. Эго просто раздражение. Да ведь и наше знакомство не прошло даром, ведь и меня знают, так же, как и вас, и вдруг в театре… Нет, это кажется уже верх нахальства. Я прямо–таки задыхаюсь в такой пошлой атмосфере. Какие маленькие, а на уме… Боже! Как я благодарю его за то, что он дал мне такую душу, хотя меня часто обманывают и оскорбляют. А Полтава — порядочная дрянь. Вот уж никак не могла подумать о нем так. Если бы вы его видели у нас, то… У меня страшно болят уши .. Милый и дорогой братец Алеша! Теперь буду отвечать вам на ваши вопросы. Конечно, от всего сердца искренно и только правду Вы, Алеша — прелесть. Мне очень нравится ваша манера держать себя совершенно свободно, это меня очень радует, что во мне вы видите близкого вам человека, но, может быть, ваши манеры показались бы кому–нибудь и грубыми, но мне они дороги, дороги так, как только может быть дорого. Мне нравится и ваша манера ходить по комнате, ваша фигура ничуть не неуклюжа, а наоборот… Словом, вы произвели на меня самое лучшее впечатление из всех знакомых. Алеша! Дорогой, как я вас люблю, как хочу вас видеть, жду в свою комнату. А моя комната, верно, неприятное впечатление на вас произвела? Может быть, у вас лучше? Но теперь мне вовсе не до уборки в комнате, лишь бы все на месте было, да и чаще всего не все на месте бывает. Почему вы написали так мало? Неужели же вам нечего мне писать Я как сейчас вижу вас перед своими глазами, ходящим по комнате или стоящим напротив меня и говорящим: «Среди всех вопросов…» Как вы красиво говорите бу–бу–бу. Дитенок мой славный! Алеша дорогой мой. Боже! Как я вас люблю. Я вас люблю так сильно, что моя любовь к вам — кажется безмерной, бесконечной, и жизнь без вас, без строк, написанных вашею лапкою, кажется немыслимой, я вам пишу часа три, если не больше, да еще приходила одна гимназистка, «подруга» Вы, конечно, понимаете, в каком смысле. Ну, почему вы так далеко, Алеша, родной мой братец. Я сейчас у пас, в комнате, вижу пас без очков, ходящим по зале, все предметы у вас сливаются и вы повторяете: «Оля, Оля, Оля…» Почему–то мне все кажется, что я скоро умру. Алеша! Дорогой мой, ну почему у меня такое грустное настроение, хоть бы вы пришли да разогнали его Почему–то у меня в глазах, как лягу спать, скелет, и я страшно боюсь, или череп. Ах, Алеша! Вот и люблю вас безумно, вашу добрую до крайности душу. И ведь вы меня любите, а грустно что–то… Что со мной? У меня слезы на глазах… Господи! Что это в самом деле, ведь это прямо невозможно. Отчего мне грустно? Оттого, что люди на свете не похожи на вас. Меня обижают, а я сердиться не могу, всегда всем все прощаю. Почему мне так тяжело, Алеша? Приходите к нам поскорей, в вас мое утешение, моя радость, только в вас, мой рапной мальчик. Знаете ли, мне бы было довольно увидеть вас только на минутку. Взглянуть в ваши чистые глубокие, полные доброты глаза и успокоиться, какое успокоение приносит мне один ваш взгляд. Нет, Алеша, не сомневайтесь во мне никогда. Верьте мне, в пас моя жизнь, мой дорогой. Как мне хочется увидеть поскорее это милое лицо с глубокими глазами. Я люблю вас не только душевно, но мне нравятся ваши глаза, ваша улыбка, волосы, вы. Я люблю вашу манеру говорить, люблю все, что хоть капельку касается вас, но паша душа, ясная, чистая, не может никогда сравниться ни с чем. Вот я уже и соскучилась, мне хочется видеть вас, говорить с вами, слышать это милое бу–бу–бу и видеть вас, ходящего по моей комнате. Мне так хорошо, когда вы со мной, так светло и ясно на душе, как будто в мою комнату заглянуло ясное солнышко. Милый мой, как я рада иметь такого друга, близкого, с которым я могу поделиться и горем, и радостью. Приходите поскорей, жду вас с нетерпением с карточкой. Мамочка просит передать вашей маме и вам сердечный привет. Вот видите, я вам написала 9 стр. Пишите и вы побольше. Одно утешение мне — ваши письма, как я их жду. Милый Алеша! Как сильна моя любовь к вам! Приходите поскорей к нам, Алеша, до воскресенья. Ну, пока, до свидания. Даю ручку и желаю всех благ небесных и земных, да и еше поскорей окончить свое сочинение. Любящая вас вся ваша сестрица Оля.

Пишите побольше.

Ну вот, опять обмороки. Господи, когда уж они только прекратятся! Ну, подумать только — Олечка и… — противный обморок. Фу! А я был так рад, когда узнал, что вы чувствовали себя ничего… Я уже думал, что мои молитвы дошли до Бога… Ну, ничего, Бог даст, все пройдет. Ведь каких только болезней не бывает, бывает еще хуже, но проходят же, а у вас будет постоянно? Нет и нет! Только знаете что? Моя к вам просьба — не пишите о смерти… Ну разве вам приятно? Право, как прочтешь о смерти от вас, сразу настроение другое, и уже прочтешь все письмо, а слово «смерть» так и вертится в голове… Ну зачем мне писать об этом? Ведь если вы умрете, я с ума сойду. Не нужно мне ничего тогда Если хватит сил перенести это горе, я буду жить и останусь верным вам до своего коніи, а если нет… то ждите там меня вскоре же. Фу! Что я говорю? Как ужасно для меня теперь ваше слово «смерть». Олечка! Душа моя! Не нужно говорить о смерти. Ведь вы должны понимать, как это отзывается в моем сердце. Оля и вдруг… Нет, я не перенесу этого. Ну слышите же, не упоминайте больше о смерти. Прошу вас.

Бедная моя девочка! Вас оскорбляют? Если бы я мог, я бы вас защитил. Да я и теперь могу защитить, но мне же скажут, какое мне дело до вас и до них. Да! Теперь я не могу вам оказать услугу, но в будущем… О, вы будете защищены от всяких таких замечаний, которые вас оскорбляют. Да эти замечания, оскорбляя вас, оскорбляют и меня. Ведь и вы, и я одних убеждений. Что скверно для вас, то скверно и для меня, что вам доставляет удовольствие, то приятно и для меня. Да, я за вас постою. А пока… «блажени есге, егда поносят вас. .»" Помните?

Ведь это удивительно, как могут люди так поступать. Я не понимаю, неужели у них совесть молчит? Так обижать человека и так спокойно ко всему этому относиться? Нет, это ужасно! Я стою за наказание виновного; если я провинился в чем–нибудь, меня должны непременно наказать и я никогда не буду сопротивляться. И мне не обидно будет выслушивать замечания и даже грубости, ибо я виновен. Но зачем глумиться надо мной, зачем меня так оскорблять, если я ни в чем не виновен? Ведь это и стыдно перед умными людьми, и грешно перед Богом. Ну в чем вы провинились? Что вы сделали всем этим «подругам» такого, что заставило их вас обижать. Да я уверен, хотя бы даже кто и представил мне факты, я уверен, что такая девушка, как вы, никогда не позволит себе дурно обращаться с подругами. Ведь не так ли? Да! Везде зло, везде несправедливость! Такие пороки захватили даже тех девушек, которые — Боже мой! — еще учатся, еше куда–то стремятся! Эх–хе–хе–хе–хе! Вот, Олечка, и в науке так. Иногда прочтешь какую–нибудь книжку, и так станет хорошо, так приятно, что вот и этот автор еще не погряз совсем в грязи и пошлости, но чаще бывает наоборот… Какой–нибудь, тоже еще «профессор», или «доктор ботаники», иногда такую преподнесет штуку, что только удивляешься его грубости и смелости. Вот например, я весной этого года прочел «Моисей и Дарвин» доктора ботаники Доделя[144]. Боже мой! Прямо возмутительно! На какой высоте стоит это сочинение, можете судить уже по одному тому, что этот самый Додель учение церкви называет безнравственным.

Да! И в науке есть зло, и здесь иногда приходится возмущаться и быть строгим обличителем всех этих так называемых «ученых». Нет правды здесь! Есть правда в Боге, который нас создал, который сам есть совершеннейшая любовь и который научил любви и нас, своих рабов. Да, еше и еще раз повторю: в любви весь смысл жизни! Только любовь не знает пороков, только она одна есть правда! Во всем, чем наградил нас Творец, любовь есть высшее благо! — Вы ведь понимаете меня? Но, если не понимаете вполне, то наверно чувствуете, что это правда. Такие вещи действительно скорее чувствуешь сердцем, чем понимаешь умом. Да! Любовь, любовь, любовь! Любовь, тянущаяся туда, ввысь, в небо… там Творец, к которому мы все стремимся… Да! Только такая любовь способна удовлетворить человека! Она не пресмыкается здесь, по серым, лишенным света плоскостям, она предназначена для высшей цели. Олечка! Друг мой! — Как я вас люблю! Я не знаю, может ли еще кто вас так любить. Жизнь моя! Вы мне принесли такое счастье, такое счастье… А помните:

И пр. и пр.

Стихи Жуковского[145]. Знаете?

Олечка! Дружочек мой миленький! Хоть бы скорей воскресенье. Я не дождусь никак, когда я буду сидеть с вами вместе. Вы такие хорошие люди с мамой, что с вами бы прямо всю жизнь провел. Милые и дорогие люди! Вот я жил один, и ничего не было, жил. А теперь, как узнал вас, уже не могу один. Ну как без Оли? Моя девочка славная! Вот уж не в моих правилах говорить об отдельных товарищах, но что же делать, если они сами вызывают. Вот хоть Полтава. Значит, у вас там таким благовоспитанным держится да скромным, а в классе… Боже мой! Да не только в классе, и даже у меня дома, в моей комнате… Я насильно удерживаю себя, не хочу говорить о нравственных «достоинствах» упомянутого товарища. Матвей знает, как он перед всем классом, перед директором… Фу, какая низость! Спросите, если хотите, у Моги.

Что вы говорите, что ваша комната мне не понравилась? Я ничего не буду говорить, а только скажу, что вы, Оленька, прямо меня обижаете своим вопросом. Ну, не пугайтесь этого слова «обижаете». Ведь вы знаете, какие могут быть между нами обиды Ваша миленькая комнаточка и ваша дорогая мне фигура, стоящая прямо, не выходят у меня из головы. Как я люблю вас, как я люблю! Эх, так бы вот взял да и написал бы здесь все, всю свою любовь… не умею! Но простите! Сейчас мама из соседней комнаты сказала, что мне пора ложиться. Уже 12 часов, а завтра на греческий вставать в б'Д Любящий вас, ваш верный друг А. Лосев.

Милый и дорогой Алеша! После каждой встречи я люблю вас больше и больше, вы с каждым разом делаетесь мне дороже, вас я не могу забыть никогда. Вот и сейчас думаю о вас. Сейчас с Мотей говорили вообще и затронули вас, ах, как он вас любит. Но вот опять горе, ведь в воскресенье идут «Разбойники». А на них я не пойду Судя по вашим рассказам, я могу снова заболеть серьезней. А ведь вам, я думаю, моя жизнь дороже всего. Исполняю вашу просьбу, свое обещание, не плачу, хотя и тяжело, а верна своему слову. Вероятно, сейчас лягу спать, чтобы не нарушить исполнения обещания. Боже! Как я вас люблю! Как сильно дорого для меня ваше милое лицо, ваши слова, слова… Какое успокаивающее действие производит ваше присутствие, мой дорогой, славный Алешенька. Как все случается странно?..

Зачем переменили пьесу… Ну, вот какое счастье! Боже, как я благодарю Тебя, Ты всегда со мной .. Ты посылаешь мне такое счастье, а я… Я ничем не могу отблагодарить Тебя… Нет, могу… Я всегда буду любить его, ах. Как я вас люблю, мой милый, дорогой, славный, родной Алешенька! Вот–то родной, ах, как я вас люблю, я не могу вам рассказать. Вот и вы говорите, что любите, а рассказать не можете, так и я. Какое вы счастье доставляете своим приходом, как успокаиваете меня. Никак не мота сообразить, что же это такое. Я слышала выстрел, да и не один… А все вы, мой рсщной мальчик. Как я была счастлива, сидя с вами рядом. Думать, что с тобой сидит любимый человек, за которого душу готова положить, если это будет надо. Милый мой, ведь в вас мое утешение, в вас моя жизнь. Сегодня у меня дивное настроение, это от театра, ведь только подумать — четыре часа быть вместе с Алешей, с Алешей. Какое счастье! Как я благодарю Бога! Боже! Как светло у меня на душе, как ясно… Какое безмятежное состояние духа! Алеша! Дорогой мой! Какое это святое чистое чувство! Как легко мне от одного вашего прикосновения. Одной рукой вы сделали то, что я не могла побороть в себе многие годы, может быть, если услышу выстрел одна, то буду бояться, а теперь <…>[146]

сегодня. Нет, я сама удивляюсь своей храбрости, не своей, нет, а нашей, ведь только вы сделали то, что я не боялась. Родной мой мальчик, милый мой, как я вас люблю… Сейчас у нас играют мандолины: Федя Жеребцов и Федя Корытин. Только квартет начался, и вот еще снова музыка Ну почему вы не со мной, ах, Алеша, как мне хотелось бы видеть вас ходящим по моей комнате, а я бы стояла и не сводила бы глаз с этого милого и дорогого для меня лица. Сейчас играют «Уголок», всгг прелесть… Почему вас нет со мной. Ну, всгг уже Шура Манохин играет и наш Шура Вот совпадение, то два Феди играли, то два Шуры, а переписку ведут два Лели. Ах, Алеша! Как я вас люблю, как мне хочется видеть вас. Боже! Как я счастлива! Целый день с Вами, милый мой Алешенька… Как мне хотелось бы, чтобы это воскресенье длилось целый век. В вас мое счастье. Алеша, вы для меня — все. Я не могу рассказать вам, насколько сильна моя любовь, насколько сильно мое желание видеть вас почаше у себя в комнате. Какое дивное настроение создалось вами, только вами, мой родной мальчик. Вы, вероятно, заметили перемену в моей последней и предпоследней встрече. Целый день! Вы только подумайте, целый день с Алешей, с кем? С моим Алешей, с человеком, которого так сердечно, искренно любишь. Я сегодня, я сегодня, ну прямо не могу сказать, самый счастливый человек на свете. Ведь я никогда бы не решилась сама пойти на эту пьесу, а пошла… и пошла только для вас, да, в вас мое счастье, Алеша, я счастлива только тогда, когда вы со мной. Боже! Какое сильное, могучее чувство вы зародили в моей душе, какой пламень вспыхнул в моем сердце, вы пробудили то чувство, которое спало или которого вовсе не было до вас. Ах, Алеша! Что вы сделали со мной, только на уме одно вертится «Алеша». Вот и сейчас пишу вам, а на уме Алеша, все мои мысли у вас, в вашей дорогой для меня комнате. Как мне хочется сейчас заглянуть туда и посмотреть на родного братца. Милый мой братец, знаете ли что, вы мне теперь все время представляетесь в голубой рубашечке. Такой дуся, что не грех расцеловать. Милый мой дусено–чек! Мама теперь вас иначе, чем херувимчиком, не зовет. А я… Если бы вы только знали, как я вас люблю. Без вас нет жизни, нет света и грустно без ваших милых глаз. Радость моя. Приходите поскорее, а то я завяну. Как цветок вянет без солнышка, так и я погибну без вас. Да без зову, а то ведь слова не даю, вдруг подумаю, не хочет, вероятно, идти к нам Алеша, и расплачусь. Ну разве это будет приятно вам? Нет, лучше почаше приходите, чтобы к учению после Рождества Ведь вы мое укрепление, только в вас, да еше в одном, вся моя сила. Знаете в чем? Помните «ваша знакомая. .» Ну, вспомнили? Вот и отлично, ну пока всех благ. Шлю свой привет вам и даю лапку на прощание. Милый брат. Любящая вас вся ваша Оля.

Милый мой Алешенька' Как я вас люблю. Не смотрите на мое количество написанного и не думайте, что у вас больше, ведь как когда бывает. Случалось, у меня было много, а у вас?.. Вот теперь–то я люблю вас все сильней и сильней… Приходите поскорей, славный мальчик, жду вас . Если бы вы только знали, чьи глазки следили из окна на своего ненаглядного Алешу, уехавшего домой Я думала, вы посмотрите на окно, нет, вы важно покатили, а я смотрела на вас, пока вы не скрылись. Господи! Хоть бы поскорей увидеть вас, услышать это милое бу–бу–бу… Ах, Алеша! «Тяжко жить без вас». Знаете ли вы, что я спокойна от вашего взгляда, от вашего присутствия. Как вы мне дорога… вы мне дороги, с каждым днем вы все делаетесь дороже, милее. Ну пока… Мотя уходит. До свидания Не забывайте свою Олю, приходите к ней и принесите успокоение на целый день. Приходите без зова, вы ведь теперь можете быть спокойны за вашу маму. Любящая вас ваша Оля.

Жду вас. Как я вас люблю.

Ну, вот опять сел поздно писать вам. Простите меня, дорогая Олечка, что я не могу вам много написать, право и рад бы, да обстоятельства против. Вот например сегодня. Пока пообедал да сел отдохнуть — 4 часа, зажег лампу, учил уроки от 5 часов до 8. Потом сел было писать сочинение да почитать, как вдруг кто–то в окошко — тук–тук! Оказывается, пришел Полтава уже около 9 часов. Сел с ним, порешали немного задачи, а потом он надоумил меня читать своего Руссо, я начал говорить, говорить, говорить и в результате не рассказал ему еще и половины, как часы, пробив 11, напомнили Полтаве о необходимости идти домой. Он ушел, а я сел ужинать (мама уже легла, так как моя диссертация наводит на нее только один сон). Сейчас скоро половина 12–го, и я только собрался вам написать. Сочинение еще сегодня не писал, а вам пишу.

Фу, черт его знает! Утомил меня сегодня директор на пятом уроке. Понимаете, принес сочинение и заставил меня читать. Сам не взялся прочесть, а почему–то дал мне его читать. Туг и так волновался бы, даже и без чтения, только при одном разговоре, а то извольте, при чтении, да еще самому же читать. Боже! Начал читать. Конечно все прочел, но знаете, сильно утомился. Ведь если пишешь просто, так себе, как другие, то оно еще бы не так было чувствительно. А то в это сочинение, в сочинение о своем дорогом Жуковском, я вложил всю душу, все, во имя чего я живу, работаю, и все свои убеждения. Конечно боишься и волнуешься, когда знаешь, что в этом сочинении вся твоя душа, вся жизнь. Я прочел и холодный пот выступил на утомленном лице. Директор там что–то говорил о моем сочинении, я почти не слыхал ничего и дожидался звонка, чтобы идти домой успокоиться. За этот урок я так много прочувствовал, гак много вспомнил всего… Ведь в том моем сочинении идет речь о любви, о счастье… Понимаете меня, Олечка? Я вспоминал вас каждый раз, как только встречалось там у меня слово «любовь» Вы не сходили у меня с ума даже и тогда, когда я читал сочинение. Милая сестрица Олечка! Я… ну что я могу сказать? Я люблю вас… Правда три слова не новы, но… но я не умею иначе… я просто люблю вас, и больше ничего.

А замечаете, что мы думаем одинаково. Вы писали мне, что я стал вам приятен после новой встречи, и я в тот же самый вечер, когда писали и вы, написал, что после каждого свидания вас люблю все больше и больше. А? Право, это замечательно. Вот подумаешь так, как следует, и найдешь, что действительно мы с вами представляем что–то особенное. Вы только вспомните, как мы сошлись. Ну, кто так начинает? Переписывались, хотя и не были знакомыми. Познакомились, но нас никто не знакомил. Познакомились, сошлись, да сошлись так, что теперь никакие силы не оторвут одного от другого… Право, замечательно! Но как я вас люблю, Олечка! Вы не можете понять, как я вас люблю. Ведь для вас ваше чувство любви не будет так чувствительно, как мое для меня. Ведь вы находитесь в кругу родных, вам можно на время и забыть меня. А я… я один. Только одна мать, вы подумайте только, только одна мать. Понятно, что одинокому человеку легче полюбить, и эта любовь будет для него более чувствительной, чем для кого–либо другого. Но вы не обижайтесь. Вы быть может подумали, что я вам хочу поспать маленький упрек? А, нет, Олечка! Я вас так люблю, так люблю, что не могу даже выразить этого так, как мне хотелось бы. Родненькая моя сестричка! Вы сейчас, наверно, уже спите. А помните, я когда–то написал вам так: «когда ваша головка еще покоится на мягкой подушке, а пухленькая ручка еще не натянула…» или что–то в этом роде, помните, — вы, кажется, это зачеркнули и еще попросили, чтобы я больше так не писал. А? Но это было тогда. Если же я теперь вам скажу, что вот сейчас моя Олечка покоится на мягкой кровати, что ее миленькая головка лежит на белоснежной подушке и чудные волосы чудо как красиво окаймляют красивое лицо, то вы уже не рассердитесь и не будете делать сердитых замечаний. Да! Тогда мы не знали друг друга, теперь же мы породнились и сошлись навеки.

Простите, Оля, что я вам мало написал. Да! Впрочем и не так уж и мало — четыре страницы — я и забыл! Но кончать пора. Да! Моя мама давно знала вашего папу, а ваш папа мою маму. Да кроме того, они знали еще и отца моей матери, священника, когда он служил в Консистории, чудеса творятся на свете! Ну до свидания, дорогая Олечка! Простите, что я не посмотрел в окно, когда уезжал от вас. Я люблю вас. Я люблю вас.

А. Л.

Ох! Как тяжело! Боже! Зачем я так его люблю. Я готова умереть только для того, чтобы он жил. А он… Просила прийти только на пять минут…

Ведь для любящего человека довольно взглянуть только А теперь как мне скверно, как тяжело на душе. Такое скверное состояние, не дай Бог никому такого .. Я прямо–таки еле сижу Л все вы своим отсутствием наделали, ведь это только подумайте, целых два дня не видела вас, хоть бы только взглянуть… Я пишу записку, а вы даже не ответили ни одного слова, и это вы называете любовью. Нет, Алеша, так не любят.. Я сегодня утром, когда вы были на уроках, пролежала около двух часов. Как раз до без четверти двенадцать Очнулась с именем «Алеша». Я думала, что вы зайдете хоть на минуту на большой перемене. Только очнулась, мама говорит. «Может быть, Алеша придет». Как–то легко стало, по вот пришел Мотя, а пас не было Ну! Мне так стало грустно, что даже (ведь я не давала обещания не плакать, если пас не будет) заплакала, мама говорит «Ты напиши». Я написала и — увы и ах, мое письмо осталось без ответа.. Господи! Ведь я же его люблю, за что же я страдаю.. Как тяжело, о если б вы только знали, как мне тяжело, что–то давит мне грудь, дышать делается тяжело. . Нет, .мне кажется, так любить, как люблю я, немыслимо, с такой силой, так беззаветно, ох, как я вас люблю, никто никогда не будет любить так вас… В вас мое счастье, в вас моя жизнь, ох, Алеша, вы — все. Вот и пишу, так сердито, и тяжело мне, а сердиться на вас не в состоянии. Вы понимаете, что любовь не может приносить ни капли ала, она приносит только добро и радость. Вот ведь теперь, сколько я снова пережила, а сердиться на вас не могу, понимаете ли, не могу, потому что я вас люблю. Ваша Оля.

Так вот зачем меня звала раньше ваша мама! Помните, на Московской она хотела мне что–то сказать, но потом, видимо, постеснялась вас и не сказала. И в письме своем она тоже говорит, что ей нужно поговорить со мной «относительно вас». Да! Так вот оно что! Да! На ее вопрос: «Понимаете меня?» — я отвечал: «Понимаю». Да, понимаю. А вы, Олечка, знаете, о чем мне говорила ваша мама? А? Не знаете? Ну так спросите у нее — она вам, вероятно, скажет… Нам двум вместе ей, конечно, говорить было неловко, но каждому в отдельности она скажет… Да! А знаете, я иногда даже сам доходил до такой смелости, что подумывай приблизительно о том, что сегодня сообщила мне ваша мама. Да, представьте себе, что и я подумывал об этом… Чего же мне еще надо? Вы — человек сердечный, простой, не водитесь со своими подругами «сомнительного свойства»… да к тому же мы не просто знакомы, а связаны узами любви… Чего еще надо мне? Грешно даже желать большего. Чего там Бога гневить? Так вы и скажите вашей маме, что в то время, как она «надеется на меня» (она мне так сказала), и надеюсь на Олю. Да! Не забудьте сказать, пожалуйста! Миленькая! Как вы были нсвсселы, когда я пришел к вам на большой перемене! Боже мой! Глазки опущены, фигура задумчиво наклонена на столе, рука бессознательно мажет что–то кисточкой без всякой цели… Ужасно! Когда я вошел и поздоровался, вы встали, потом опять сели и опять наклонили голову над своими красками, не смотря на меня… Поневоле пришлось с вами поступить построже… Да неужели же я в этом виноват? Очевидно да, я. Какой же я тогда невежа! Вдруг из–за меня болеет девушка… из–за меня «сразу меняется, плохо кушает», как говорит ваша мама, — это ужасно! Вы, Оля, простите меня! Вы ведь знаете, что я не умею как следует пользоваться вашими приглашениями… Простите! Ведь я же вас люблю, Олечка! Ну что я могу вам дать, кроме своей любви, кроме сердца, которого еще никто не тронул и которое так жаждет счастья… Я же бываю у вас часто? Но… но я же люблю вас, сестрица моя милая, ну что вы еще требуете от меня. Теперь, как только заскочит когда–нибудь свободная минутка, я всегда у вас, всегда, когда пожелаете… Я не пришел каких–нибудь два дня, а вы пишете: «это разве любовь?» Оля! Вы не щадите меня. Вы не хотите понять, что мне же еще нужно исполнять ученические обязанности, что мне еще нужно исполнять обязанности всякого человека. Нельзя же мне в самом деле не учить урока, хоть даже одного. Ведь преподаватель не спрашивает меня, думает, что я знаю, а я вдруг и не знаю… Это, как хотите, нечестно с моей стороны, это просто — обман. Мне, следовательно, нужно учить уроки к каждому разу аккуратно. Равным образом сочинение и чтение посторонних книг. Ведь не читая, не думая, не развиваясь, я противоречу и своим убеждениям, и своему назначению человека. Ведь мне Бог дал довольно сил, нужно же их развивать. Помните, как в Евангелии осуждается тот раб, который зарыл свой талант в землю и не хотел его увеличить? Да наконец, что скажут другие… Нет, Оля! Ваша грусть и тоска неосновательны. Я могу бывать у вас раза два–три в неделю, не считая посещений на большой перемене. Больше не в силах. Буквально, не в силах. Иначе мне нужно не читать как следует уроков и обманывать тех людей, перед которыми я заслужил полного доверия. Но довольно! Вы, Оля, поймете все и не будете плакать. Я надеюсь, что больше вас никогда не застану в таком виде, как сегодня. Не будете плакать? А? Ну, Олечка, право же, это мне очень и очень неприятно. Да и маме вашей тоже мало радости от этого Ишь вот, она просит, чтобы я поберег вас, а неужели же я не берегу вас? Вот что, Оля! Чтобы вас вполне успокоить, я вам даю честное слово, что никогда, ни теперь, ни в будущем, я не буду поступать наперекор желаниям вашего чистого и любящего сердца. Слышите, честное слово. Я вообще редко кому даю честное слово, потому что нарушение его (которое может всегда случиться) я считаю равносильным самому тяжкому преступлению. Итак, Олечка, вот вам слово честного человека; помните, что значит мое честное слово. Если только вы действительно чего–нибудь желаете и желаете искренно, например, вам хочется меня увидеть, то знайте, что с моей стороны всегда полное сочувствие, полная преданность вам и желание поскорей исполнить, что вы захотели. Если меня не удерживают обстоятельства, я всегда ваш, всегда у вас. Право, Олечка, не думайте, что если я не хожу, так это для вас хуже. Я, родненькая моя сестричка, так люблю вас, так люблю! Я буду у вас, как только мне будет возможно Я сказал, что, может быть, буду у вас в пятницу Разве вы не знаете, что у меня и сочинение, и Руссо на носу и пр. и пр. — а я все–таки сказал, что приду. И приду, потому что я люблю свою Олечку! Наука наукой, а миленькую свою сестричку Оленьку не могу не любить. Да! Итак, Оленька, не плачьте даром, не грустите. Будьте уверены, что среди всех работ, среди науки, вас всегда помнит, вас всегда любит и уважает ваш брат Алеша. Не проходит и пяти минут без того, чтобы я не вспомнил вас или вашу комнату или кроватку или вашу миленькую ручку, когда я ее держал в своей руке в театре Да! Успокойтесь сами и успокойте вашу мамочку! Вам уже не нужно теперь мне оправдываться — вы меня, конечно, понимаете, меня не осудите, а ваша мама тоже должна понимать. Надеюсь, что теперь уже она не будет говорить, как в письме: «Я не понимаю ваших чувств к Оле» Право, тяжело читать такие слова. Уж я ли не люблю, уж я ли не надеюсь на свою миленькую Олечку! Я, кажется, готов на все.

Пишу уже 6–ю страницу? Ну не доказательство ли это вам, Оля, что я… До чего жаль повторять, простите! Я кончаю письмо. Я вас люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю и люблю. Миленькая моя сестрица, как вы мне дороги, как я вас люблю!

Ну прощайте пока.

Я вас люблю.

Поклон вашей мамочке.

Я вас люблю.

Ваш вечный друг А. Лосев.

Вот я снова выбрала время написать вам, мой дорогой, Алешенька! Папа на заседании, Шура и Мотя спят, мама в столовой, в доме тишина, а я сижу в папином кабинете и пишу. Вы подумаете. «Почему не у себя?» А вот почему, там, на моей постели, спит Шура так сладко, что я даже лампу унесла и не хочу его беспокоить. Знаете ли, Алеша, что я сегодня гуляла около шести часов… Да, как вы поздно кончили писать свое сочинение, а я–то… Я думала, вы окончите часа в четыре, пятом… В четыре мы гуляли с мамой по аллее, в надежде встретить вас, но увы и ах, наши желания не оправдались, и мы с горя пошли к Фертигу[147]. Потом поздней пришел Саня Манохин и играл «Осеннюю песнь» Чайковского, вот дивная вешь! Ах, какая прелесть! Я все время думала только о вас, все мои мысли были около моего милого, родного для меня Алеши… Боже! Как я вас люблю. . люблю… люблю..

люблю., люблю… Да! Я спрашивала у мамы, а мама говорит, что мне рано об этом знать. Я и успокоилась, хотя меня интересует, что это такое? Я, кажется, догадываюсь, но многого не понимаю. Когда я прошу объяснить, то мама говорит, что мне вовсе не надо знать этого, чего я не знаю .. А мамино слово — закон. Так что и спрашивать у вас не буду. Дорогой мой Алешенька, ну почему я вас так горячо люблю? Ведь миллион знакомых, а хоть бы один, хоть маленькое впечатление произвел, а вы… Боже! Как вы перевернули все в моей ни разу не любившей душе… Как дороги вы мне, как я рада, когда вы бываете у нас, еше бы, это ли не счастье смотреть н эти чудные глаза… Боже! Как я вас люблю, больше сказать ничего не могу… Алеша! Родной мой мальчик! Как легко и радостно на душе, когда я вижу перед собой моего милого, дорогого Алешеньку.. Алеша! Вот гуляла, а никого не видела, т. е. встречала, со мной все время раскланивались, а все мысли были у вас в вашей комнате. . Как вы, вероятно, устали после сочинения?.. Ведь это только подумать, писать столько времени да еще в классе, дома как–то свободней… Жду не дождусь пятницы, когда увижу вас… Странное у меня сегодня настроение, ни веселое, ни скучное, «а какое–то все равно». Вот сегодня мне говорят, а я и не слышу о чем. Сегодня после обеда я стояла на том самом месте, где вам нравится, пришел папа и начал говорить, я уставилась в печку и… Папа говорил больше полчаса, а я… так увлеклась в мыслях, что ничего не слышала, о чем говорил папа… Я сегодня какая–то рассеянная… Удивительно, что я не слышала ни одного слова. Потом мама сказала, что он просил беречь себя, потому что я у него одна, и что он любит меня больше всех… Дома я по обыкновению была без формы, а всегда, когда выхожу, то надеваю только форменную юбку. Сегодня же папа просил, чтобы я вышла пройтись, а я оделась совершенно и шапочку заколола, а форменную юбку забыла надеть, так что из–под шубы почти на четверть неформенная юбка видна. Папа думал, что я хочу нарочно без формы пойти, говорит мне, что вдруг я встречу классную даму… Только тогда я очнулась, и то совершенно машинально, оделась и пошла. Почему–то мне теперь все равно, только кроме вас… Только у вас одного мои мысли отдыхают вполне, они успокаиваются от вашего присутствия… Жду и не дождусь видеть вас, моя радость, милый мой Алеша… Думала ли я когда–нибудь, что полюблю вас с такою силою, как люблю теперь… Если бы вы только знали, как я вас люблю… люблю люблю люблю.

Вот и папа пришел, так что перешла писать к Моте, у него лампа горит, а сам он крепко спит. . Шуру будить не хочу… Да вероятно, Мотя скоро проснется, и мне придется снова перейти куда–нибудь… Бедная девочка! Нигде пристаниша нет, я верно это письмо буду во всех комнатах писать. Вот сейчас пишу, вы передо мной… Ваша карточка висит около меня, пишу, а сама временами подолгу смотрю на это дорогое для меня лицо… Алеша! Родной, как я вас люблю… Кроме этого выражения, другие в голову не идут. Люблю вас, мой Алеша. Вот сейчас на низу играют на балалайке, а я вспомнила вас… Все, все мне напоминает вас. Ваше имя не сходит у меня с ума, вы… Ну вы… вы… я не могу найти слов назвать вас, вы ..

Вы, Алеша — счастье.

Вы, Алеша — радость.

Вы, Алеша — успокоение.

Вы, Алеша — все самое лучшее, что есть в этом мире…

В вас я не вижу ни одного недостатка, вас я люблю больше всех, ну вы, Алеша, просто Ангел, какая добрая у вас душа… а я? . Боже! Прямо стыдно бывает иногда на себя… Иной раз так рассердишься на кого–нибудь, что… Ах, Алеша! Ну почему я вас люблю? Почему вы мне так дороги? Почему мне скучно без вас? Почему ваше присутствие приносит мне успокоение, счастье? Почему я вас так безумно люблю? Как я вас люблю! Мне дороги паши слова, ваши выражения, даже ваше хождение по комнате… Господи! Как я рада за вас, когда вы смеетесь… А помните, я спрашивала вас: «Неужели же вы никогда не смеетесь?» Помните, а ведь это мне казалось серьезно… А теперь… Вы смеетесь, как я благодарю Бога, что вы чувствуете себя хорошо… Вот ведь, Алеша, как я вас люблю, а все–таки вы сейчас спросите, что такое все–таки? Да? Ну слушайте, что такое все–таки… Мне кажется, что я вас люблю гораздо сильнее, чем вы меня, или это мне только кажется… Господи! Только Ты знаешь, как я его люблю, людям не понять этой любви, как я молюсь за вас… А если об этом рассказать в классе — засмеют, пожалуй… Нет, Алеша! Никогда не сомневайтесь в моей любви и товарищеских отношениях к вам… Слышите, мой дорогой, только тогда мы будем вечно счастливы, только тогда наша любовь будет вечна. Ах! Если бы и вы любили меня тоже так же… Знаете ли, я ни минуты не могу прожить, не думая о вас… Времени у меня свободного много, и вот я почти все время посвящаю только вам одному. Я хотела выйти пройтись (помните, что я вам говорила) после двенадцати часов, но посидела с полчаса и пошла прилегла да так крепко заснула, что проснулась только через час. Ну это прямо не знаю что, опять–таки проснулась от вашего голоса, вы так ясно говорили, так удивительно, что я поневоле открыла глаза и… увидела перед собой стенку, да, белую меловую стенку, вы только подумайте, вместо любимого лица стенку… Нет… Эго невозможно… Милый мой Алеша! Как я вас люблю! Любовь не картошка, Не выкинешь за окошко.

Сколько поставите за грязномарание, т. е. за чистописание? Алеша! Я вас люблю! Да поймете ли вы наконец, что я вас люблю, только вас одного, моего родного, милого, дорогого Алешеньку… Да вас и нельзя не любить, вас, да разве это мыслимо не любить вас Вас. Да вас я так люблю, так люблю, что…

Ну вот уже и одиннадцатый час, надо идти, ну пока, всех благ. Шлю воздушный поцелуй ..

Как я вас люблю!

Любящая вас ваша сестрица Оля.

Люблю… Люблю…

Люблю… Люблю вас, мой дорогой, милый, родной братец Алешенька. Ваша сестрица Оля.

Родной! Я вас люблю… дорогой!

Милый! Боже! Как я вас люблю… Алеша!

Ваша сестрица Оля[148]

Пишу вам на третьем уроке по латинскому. Вчера не мог написать нм странички. Лег поздно, едва успел выучить по истории. Будьте покойны за меня и успокойте вашу маму: доехал я вполне благополучно.

На большой перемене к вам не могу зайти. Нужно по–русски стихи учить. Впрочем, если успею, то, может быть, и приду. Вы не сердитесь. Я приду к вам после сочинения <нрзб>, когда будет свободнее и мне, и Матвею, а то я вчера ему довольно–таки мешал учить уроки. Я сам знаю, как скверно бывает, когда мне мешают, поэтому и Матвею я не хочу мешать. Ваши поклоны передам по принадлежности. И мать и Ю. В.[149]шлют вам взаимное приветствие. Завтра встретимся после обедни, если не разойдемся. Вы где будете после обедни? Сам я не знаю, пойлу в церковь или нет. Но на греческий пойду непременно и буду подниматься по лестнице, когда кончится обедня. Вы будете у вешалки? У какой? Напишите, а то я не особенно зрячий, могу и просмотреть, народу–то много. Простите, что мало пишу. Любящий вас А. Лосев.

[Рукой О. Позднеевой карандашом нарисована роза.]

Если читали внимательно «Уранию»[150]'·, то заметили этот рисунок, много писать не могу, времени нет совершенно, ведь мы домой вернулись около четырех, к пята кончили обедать, после обеда пошли пройтись, я страшно утомилась и потому лежала и читала ва–шу книгу, дошла до 82 страницы. Мне страшно нравится Иклеа и Сперо… Потом начала смотреть картинки и вот дошла до этой, никак не могла пропустить ее, да, этот листик не вырывайте Прочла снова ваше письмо и чувствую себя отвратительно, в нем нет ни капли вашей дружбы. Мама шлет привет. Любяшая вас Оля.

Милый и дорогой мой Алешенька! Вот я пишу вам после обедни. Боже! Как я пас люблю! Нет, Алеша, и не помышляйте о смерти, без вас я пе проживу и дня. Этот удар я не перенесу, а если и перенесу, то сама…

Ну, да довольно, жизнь так хороша, а мы… Нет, Алеша, надо жить и любить.. Зачем вы мне пишете про глаза? Неужели же это правда? Я не обращала внимания на ваши слова, по теперь не могу понять, чем нравятся мои глаза, они самые обыкновенные… А мне странно слышать от вас такие восторженные похвалы, ведь и ваши глаза тоже красивы, или, как это всегда быіиет, свои глаза не нравятся, какие бы они не были красивые… Господи! Как вы дороги мне, моя единственная радость, мое единственное утешение… Я живу только для вас, я берегу себя, ну как вы этого не поймете, только для пас, ііы для меня — все. Родной мой, Алеша, ну что вам я могу больше сказать, что «Я пас люблю». Конечно это избито, старо, но «Ничто не ново под луной».

Но может быть, когда поедем с вами на луну, то и выкопаем что–нибудь новое, а сейчас… Вот вы почти страницу, если не больше, описываете мои глаза, а я так пе умею .. Я не поэт, нет. Я поэт, которых больше п мире пет. Вот сейчас пишу, шучу, а на душе тяжело, может быть ваше присутствие успокоит меня… А сейчас тяжело, да и наших расстроила порядком… Родной мой мальчик, и вы говорите еше о том, просите меня «не оставлять вас на полпути, следить за вами». Боже! Да разве я могу оставить вас, нет, если вы это пишете, то не знаете меня хорошо, вас, вас, Алеша, я буду любить до гроба, вас я не могу бросить, ведь вы же сами знаете, как я вас люблю, и вы еще можете говорить. Эх, Алеша, Алеша! Помните, что я вас люблю по–настоящему, а так любят «Только один раз в жизни».

Кто знает, может быть, мне и понравится кто–нибудь (но не думаю, что это будет), но разве то будет любовь, то будет просто легкое увлечение, а наша любовь, это возвышенное святое чувство, не прекратится, его не изгладит ни время, чи годы, она — любовь— будет все расти, расти, увеличиваться с годами… Простите, я кажется немного увлеклась, но я не могу не высказать вам того, чем полна моя душа, вы видите по почерку, что я писала, выливала свою душу. Эх, Алеша, Алеша!

Знаете, иногда хочется высказать все, что наполняет мою душу… Вам, моему единственному другу… Но пора, идет вот уже без десяти половина. А я увлеклась и не заметила так скоро пролетевшего часа… Вкладываю сюда свою карточку, покажите ее милой Юлии Васильевне и пришлите или еще лучше принесите завтра на большой перемене. Ну пока, до свидания, а то вас прозеваю, ведь на это мастерица. Сердечный привет вашей мамочке и Юлии Васильевне, а вам… Угадайте же сами. Adieu. Je vous aime. Горячо любящая вас ваша сестрица «чародейка» Оля.

Ich liebe'[151].

Olga.

Милая и дорогая моя сестричка Олечка! Я был прав, когда вам говорил, что Ю. В. упадет при виде вашей карточки. Она не упала, но просидела с ней по крайней мере час, беспрестанно повторяя: «Какие добрые глазки, а какие славные ручки, толстенькие, как отточенные, а кофточка, а прическа, а губки…» Да, Олечка! Поистине вы красотка, каких мало. Неужели же это я имею права на такое сокровище? Право, мне не верится. Вот иногда, думая о вас, и не помышляешь о всех достоинствах, так думаешь себе, что вот Оля тебя любит, что вот ты ее любишь; но иногда, в особенности когда мы находимся вместе, начинаешь раздумывать, как же в самом деле хороша моя Оля, и переставая думать о любви, думаешь о неземной красоте этих чудесных глаз, этих бровей, которые только одни в состоянии покорить любое сердце, этих миленьких вздутых губках, которые так и дышат невинностью и ангельской простотой. Миленькая Олечка! Ужели вы сомневались в искренности моих к вам чувств? Нет, если я скажу я люблю вас? in):о будет мало. То, что прекрасно, что поистине достойно быть названным красотой, то нельзя сказать словами. Если бы я был скрипачом и знал свою скрипку как свою душу, я бы сыграл прелесть ваших глаз на скрипке. Повторяю вам это потому, что я же люблю вас, Олечка! Я люблю вас. Ну что я могу сделать со своей наружностью, которая кажется вам такой серьезной и равнодушной. Да я даже не могу представить себе, каким образом я бы мог говорить вам беспрестанно только одно и веселое, всегда смеяться и открыто заявлять о своих чувствах. Праю, я не умею. Ведь я не кавалер, вы это знаете, а между прочим, тоже начинаете серьезничать, когда увидите, что я перестал смеяться. Ухаживать за барышнями я не умею. И никогда этому не учился, говорить постоянно комплименты тоже как–то не могу, чего же вы от меня требуете? Пожалуйста, не взыщите, если я когда–нибудь или неуклюже отвечу на ваш вопрос, или, быть может, обойдусь невежливо. Ведь я всю свою недолгую жизнь провел за книгой, наедине, углубляясь в свои размышления, и редко с кем имел сношения, а вы от меня требуете, чтобы я был ловким кавалером, бойко и смело отвечающим на все вопросы, любезным и постоянно сыпящим одними комплиментами и комплиментами. Нет, Оля! Я не могу так. И хотел бы, потому что вы для меня не простая знакомая, но не могу. Не осуждайте меня, если хотите, то бейте, что угодно делайте, но быть ловким и галантным кавалером я не могу. Вся моя жизнь будет сплошным трудом. Я работаю для науки и буду также работать для пауки, для духовного развития, для просвещения. Я пришел теперь к убеждению, что всякому нужно стремиться к совершенству, что паша жизнь впереди и что для той жизни каждому нужно себя приготовлять. По мере сил, я следую такому своему убеждению, и вот всс свидетели, что я вполне искренно говорю о своих убеждениях, что, по возможности, стараюсь их осуществлять. А вы хотите, чтобы я служил каким–то клоуном для вашего развлечения, чтобы я говорил вам одно смешнос и веселое. И ваша мама также думает, когда она заметила, что я больше молчу, чем говорю, она открыто заявила: «Алеша ничего не чувствует». Легко ли это выслушивать тому сердцу, которое действительно чувствует? и чувствует совсем не так, как другие, которое только не привыкло выражать свои переживания всем наружу. Миленькая Олечка! Я вам даю свое сердце, свою любовь, одно голое сердце, больше же я не в силах вам дать что–нибудь. Кавалерства и ухаживания вы от меня никогда не дождетесь. Я был бы смешон в роли какого–то балаганного клоуна. Ведь вы становитесь веселы и без моих шуток, только от моего присуг–сгвия, чего же еще вам надо Мы любим друг друга, я вам дал честное слово навсегда остаться у вас в сердце, от которого вы потеряли ключ, и не выламывать насильно его стенок. Какие же еще могут быть препятствия? Олечка! Миленькая моя сестричка! Я вас так люблю, так люблю… А ваша мама вдруг предлагает такие вопросы… Право, уж это ваше дело, — посоветовать ей не смущать нас слишком уж определенными вопросами… Ведькто любит, у того пет никаких сомнений относительно будущего, о чем же говорить. Ведь мы не спрашивали же друг друга, в каких отношениях мы будем находиться тогда, когда и вы, и я окончим свои школы… Для нас было довольно того, что мы говорим о своей настоящей любви.. А ваша мама. Право, Олечка, не сомневайтесь во мне. Я ваш навсегда. Я ваш до гроба Такого расположения, такой любви, какую я питаю к вам, у меня никогда не было ни к кому, никогда и не будет. Вы отлично меня понимаете, знаете, какой я. Если те, которые меня называют ученым, правы, и если я действительно веду жизнь ученого или философа, то вспомните, как любят ученые! Они всегда больше молчат, хотя любят еще, может быть, больше, чем те, которые уши всем намозолили своими разговорами о любви.

Итак, Оля, вы не будете теперь сердиться, если встретите меня неразговорчивым. Да, впрочем, когда я был особенно разговорчивым?

Я люблю вас и надеюсь на вас. Если вы ждете от меня только одной любви, как всяких прикрас ее. то я ваш навсегда, и мы будем счастливы.

А вот вы были недовольны моим письмом, которое я написал в классе. Поняли ли вы теперь, что ваше недовольство неосновательно?..

Одна покорнейшая просьба. Я прошу вас прочесть это письмо вашей маме. Слышите, Оля? Вашей маме. Нужно же ее успокоить, а то она, как видно, так расстроилась от моего присутствия сегодня утром. Слышите же? Прочтите непременно! Олечка! Ради нашей дружбы исполните эту простую для вас просьбу.

А пока до свидания.

Если только будет свободно, завтра непременно приду на большой перемене.

Искренно любящий вас ваш вечный друг А Лосев.

P S. Передайте поклон от меня, матери и Ю. В. вашей мамочке и искреннее почтение.

Ю. В., рассмотрев вашу карточку, сказала мне: «Да! Действительно у тебя вкус! Ну да я никогда не сомневалась, что сделаешь хороший выбор!»

Она дошла до того, что далее назвала вашу маму… ой–ой–ой! Страшно! Вы не рассердитесь? — Назвала вашу маму… ой, не могу сказать… посмотрите на 202 странице внизу… Ой–ой–ой! Как я сейчас покраснел, даром что один сижу в комнате…

Смотрите же, прочтите письмо вашей маме, все от первой буквы до последней. А Л.

Милый и дорогой мой Алешенька! Какое счастливое последнее время, я вас вижу два раза в день. Эго ли не счастье, это ли не радость… И как я счастлива, когда вы со мной. Думали ли мы когда–нибудь, что все так хорошо будет, ведь прежде это было прямо–та–ки немыслимо. Я, Оля Позднеева, гуляю с гимназистом, нет, это невозможно, а теперь… Боже! Как я счастлива, гуляя с вами, я уже не думаю, что будут говорить другие, я — ваша… А этим объясняется все… Вы для меня не кто–нибудь, не обыкновенный гимназист, не обыкновенный человек, вы теперь для меня все, что есть самого дорогого и лучшего на свете… Нет, нам с вами не идет ссориться… Лучше бьггь всегда согласными друг с другом. Дорогой мой Алеша, вы говорите, что если я требую только одной любви, то вы мой навсегда, а я, чего же мне надо, кроме любви, я ничего не хочу, не хочу, кроме нее. Если вы пишете так, вы не знаете хорошо меня, ведь я люблю вас, люблю вашу душу, а не Алексея Лосева, как вы не поймете…

Вот прочитавши Фламмариона, мне делается легче, ведь здесь говорится о том, что души живут вместе, что и за гробом они не расстаются, а какая здесь святая любовь… Нет, Алеша, я добьюсь своего, я пойму, чего бы мне не стоило, ведь я почти все понимаю, а более красивые, да не только красивые места, а прямо–таки… Я не нахожу выражения, которые бы определили эти возвышенные мысли, выраженные так красиво, так дивно, что я… Я добьюсь своего — пойму. А я согласна с вами вполне, мне страшно нравится Фламмарион, его мысли и его религиозность. Сначала мне показалось трудным прочесть его, а знаете почему, потому что я не привыкла сосредоточиваться на одном, читая же Фламмари–она, я все свое внимание приложила, да и кроме того, прочитавши внимательно, просмотрела раза два да продумала некоторые места .. Нет, Алеша, не думайте, что я не пойму, может быть, не сегодня и завтра, а в скором времени все разберу, продумаю и надеюсь, что пойму Знаете ли, почему я так пишу Меня очень покоробило ваше выражение «Едва ли вы поймете». Алеша! Родной, как я вас люблю, как мне хочется узнать, продумать все, что нравится нам, что вас интересует, и полюбить то, что любите вы… Да мне кажется, что мы с вами не можем быть несогласны?..

А мамочка? Она очень иногда бывает странная, она дивный человек, чудная мать, она жертвует всем для детей, если бы вы знали, сколько она терпит за нас.,, и сколько уже перетерпела… Она тоже, как и ваша мама (может быть, не в этом случае), очень несчастна… Она человек чересчур добрый, и поэтому ее постоянно обижают… Как она нас любит, ведь она поседела почти за одну ночь, когда у Шуры был дифтерит.. Не обращайте большого внимания на ее слова и знайте, что она желает для нас с вами только хорошего… Да притом она совершенно не умеет выразить того, что хочет сказать..

Но пора одеваться, надо идти к доктору к пяти часам, а сейчас половина пятого .. Пока до свидания. Ваша навсегда Оля.

Вот сажусь снова писать в девятом часу, и то, верно, не придется. Звонок, интересно, кто это, ну нет, писать буду, это знакомый… Была у доктора, он сказал, гулять три часа в день, до седьмого января не начинать заниматься ни в коем случае, и чтобы голова отдыхала,.. Заниматься побольше хозяйством, он говорит, в будущем хозяйство больше пригодится, чем учение… Для кого что… От доктора пришла в шесть часов, пришла одна знакомая к маме, а я села разбирать «Уранию», но разобрала очень мало, не знаю отчего — утомилась страшно, так что пришлось бросить на странице сотой, ну да времени много, лишь бы Бог здоровья дал .. Будет здоровье, будет и знание… Эх, Алеша, Алеша! Как я вас сильно люблю… Вот сейчас смотрю на это дорогое для меня лицо и думаю, когда я его увижу как следует, не на пять минут…

Право, хоть бы поскорее пришли на более долгое время, вечером… Мотя сейчас играет на мандолине, вот и сейчас вспоминаю вас, ведь и вы играете тоже. . Родной мой Алешенька' Боже! Хоть бы поскорей завтра 12 часов приходило, посмотреть на вас и успокоиться… Как подумаю, что на Рождество пас не будет, так сердце кровью обливается… Господи! Как я вас люблю .. Алеша! Дорогой мой! Когда же мы будем вместе, завтра еще далеко, ведь еще целая ночь, нет, это ужасно… Алеша! Алеша! Алеша! Милый мой, дорогой, родной, радость моя, счастье мое, все мое, все, что есть самого лучшего и дорогого на свете . Нет! Я вас так сильно люблю, что едва ли, да вернее всего, никогда не полюблю никого другого так сильно, ведь я люблю в первый раз так сильно, так горячо, и люблю с полной верой в любимого человека ..

Эго первая и последняя любовь.

Ой, Господи! Ну и кашель. Ой–ой, ведь это прямо ужас что такое…

Ведь какой сильный кашель, что слезы капают без конца… Господи! Не одно, так другое… Вот–то штука! Да такой сразу сильный, не дай Бог никому. Слышите ли вы этот душераздирающий кашель вашей Оль–Оль… Прямо горло, как разодранное… Эх, Алеша, Алеша! Как голова болит отчаянно, жар начинается, а кашель, кашель без конца… Дорогой мой Алешенька, почему это мне сейчас так тяжело, что–то так грустно сделалось, скверно. . Нет, мой дорогой Алешенька, только для вас одного я живу… Да, только для вас… Радость моя, как я ка с люблю…

Юлии Васильевне передайте от меня шесть воздушных поцелуев… Маме и Ю. В. привет. Моя мама тоже просит передать всем, маме и Ю. В., искренний привет. Посмотрите, как я написала эти две буквы Ю. В., как будто десять и тринадцать. Ну пока шлю свои наилучшие пожелания и 10000000000000000000000 воздушных поцелуев. Я пас люблю. Приходите на большой перемене обязательно. Ну вот, не могу, расплакалась…

Любящая вас ваша навеки навсегда до фоба и за гробом Оля Позднеева.

Милая Олечка! Вот опять не удастся вам много написать, вы уж простите меня, родненькая, право же, мне некогда. Вы и сами сказали, что я могу иногда написать меньше, чем следовало. Да я бы написал вам много, да завтра нужно рано вставать на греческий. А я уж сколько ночей спал всего только по 5—4 часов.

Неужели еще и теперь ваша мама в душе сердита на меня. А? Ведь я же прошу прощения, извиняюсь за то письмо, которое, к несчастью, так оскорбило ее. Я не знаю, что еше остается мне делать. Кажется, ваша мама не знала меня как грубого и невежливого человека, зачем же такая немилость? Сегодня по ее разговору и по ее обращению со мной я убедился, что она все еще продолжает на меня сердиться. Но за что? Я ли не ценю ее материнских забот, я ли не плачу самой искренней и сердечной благодарностью? Право, мне иногда становится очень стыдно, если я, вспоминая о ее заботах и ласках, вспоминаю и о том, что на все эти заботы и ласки я снаружи кажусь равнодушным и не отвечаю на них тем же. А в действительности я так много чувствую, так мне близки и дороги ласковые слова вашей мамочки, что вот Бог свидетель, мне прямо стыдно становится за свое неумение отвечать на доброту и ласку милого человека… Но довольно! Господи, когда уж это кончится! С вами живу в ладу, не ругаясь, так зато с мамой вашей несогласие. — Со своей стороны повторяю, я все сделаю. Остается только, чтобы ваша мама перестала сердиться. — Итак, Олечка, да! В самом деле мы ввдимся с вами почти каждый день по два раза. Ну что же! Дай Бог! Привыкнем лучше друг к другу! Ведь это так необходимо. А знаете что? Вы миленькая девочка! Не ною? Но что же делать? Право, я так много вкладываю смысла в эти три слова: «Вы миленькая девочка». Моя славная девочка! Как я вас люблю! Вот, может быть, думаете, что моя наружность такова же, как и внутреннее состояние. Но нет! Наружность почти всегда бывает обманчива! На лице моем, вероятно, не выражается никакого чувства… Но там, в душе… Олечка! Родненькая моя сестричка! Как вы хороши, как я вас люблю Эти глазки, эта улыбка… Видите, уж я с вами давно знаком, кажется, пора бы привыкнуть к вашей наружности и не восхищаться ею, а я вот, как только начну писать вам письмо, так непременно заговорю или о красоте ваших глаз, или о фигуре… Видите, как я люблю вас. И я не могу не говорить о том, что для меня так близко, так дорого… Милая! Родная Олечка! Я так вас люблю, так люблю… Люблю — и это все, что я могу вам сказать.

Передайте, пожалуйста, поклон и приветствие вашей милой мамочке. Скажите ей, что, если бы я не был А. Л., а был бы нежной девочкой, я расцеловал бы ее от души за всю ее доброту и такие родственные отношения. Любящий вас ваш А. Л.

Ну вот, и снова можно писать вам в этой книжке. Во–первых, здравствуйте, а во–вторых, я вас люблю…

Теперь я спокойна и могу начинать писать вам…

Милый и дорогой братец Алешенька! Как тяжело будет нам вдали друг от друга, да еще и Мотя подгадил… Ведь это свинство с его стороны… А удивительно. Вчера он ко мне очень хорошо относился, даже как я не ждала. Сначала мы думали пойти в электро–биограф: я, Мотя и еще один знакомый, но везде было так много народу, что мы возвратились домой часов в восемь. Я перечесалась и пошла к Закаляевым. Меня хотел проводить знакомый, но Мотя сказал, что он меня хочет тоже провожать — проводил… Странно… У Закаляевых было очень весело, танцовали до упаду.. Но надеюсь, что вы теперь не будете думать, в каком смысле было весело. Просто развлеклась немного, и только, ведь и вы были в театре… Эх, Алеша! Алеша' Простите, если сегодня напишу мало, потому что завтра буду отвечать по физике и буду готовиться… С места в карьер, да еще и зубы надо лечить идти в четыре часа. Сейчас ровно три, сажусь заниматься до четырех, а потом к зубной докторице, затем снова заниматься, а если останется время вечером, то напишу вам обязательно… Раскрываю «физику». Господи, благослови! Adieu топ аті… Любящая вас сестрица Оля.

Вот я снова беру перо в руки, чтобы писать вам, а в какое время, около, да не около, а бьет половина первого… Я сейчас только кончила физику и теперь вполне все понимаю, что когда занимаешься как следует, писать трудно, но все–таки писать буду обязательно, я не могу, мне тяжело не знать ничего об вас. Если бы я вас не любила так горячо, то конечно, мне бы было все равно. Вот и теперь сижу и пишу своему милому братцу Алеше… Эх, Алеша! Ведь сколько физику учила, а все–таки особенно хорошо не знаю. Может быть, заптра утром повторю Завтра на пятом уроке отвечаю.. Помолитесь за меня, может, молитва любящего человека и дойдет до Бога. . Вы и не чувствовали, чьи глаза смотрели на вас с пролетки, когда вы шли по Атаманской, но верх был закрыт и вы не видели воздушного поцелуя, который был послан вам вослед… Вы шли такой скучный, такой серьезный, что мне поневоле грустно сделалось. Да что это вы пишете, что рассорились с Матвеем? . Эго пря–мо–таки непостижимо. Были такими друзьями и идруг… Мы ведь с вами не будем ссориться никогда, никогда… Мне кажется, что согласная жизнь, счастливая, радостная может быть только тогда, когда один человек старается для другого или вполне соглашается с ним, не только я должна согласиться с вами, но и если бы я… чего–нибудь, то вы бы тоже пожертвовали собой или своими делами… Жить один для одного — вот в чем счастье… Помните, вы пишете мне письмо, в котором обвиняете меня, что я веселая, даже чересчур, и еще больше добавляете «Не желал бы я иметь вас такой». Помните?.. Конечно, безусловно, с годами я буду серьезней, может быть, моя веселость совсем пропадет, кто знает вперед, по если любишь человека, то любишь его каким он есть, любишь иногда его даже дурные поступки. Я знаю — вы не способны на это, но я скажу вам, ведь, как вы пишете, может быть, я вас и не так поняла, вы хотите переобразовать меня по–своему, а потом любить. Вы серьезно подумаете над этим вопросом и напишите ваше рассуждение, не смущайтесь, если это будет философское, ведь не очень же я глупая в самом деле, пойму вас… Да и в самом деле, надо все выяснить, из вашего письма вы сами для себя хотите создать человека, который бы был вполне подчинен вам и соглашался бы с вами во всем…

Не обижайтесь на меня, но мне так хочется высказаться, понять вас, ваше отношение ко мне, ведь я много думала после того, как вы ушли, из ваших писем выходит, что вы эгоист, а на самом деле я вижу совершенно противоположное. Я не могу понять вас .. Родной мой, только прошу вас, не сердитесь, потому что если мы будем молчать и не высказывать своих мыслей, то мы совершенно не будем понимать друг друга, что было бы нам очень тяжело. Вот уже и час, как быстро летит время, а заілра «Что день грядущий мне готовит». Хоть бы уже ответить по физике, ведь я сегодня почти целый день ей занята. Господи! Помоги мне… Хотела немецкий бросить, да..

думаю не бросать, да беда, что у меня в двух четвертях отметки нет, не знаю, как мне быть… Какая тишина у нас в доме с одиннадцати часов, а мне, по правде, как–то грустно сидеть одной. Все спят… Скоро и я лягу спать, вот ведь что напишите, в какое время придете, а то ведь если в воскресенье вам свободней и если можете посидеть подольше, то приходите в воскресенье. Мне хочется видеть вас хотя на часик побольше, и мне кажется, что в воскресенье свободней, потому что в субботу, если ляжете поздно, то рано надо па греческий вставать, впрочем, как хотите, как пам удобней. Я только хочу видеть вас побольше да подальше… Но что всего странней, Мотя дома про вас не говорит ни слова, а если спросишь его, слезы выступят… А дома вообще очень веселый, или он только хочет стараться казаться им. Не понимаю… Ко мне относится очень хорошо, но я с удовольствием бы поменялась с вами, мне так тяжело за вас, что он вас так обижает, что заступилась бы и не могу. Как? Он очень странно рассуждает, что вы будете мешать ему, а он? Ведь он со своей динамой прямо никому покоя не дает, я сегодня из сил выбилась по физике, когда он пробовал свою динамику[152], шум, гам стоит в квартире, хоть из дому беги, и он еще может говорить о вас, что вы ему будете мешать, вот чего никак не ожидала от Моги. До сих пор я его считала мальчиком более добрым, да не точно добрым, а справедливым… Вот иногда, когда зубы болят или просто сильно волнуешься, начинаешь ходить по комнате, так он прямо–таки заставит сесть на место, да ведь я–то хожу не ради удовольствия, а для успокоения нервов. А когда он крутит свою машину, у меня духу не хватает сказать ему, чтобы он перестал, ведь я знаю, что это ему доставляет удовольствие, и вот сижѵ и мучаюсь, а ведь если сказать, обидится пожалуй, уж когда он на мандолине играет или поет, я молчу, а машина… Сколько шуму, гаму… Нет, он несправедлив, безусловно несправедлив, но мне кажется, его обвинять нельзя, он за последнее время стал страшно нервный, да и потом у него очень странный характер… Бог с ним! Не нам его судить. Я на него сердиться прямо–таки не могу.. Да вообще сердиться на кого–либо не в моем духе. Я пишу, а время идет, бьет половина второго, уже целый час сижу и пишу вам, моему славному, дорогому… родному братцу Алеше. Да, я хотела вас еще спросить Какой человек Бакланов? Мне пришлось с ним познакомиться у Закаляевых, так он мне понравился, но каков он на самом деле, не знаю, хотелось бы узнать… Если это не трудно, то напишите… Сейчас сижу одна и думаю о вас… Вы вероятно крепко спите сейчас и никак не думаете, чтобы я в такое позднее время писала вам… Глаза уже начинают слипаться, и писать делается труднее… Как я теряю драгоценное время, сейчас с четверть часа смотрела на карточку Алеши Лосева. Ну, попишу только до двух, а больше не могу, потому что завтра в семь часов вставать, а если проснусь, то и раньше… Да едва ли проснусь? Трудно будет… Вот и сегодня меня разбудили в половине девятого, и я выехала из дому без десяти девять, поехала совершенно растрепанная, в ужасном виде, благо не было классной дамы, а то бы влетело порядком.. Да ведь вечером от девяти до десяти я спала крепко–крепко… Вот потом встала и снова села заниматься, но почему это? Я занимаюсь, но как–то без охоты, мне тяжело заставлять себя… Странно… Родной мой мальчик! Как я вас люблю, как я скучаю без вас… Вы пишете, что очень хотите видеть меня, но если бы зашли после обедни, то наверно бы не застали, мы сейчас же отправились к Фертиг заказывать лекарство, если бы вы знали, да и я также, то пошли бы вместе. Было бы хорошо? Мы вышли с Шурой, потом встретили еще одного знакомого, идущего навстречу, но он повернул с нами обратно, и мы пошли к Фертигу. Как теперь быть? Знаете ли, будем писать в одной этой книжке, ведь будет довольно, я думаю. Только знать о вас, как себя чувствуете? Как проводите время Мотя проснулся и говорит, чтобы я ложилась спать. Беспокоится, что я так долго сижу. Бьет два часа. До свидания. Целую… Горячо любящая вас ваша вечная сестрица Оля.

Мамочка просила вас занести ей книжку в субботу на большой перемене, приходите поскорее. Жду, когда вам удобней, писала поздно, а легла совсем в три, проснулась в половине седьмого. Adieu… Любящая вас ваша сестрица Оля. Привет Ю. В. и маме от меня и от мамы. Вам тоже привет и поцелуй. Оля. Больше не могу. Люблю, люблю.

Дорогая сестрица! Пишу вам в классе, потому что сейчас же хочу высказаться. Вы меня не понимаете. Говорите, что я хочу вас «переделать», называете меня «эгоистом» и пр. Переделывать вас я не имею права да и не хочу. Если хотите жить всю жизнь так, как теперь живете, т. е. легкомысленно — пожалуйста! Повторяю, я не могу вас переделывать. Живите так, как хотите. Если по–вашему лучше думать постоянно только о простых низменных предметах, не подымая головы туда, вверх, в лазурное небо, то я ничего не могу сделать: живите, как хотите. Далее, какие основания у вас для называния меня эгоистом? От кого это я слышу? От вас? Что–то не верится. Ну, да нужно бьггь ко всему готовым. Матвей вчера просто был не в духе. Об этом писали даже и вы. Сегодня его апатия ко всему еще не прошла совсем, но надеюсь, что скоро пройдет. Тогда мы опять будем в прежних отношениях. Да вот еще что.

Вы говорите, что если любишь человека, то любишь и его дурные поступки. Ну, это извините, это не по–моему. Я знаю, что можно любить и недостатки, но как самому относиться к этой любви? Неужели наше назначение любить все эти людские грехи, недостатки, низость всю эту? Конечно, когда человек способен к исправлению, то есть основание не только любить, но и желать любить. А если человек не способен, то хотя и любишь его, но эта любовь принесет не счастье, а мучения и страдания.

Бакланов учится не очень, но, кажется, человек добрый. Я никогда не имел случая, где бы Б. заявил себя плохим и скверным человечиш–кой. Он, по–моему, будто бы ничего. Бог его знает, какой он там внутри.

Передавайте поклон мамаше. Если вам некогда писать, то не пишите, все равно завтра увидимся вечером после всенощной. Ваш покорный слуга А Л.

Милый и дорогой братец Алеша! Вы или не поняли меня, или прочитали наскоро, не успев вдуматься u смысл всего этого, ну разве я достойна такого ответа, это даже на вас не похоже. Такое сухое письмо .. Ну разве вы не знаете, что этими письмами вы прямо–таки убиваете меня, и вам меня не жалко? Но я вас люблю и сердиться на вас ме могу. Да, что у пас выйдет, если мы будем ссориться из–за того, только из–за того, что я просила вас объяснить мне ваше отношение ко мне А это разве не эгоистично писать мне такое письмо, зная меня, зная, как я люблю вас, и зная, что вы убиваете меня таким письмом. Родной мой, ведь любовь все протает, так и я никогда не могу рассердиться на вас… Как и тогда, помните, я была па волосок от смерти, ну разве хоть капельку рассердилась на вас? Нет Нет и нет. Л от вас никак не ожидала такого письма. Неужели же вас могла обидеть ваша девочка? Ведь вы же сами говорили, что 133 стр. Ведь вы же сами понимаете, что я вовсе не хотела обидеть вас .. Ну не сердитесь же ради Бога, Алеша, ради нашей любви. А что я написала, что человек должен любить недостатки, с этим и я не согласна, я хотела сказать, что он должен прощать. Эх, Алеша! Алеша! А как я люблю вас, нет, не надо сердиться, моя радость. Ведь вы понимаете, что я нас люблю, что только в вас мое единственное счастье. Если бы вы знали, как мне тяжело получать ваши письма такого рода… Мы должны беречь друг друга… Не пишите же больше таких резких писем, ведь они могут когда–нибудь подорвать мое здоровье навсегда, тогда прощай, Оля. Итак, после всенощной у нас… Если придете ко всенощной, то оттуда прямо к нам. Посидим, поговорим, успокоимся… От мамы привет и поклон вам, Ю. В и маме. Эту книжку принесите, если можете ко всенощной, т, е. ко мне Итак, руку, товарищ. Помните, что я вас люблю. Если можно, хотя б одним словом, успокойте меня. Пока. Горячо любящая вас ваша сестрица Оля. Сравните подписи мою и вашу.

10–го января 1910 г.

Да! Давненько–таки сидел я за своим столом вечером с этой книжкой! Чем–то родным, хорошим веет от нее. Случайно я отвернул 133 страницу и прочел свое последнее перед праздниками письмо… Посмотрите, сколько там чувства, теплого живого чувства и к вам, и к вашей мамочке. Такие письма могут быть только от чистого сердца! Я с удовольствием переписал бы даже это письмо на настоящую страницу, но, быть может, вы и сами найдете время прочесть его там, где оно написано. Миленькая Олечка! Скажите, отчего я так теперь скучаю по вас? Мне так хочется видеть вас, так хочется обнять и поцеловать вас — моего единственного верного друга. А наши свидания так редки, так мало мне приходится смотреть в эти милые, родные глазки! Что же? Буду терпеть! Да только знаете что, Олечка? Вот есть порыв обнять вас, есть непреодолимое желание сказать о своей любви — и — что же? — приходится заглушать в себе эти добрые стремления, безусловно дорогие для нашей последующей жизни. Вот чего, Олечка, я боюсь! Ведь сердце желает, желает, а вдруг перестанет желать, скажет: «Что же это мне никакого не дают удовлетворения. Я не могу так». Нет и нет!!! Тысячу раз нет. Свои порывы по отношению к вам, моя милая сестрица, я буду по возможности высказывать вам или устно, или, если это не удастся, письменно. Таить в себе не могу. Ибо вы не кто–нибудь, а — Оля.

Вчера мне один мой товарищ (из товарищей, нужно сказать, не желающих во всяком уж случае мне зла) сказал одну такую штуку, которая стоила того, чтобы я над нею задумался. Этот товарищ — хорошо вам известный ученик 7 класса, мой лучший друг. Он сделал мне предостережение такого сорта. Но нет!.. Я не знаю, передавать ли вам этот наш разговор с ним. Ведь вы еще, или лучше сказать, ваша мама могут рассердиться. Но нет, скажу. Ведь мы же (трое), кажется, не можем сердиться? Только благодаря этому я осмеливаюсь написать вам то, что сказал мне один ученик. Приблизительно он говорил мне следующее: «Некоторые мамаши особенно стараются и хлопочут о том, как бы поскорее повьщавать своих дочерей… Они выбирают себе одного из знакомых и стараются сблизить его с дочерьми. Когда придет пора, эти мамаши требуют от молодого человека скомпрометировать их дочь, и что поэтому он обязан, он должен исполнить их желание. Они его принуждают, заставляют!» Вот что сообщил мне товарищ. И этим он хотел мне принесгь помощь. Хотел меня предостеречь. Но я тотчас же успокоил его, сказавши, что я всегда буду действовать и поступать так, как мне подскажет моя добрая воля. Так видите ли что, Оля! Факт сам по себе — ничто. Но после него мне пришлось много подумать. Что, если товарищ, зная мои дела, хотел серьезно меня предостеречь, т. е. если он имел основания для того, чтобы предостеречь меня? А? Ведь этак не годится! Нет, нет! Что я? Я буду действовать по своей воле, но это не будет никогда противоречить желаниям… да буду просто говорить, желаниям вашим и вашей мамы.

Вы не обиделись? Смотрите же! Ваша мама вчера, когда я был у вас и когда вы ушли в зап отплясывать, несколько раз спрашивала у меня, понимаю ли я ее? Я не мог ответить чего–нибудь положительного, потому что Бог знает, о чем она думала и я правильно ли я ее понимал. Ведь она мне не говорила ни слова, а все намеками. Теперь же я спешу сообщить через вас ей то, что я могу сказать по поводу всех ее мыслей обо мне. Как–то раз она проронила следующие слова: «Вот Олю–то я сберегу, а Алешу…» т. е. она сомневалась, что я… Теперь передайте ей, что лишь бы Оля была сбережена, а обо мне нечего беспокоиться. Оля — такой человек, который трудно сберегается. А я — я сам могу сберечь себя так же, как берегу теперь.

Но бросимте все эти разговоры о будущем. Они так как–то не идут к нам теперь. От них не всегда хорошо. Т. е. хорошо–то оно копечно хорошо, но говорить об этом еще рано, не идет. Нужно ловить время для любви, для счастья, для счастливых свиданий, а не думать только об одном будущем. Ведь правда, сестрица?

Вы не можете мне объяснить, почему у меня всегда болит душа, когда я вижу, что вы увлекаетесь тряпками, например, берете куклу или вихляетесь по залу в танце? Л? Почему? Почему мне становится радостно на душе, когда вы заговорите о науке, хотя бы о той же физике, или сидите, просто не разговаривая о пустом?

А знаете, что сказал Рескин: «Девушка может петь об утерянной любви, но скряга не может петь о потерянных деньгах»[153]. Т. е. Рескин хочет сказать, что настоящая любовь может простираться только к возвышенному, идеальному, но никак к обыкновенному, обыденному и низменному.

За что вас можно любить? За что я привязался к вам всей душой? — За вашу доброту, за вашу добрую душу. Вы хорошо воспитаны, у вас тоже нежное сердце, сострадательное к нищим, религиозное — да! много есть такого, что поистине достойно самой чистой и идеальной любви. Но знаете, милая Олечка? Раз полюбив вас, я хочу находить в вас все новые и новые добрые качества. Понимаете, душа прямо требует, ну хочется мне, чтобы Олечка моя была не только добренькой девочкой, но и умненькой. Я не понимаю, чем объяснить это желание. Родненькая моя! Клянусь вам, насколько горячо я теперь люблю вас, несмотря на это, я люблю вас еше больше, еще больше. Конечно, сестрица, мы связаны теперь навсегда Но дайте же мне возможность любить не только одно ваше сердце, как теперь, но и ваш ум, вашу волю. Пусть Бог будет помощником в вашем развитии. Помните, что я желаю вам только одного добра, только добра, моя бесценная Олечка! Работайте же, развивайтесь, знайте, что всякий, даже незначительный ваш шаг вперед будет встречен мной с настоящим уважением к вашим трудам, истинною благодарностью, с самой искренней любовью.

Желаю вам успехов в этом трудном деле саморазвития! Любящий вас, до гроба ваш преданный друг, слуга и товарищ, будущий доктор философии А. Лосев.

P. S. Мамочке вашей — поклон до земли.

All, commc vous etes jolie, ma chére Olc–Ole!

Je vous aime, mon incanparable ami!

Soyez heureuse et fortunee![154]А помните — στεργω? φιλοσ?

Ради Бога простите, писать много не могу. Только сейчас кончила заниматься, половина первого Да пришлось сегодня по хозяйству повозиться, ужин весь готовить (прислуга белье стирает). Прибирать со стопа, псе в буфете прибрать и наконец всю посуду перемыть. Словом, хозяйничала.. Мама говорит мне, все у меня η руках горит, да, хорошо поработать, да еше сегодня пересилила себя, что хотелось, а я все наоборот, значит, большой прогресс. . И занималась сегодня, вероятно, больше обыкновенного… Из вашего письма мало чего попяла, да и… Сейчас пойду в постельку, а перед тем как ложиться спать, помолюсь за вас… Вот и я, как только позанималась как следует, видите, как плохо пишу. Да, заниматься трудненько Мальчики уже выспались и снова спят, а я .. Да еще и после вчерашнего, вам, верно, Мотя говорил, что у меня в воскресенье был обморок в самой сильной степени… Так что я сегодня не ходила в класс и вся как разбитая Мальчики проснулись и учат уроки, но они выспались, а я хочу спать Покойной ночи, моя радость, мое единственное счастье. Adieu. Знаете, после таких слов, которые вы мне написали, рука не поворачивается писать, что я вас люблю. Но все равно это уже известно. Люблю. До свидания. Горячо любящая вас ваша сестрица.

Мамочка шлет привет и просит передать от нее и от меня привет и поклон Ю. В. и маме. Простите, писать больше не могу, рука прямо–таки не может работать, хотя сегодня и в час лягу, поработала больше прежнего, Какое усталое состояние. Простите, что плохо, если не устала бы, то написала бы лучше. Je vous aime. Сестрица Оля. Совершенно сплю. До свидания.

Что такое? Ничего не пойму.

Знаете ли, после таких слов, которые вы мне написали, рука не поворачивается писать, что я вас люблю. Что это?

Вы обижены? Напишите, пожалуйста. А впрочем, лучше сами поговорим.

В воскресенье утром идет ученический спектакль «Коварство и любовь». Пойдете?

Если да, то сообщите.

Покупать билеты?

Может быть, ложу?

Билеты на тот спектакль разбираются рано, за неделю.

Поэтому если пойдете, то нужно покупать билеты завтра же.

Я обижена? Ничуть, раз я дала слово не обижаться, с какой стати я не буду исполнять его. Из каких слов вы заключаете, что я обижена? Абсолютно ничего не понимаю, про что вы пишете? Что прошло? Нет, лучше приходите, поговорим, и тогда все станет ясно. Почему «только»? Эту книжку принесите с собой или пришлите с Мотей. В театр билеты брать конечно, но только на места. Места по вашему выбору, недалеко Словом, берите билеты себе, маме и мне вместе… Неужели же вы не поняли моего письма? Ведь нельзя же, наконец, быть недовольным… за то, что я мало пишу, когда я писала много, помните, вы говорили мне, что надо заниматься, а теперь, когда я много занимаюсь, вы говорите, что я мало пишу. Эх, Алеша! Алеша! Ну, да скоро все успокоится, придете, поговорим. Ведь ваше письмо? Даже без подписи, у меня лучше. Жду вас с нетерпением… Хотя бы поскорей. Уроков на завтра не особенно, выучить успею, да еше и с четвертого в среду. Приходите, жду. Нет, Алеша, вы или меня не понимаете, или еще что–нибудь… Что прошло? Неужели я догадываюсь? Нет, если вы говорите про то, что я думаю, то никогда–никогда. Ну, разве это мыслимо? Родной мой Алешенька, что это вы пишете? Ведь надо же принять во внимание, что я вас люблю. А вы пишете такой ответ. Я вас люблю. Я вас люблю. Мамочка шлет вам, Ю. В. и маме привет. Пока, до скорого свидания. Хотя бы поскорей. Остаюсь горячо любящая вас ваша сестрица Оля.

Милая и родная Олечка! Как я вас люблю! Сколько счастья и какое удовлетворение приносит мне каждое наше свидание! Я с каждым разом вас люблю все больше и больше. Не вижу вас долго, получаю от вас письмо, вроде предыдущего — у меня зарождаются в душе сомнения. Но стоит только вас увидеть, моя бесценная сестрица Олечка, я начинаю чувствовать, что вас люблю, люблю по–настоящему, и для сомнений в сердце не остается ни единого местечка. Милая, как я вас люблю! Как мне хочется свою судьбу соединить с вашей и жить с вами в любви до конца всех концов. Никакие письма, никакие пререкания (как, например, на стр. 160) не в силах поселить между нами настоящую рознь, и после них мы — опять задушевные друзья. Боже! Как хорошо! Оля… Оля… Оля… Как будет хорошо, когда все препятствия, разъединяющие нас теперь, исчезнут, и тогда мы будем жить вдвоем, наслаждаясь чистой любовью и тихими радостями вечного, безоблачного счастья. Мы будем оба стремиться к той возвышенной цели, к которой стремлюсь теперь я, и жизнь наша превратится в несмолкаемый гимн стремлений в лучший мир, в мир красоты и добра, в мир идеального счастья. Олечка, родненькая моя сесгрииа, не будем обращать внимания на те написанные глупые письма, которые мы написали недавно друг другу. Мне теперь понятно, что эти письма — одно недоразумение и что только одна любовь, одно искреннее расположение друг к другу может доставить удовлетворение. Скажите вашей мамочке, что я хотя и не совсем ясно понимаю то, что она хотела мне сказать, буду однако стараться делать так, как хочет она. От меня, от мамы и от Ю. В. ей сердечный привет и поклон. А вам, вам, моя родненькая Олечка, я могу пожелать только больших сил для учения, чтобы, окончив его, вы могли бы выступить в качестве умной, доброй, образованной и воспитанной девушки, полезной людям и приятной для них. Как я вас люблю, моя Олечка, как я вас люблю! Остаюсь непрестанно повторяющий эти слова любви, бесконечно ваш преданный и верный друг А Л.

Наконец–то и я свободна написать вам письмо Уроки все выучила и свободна. Сейчас десять минут третьего…

Милый и дорогой братец Алешенька! Наконец–то я снова могу сказать вам о своей любви к вам… Как я вас люблю. Как хорошо мне делается после наших свиданий, на душе легко–легко… Чувствуешь себя такой счастливой, что едва ли, думаешь, есть на свете счастливей тебя. Да и на самом деле, ведь какое счастье знать, что тебя любит любимый человек… А сколько счастья, радости приносите вы мне, как не хочется отпускать вас домой… Всякий раз грустно делается, когда вы уезжаете… То час–два–три проведем вместе, а потом на целых два дня разлука. Эго прямо–таки невозможно. Но я все–таки думаю, что так лучше, потому что теперь надо заниматься как следует, чтобы достигнуть того, чего так хотите вы и об чем не сомневаюсь я (образования). Правда, за последнее время я стала заниматься очень много, но это меня очень радует, потому что доказывает, во–первых, то, что я не лентяйка, а во–вторых, то, что могу владеть собой. Но странно, как я только начала заниматься как следует, у меня совершенно не остается времени на чтение посторонних книг… Да, вот еще о чем думаю, как бы мне снова перечитать все книги, которые я читала раньше, вроде Гончарова. Думала, думала, с чего начать, и решила посоветоваться с вами. Теперь пока читать совершенно некогда, а вот к концу этой четверти, вероятно, придется серьезно приняться перечитывать все то, что нужно. Ведь и сочинения более облегчатся… Словом, я решила теперь заниматься серьезно и вполне серьезно, потому что… Да вы сами знаете, почему. Хочется мне пожить так, как живете вы, хотя я мало чем отличаюсь, но все–таки. . Мне очень нравится ваш образ жизни, да ведь и мне кажется, что театра вам вполне довольно для развлечения, да и я ведь иногда тоже не бываю[155]. Думала, думала я и решила, что у нас особенного различия в характерах нет, безусловно, у меня, как вообще у женщин, характер более веселый, но вы сами говорите, что без веселья плохо… Т. е. я вовсе не так выразилась, но вы меня понимаете? Бьет половина третьего, лягу в три. Завтра пятница, а в субботу вы у нас. Хоть бы поскорей. А в воскресенье мы в театре. Взяли ли билеты? В каком ряду? Знаете, что сегодня написано в отрывочном календаре Жуковского:

Как хорошо он пишет! Вот вполне понимаю вас, ваши увлечения им. Как хорошо звучит это четверостишие. Да не одно оно, а все его произведения проникнуты глубоким чувством… Если читаю что–нибудь Жуковского, всегда на память являетесь ны . Да, положим, вы никогда не выходите у меня из головы, и мудрено бы было как–то, если в какой–нибудь час я не вспомнила о вас.. Смотрите, даже под рифму.

А Жуковский Так и хочется привести его стихотворения…

А вот?

Господи! Вот уже три часа, надо ложиться. А я–то увлеклась и не заметила, как пролетело время… Думаю, что не обидитесь, что мало, написала бы еше, да времени нет. Ну пока, всего наилучшего Берегите себя. Жму крепко вашу руку, дорогой товарищ. Итак, всех благ небесных и земных. Горячо любящая вас, любимая сестрица Оль–Оль. Ог меня и от мамы вам, маме и Ю. В. поклон и привет.

Вот уже половина четвертого, ведь есть же люди, которые встают в это время, а я? Помните, когда вы написали, что больны, я тогда всю ночь не спала и встала в половине четвертого. Интересно ложиться в это время. Adieu. До скорого свидания. Покойной ночи, сейчас Богу помолюсь и бух в постельку, а через три часа вставать, особенно не беспокойтесь, потому что спала два часа вечером. Вот ведь никак не могу с вами расстаться и так, и в письме. Ну, до свидания, до свидания. Как раз н четыре лягу. «Любимая», «Сестрица», «Чародейка», «Чудачка», «Оля», «Олечка», «01–01», «Оль–Оль». Я так засну с вашим именем на устах. Проснусь тоже, ну до свидания. О. П.

Простите, боюсь, что не понравится. Остаюсь горячо любящая вас ваша вечная сестрица Оля.

Я вас люблю. .

Дальше то же самое без коіша…

Я вас люблю…

Пишите и вы.

Любящая вас ваша сестрица Олечка…

Вот за это, Олечка, спасибо! Спасибо за ваше милое, дорогое письмо! Знаете, как приятно от вас слышать такие слова! Вы начинаете понимать Жуковского, но что будет, когда вы его совсем поймете? Тогда будет достигнута та цель, к которой вы должны стремиться и дальше которой я не пойду в своих желаниях от вас. Милая сестрица, а ведь пранда хорош Жуковский? Ведь правда он ни на кого не похож из всех писателей? Уж у него не встретите вы тех стихотворений, которые мы находим, например, у Пушкина. Пушкин, правда — талант более сильный, чем Жуковский, но зато у него есть стихи, в которых он то призывает жить и веселиться, то залезть под бочку в погреб и заснуть под действием вина.. А у Жуковского этого нет. Тем–то он и дорог, потому–то я его и люблю.

Да! Угостили вы меня письмецом. Что бы вы всегда писали так? Отличное письмо, отличное, милая и любимая Олечка!.. Билеты получили?

Да! Характеры наши сходны! Сходны так, что иногда странно подумать, что Бог создал двух таких одинаковых людей. Слава Богу! — можно сказать только одно по этому поводу.

Пишу в классе. Здесь я вырвал дальнейшее письмо, в котором я говорил про одного товарища, очень изумившегося над нашей связью. Я все время мешал и не поссорился, потому что всякая ссора мне доставляет страдания. Я вырвал, так как не хочу перед вами компрометировать товарища, да кроме того, не хочу и обижать вас. Ведь этот товарищ задел в своих проповедях и вас.

Простите за небольшое письмо.

После всеношной.

Любящий вас, вечно вам предан. А Л.

Оля! Напишите 10 страітиц. А Л.

Алеша! Напишите 10 листов… только письмо О. Позднеева.

Ну позвольте, как? Господи…

Bonjour, mon cher ami!

Сестрица Оля! Я спокоен, но писать вам такое письмо, как, например, на стр. 162—163, я не могу. Конечно ссориться мы не можем, слово «сердиться» исключено из нашего обихода, но что–то такое недоброе шевелится там внутри… Нет, нет! Я люблю вас, чего там скрывать. А все–таки ваш поцелуй не принесет мне того, что раньше приносил один лишь только ваш взгляд. Но это только сейчас. Раньше были самыми задушевными друзьями, да и будем, конечно, такими. А вот сейчас. Господи, дай, чтобы это поскорее прошло! Ведь я же, Олечка, люблю вас и вы тоже относитесь ко мне неравнодушно, зачем же такие разговоры, как сегодня? Дай Боже, чтобы поскорей миновала эта скверная пора, эта темная тучка, которая набежала на безоблачное небо нашего счастья. Я верю, верю в наше будущее благополучие, верю, что вы мне самый близкий друг на свете, но — простите — сейчас не могу писать вам, как раньше, ибо не хочется себя принуждать. Но вы же не думаете обижаться. Повторяю вам, что паши сегодняшние пререкания не имеют никакого значения для нашей дружбы, для нашей любви, но они временно заставляют страдать и таить скорбь про себя. А эта скорбь и не дает–то ходу словам. Я уверен, что завтра же или послезавтра, когда исчезнет впечатление от вашего необыкновенно серьезного лица и сердитой речи, я буду вам повторять тс же слова любви, которыми я пользовался раньше. Милая сестрица! Забудьте же все! Не будем вспоминать…

А я все–таки еше никогда не видел вас так сердитой… Вы до того были раздражены, что даже обзывали вашу маму на парадном и не успокоились при мне ничем. Не знаю уж, казался ли я таким, как вы. Наверно, нет. Во всяком случае уж не был, да и не мог быть таким сердитым. Это не в моем обыкновении будто бы…

Вы просили меня написать вам 10 страниц. Разумеется, если бы я захотел писать столько, то на это потребовалось бы часа 3—З'Д т. е. почти вся ночь. А я ложусь в 12 или 12'/2. Простите ж, что не пишу вам столько. Право, милая, не могу. Сейчас же ложусь.

Дай Боже увидеть вас завтра такой, какой я вас видел при расставании в прошлую среду. Ваш другА. Л.

Да! Я и забыл. Любящий вас А. Л.

Да! Тяжелый крест выпал на нашу делю, Боже! Что это? Неужели же люди так злы? Алеша! Родной мой! Как я вас люблю! За что оскорбляют вас, оскорбляют меня Ну ведь это тяжело! Знаете ли, я чувствую себя совсем скверно, т. е. мне так тяжело! Так грустно на сердце, что я едва могу писать вам, а пишу потому, во–первых, что люблю вас, а во–вторых, тяжело мучиться одной… Теперь я только начала немного узнавать жизнь людей, за что они злятся? Господи! Помоги нам перенести все это, ведь я же так люблю, из–за вас я терплю эти оскорбления и могу сказать, что готова страдать и за вас… Алеша! Зачем люди так злы? Что я сделала им? За что меня оскорбляют? Ох! Как тяжело Вы представить себе не можете, как мне тяжело! Что–то давит грудь, так скверно, что. . Эх, Алеша! Боже! За что я страааю? Неужели за то, что я невинна? Помните, вы говорили, что страдают всегда невинные… Эх! Уж как быть? Что делать? Тяжело, нечего и говорить… Я готова все сделать, чтобы прекратить эти толки… Алеша Неужели же люди так грязны, что во всем видят что–то такое скверное. Вы только подумайте, одно то, что они распространяют слух про нас, что мы на ты… А глав–ное, неправду… ведь они отлично знают и вас, и меня, и… Ну, Господи! За что? Хотела не писать вам про это, но не могу не поделиться с вами своим настроением… Боже! Какое оно скверное… Но это все ведь правда… В городе говорят, и кто Ваш товарищ. Ох, Алеша! Хотелось бы забыть все, да не забывается, не могу.. Ведь это не забывается скоро? Но я все–таки рада, что вы сказали мне про это. Теперь вы не один страдаете, а с вами вместе и ваш друг, ваш вечный друг. Да! Но только об одном прошу Создателя, об одном молю его, одна к нему у меня молитва: помоги, Господи, перенести все это не ропща на Него. Ведь на все Его святая воля. Если нас поносят, значит мы вполне заслужили это, но как тяжело!..

Вот–то сегодня штука была, я пришла сейчас же в свою комнату, даже в шубе, у меня было совершенно синее лицо, а о руках и говорить нечего, под глазами потемнело, нуда к вечеру немного прошло, но все–таки очень и очень грустно. Но довольно об этом, итак до того скверно, что лучше не раздражать ни вас, ни себя… Ведь если я чиста, то никогда никакая грязь не пристанет ко мне. А я чувствую себя совершенно спокойной, относительно вас и себя, только изредка подумаешь, что вдруг все пропадет, все исчезнет… Думаешь, только одна любовь не пропадет никогда… Ведь это не простое увлечение, не пустое знакомство… часто теперь приходится задумываться о будущем. Прежде не хотелось, а теперь? Вы пишете почти в каждом письме и заразили меня. Вот мы всегда заражаем друг друга… Почему–то мы во многом сходимся. Ведь правда? Надолго же задали вы работу моей голове, хоть и выработает мало, а трудится решить какой–то трудный вопрос… Что за дело у людей делать зло другим, вот странно, мне, когда делают зло, всегда стараешься или не заметить его, или побороть лаской, но.. Не всегда удается это, кого возьмет доброе слово, кто поймет, что сделал зло, а кто… Прямо–таки приходится приходить к такому заключению, что же в человеке сидит… Вот и про X думаю тоже, ведь он сам не сознает, что делает, он не понимает, да нет же, он должен различать добро и зло, ну что сделали ему мы, почему он так оскорбляет нас? Эх, Алеша! Одно могу сказать: тяжело жить на свете… Вот ведь мама говорит не обращать внимания на эту глупую ложь и эти пустые сплетни. Но как же можно не обращать внимания, когда клеймят человека совершенно чистого и не только его, но и близких его он так их позорит. Ведь это выходит, он хуже (п—а). Помните? Разве это не подлость, да я даже не знаю, как это назвать. Неужели же у человека хватает низости говорить брехню о своем товарище, которого он сам так хорошо знает. Но нет, не надо о нем, не надо растравлять и так уже сильно наболевшие раны, надо только молиться Творцу небесному, чтобы Он дал сил перенести без ропота его святую волю, «ведь без его воли ни один волос с головы не упадет». Так будем же молиться Ему, вот я сейчас помолюсь и за вас, и за себя… Да поможет Он нам, и будем наде–ятъся, что все пройдет, ведь Он милосерд, Алеша! Давайте вместе молиться Богу, может быть Он услышит наши грешные молитвы и поможет нам .. Ради Бога, простите за небрежное письмо, но вы сами видите мое настроение по этому нервному почерку Будем любить друг друга, верить и надеяться на светлое будущее… Вот пробило уже половина двенадцатого, с десять минут, хотелось сдержать свое слово лечь рано, верно, так и сделаю. Эх, Алеша! Простите, что письмо не такое, как прежде, но ведь вы же знаете причину. Только одно могу вам сказать, что люблю вас, с каждым разом нашей встречи вы делаетесь мне дороже, и такая у вас милая и добрая душа, что нельзя не любить вас. Знаете ли, что за последнее время вы стали для меня совершенно родным, как я хорошо чувствую себя с іими, хотя и за последнее время наш разговор не особенно клеился, но все–таки ведь я знаю, почему вы такой грустный, и сама тоже, не очень–то станешь веселой, когда узнаешь такие веши… Ведь вы же знаете, что я вас люблю, что только в вас мое счастье, знаете меня, мою душу, так что не будете обижены, когда прочтете грустное письмо. Ведь вы же понимаете, что я не могу быть такой веселой и радостной, как прежде. Все шло так хорошо и вдруг… Нет, Алеша! Пусть снова будет хорошо, забудем, нет, не могу., ну.. Словом, будем поменьше придавать значения этим пустым сплетням… Ведь мы же знаем друг друга настолько хорошо, что не можем же поверить этому. Да, я думаю, кто знает меня и вас, тоже никогда не поверит плохому, сказанному про нас… А мы… Всё прежние, какие были, такие и есть, не надо никаких тучек, пусть светит для нас солнышко… Чувство любви, это святое и возвышенное чувство, поборет все, оно чуждо этой людской пошлости, этой людской низости, про нас говорят, а мы будем чисты. Тяжело! Но… Бьет двенадцать, пора. Я вас люблю. От мамы вам, Ю. В. и маме привет, а от меня все самые лучшие пожелания, а главное сил и здоровья. Пока, всех благ небесных и земных. Остаюсь горячо любящая вас ваша сестричка, «любимая сестричка» Оля. Люблю.

Миленькая и дорогая моя сестричка Олечка! Простите, родная, за мою такую оплошность. Ведь вы почему–то изволили пропустить в своем прошлом письме эту (184) и следующую страницу (185). Я прочел до конца 183–й в полной уверенности, что прочитал все письмо. Но каково было мое удивление, когда я уже дома узнал, что вы написали еще 186–ю страницу! А там вы говорили, что вы больны и чтобы я зашел к вам, чтобы написал вам «хоть на клочке» бумажки. Как я ругал себя, что допустил такую ошибку. Уж прийти–то может быть не пришел, а уж написать–то во всяком случае написал бы. Но вы, родненькая, простите мне. Вы добрая, и не сочтете мою невнимательность за подобное настроение по отношению к вам. — Слава Богу, что вы мне посочувствовали! Как мне легко стало на душе, когда я поделился своими думами с вами и вашей мамочкой! Мне сразу как–то отлегло, и я пришел домой почти в хорошем расположении духа. А вечером… вечером, когда я лег спаіъ, я уже не думал о М. и его словах, а мечтал только о вас, милая Олечка, только о нашей любви. Как хорошо мне было при воспоминании о вас как о чистой, нетронутой девушке и как о моем самом близком и Лучшем друге. Я почувствовал в себе тогда особенно свою любовь к вам, и я решил, что без вас моя жизнь — сплошное страдание, сплошная мука, даже при благоприят–ствии внешних обстоятельств. Я задал себе вопрос: а что, если бы мне сейчас пришлось разойтись с Олей навсегда, т. е. если бы я ее потерял? Вы не можете представить себе, какое странное чувство охватило меня при этом предположении. Я понял, что могу быть счастливым только с вами. Да, Олечка! Я люблю вас, дорогая, и мое сердце навсегда вам предано. Никто уж от меня не дождется такой любви, такого нежного, сладкого чувства, какое испытываю я по отношению к вам. Милая! Как я вас люблю! Находясь тогда под впечатлением нанесенных мне оскорблений, я на время забыл о своей любви к вам, на время стал грустным. Теперь же, когда я могу судить о «проповеди» М. более беспристрастно, я опять прежде всего говорю вам, что вас люблю, а потом уже перехожу к остальному. Я вас люблю, Олечка! Люблю вашу жизнь, вашу комнату, вашу постельку, ваше лицо, ваши глазки, ваши волосы!.. Я люблю вас так, как только способно на это мое сердце. И я не сомневаюсь в вас, я только верю в лучшее будущее, я надеюсь стать вместе с вами когда–нибудь таким счастливым, что наше счастье не вправе будет разрушить никто. — А что касается всех этих сплетен, то — знаете, Олечка? — без них не проживешь. Жуковский совершенно правильно рассуждал, когда заверил, что «несчастья — великий учитель». Помните, миленькая, что только борьбой со злом возвышается человек, знайте, что в жизни нашей встретится много бед и несчастий, которые мы должны перенести с достоинством. Будем же смело бороться за правду, будем гнать от себя зло и просить у Бога сил для противодействия этой пошлой, грязной, мрачной человеческой натуре. Боже мой, сколько здесь зла, темноты, порока… люди окончательно свыклись с этой холодной, вонючей грязью, они не хотят поднять головы туда, вверх к лазурному, чистому небу, где сияет вечное солнце правды и красоты. Милая Олечка! Мы унесемся от этой душной земли, мы будем жить своими душами на небе, и только тело, одно оно будет жить на Земле. Любовь, знание и стремление… от земли — вот смысл жизни. И мы будем с вами жить именно так. И моя жизнь, и ваша — получит высший смысл, и нас уже не будет трогать человеческое зло и человеческие пороки. Простите, Олечка! Но я не могу не высказать того, что стремится из груди и чему мало всего моего сердца. Я хочу поделиться своими мыслями и с милой подругой моей жизни, миленькой Олей. Да кроме того я уверен, что мои идеалы — вместе с тем и ваши, потому что невозможно допустить того, чтобы вас могли удовлетворять эти все сплетни, это зло, эта низость и пошлость, которыми заклеймлена человеческая жизнь.

Сегодня М. со мной обращается так же, как и до тек двух или трех злополучных дней. Он не упоминает о вас, не задевает вас ни словом, вообше, со мной вежлив, так что и не подумаешь, что это М. Наверно, в глубине души закопошилось что–то, оно–то, наверно, и заставило его прекратить безумные речи.

Завтра думаю пойти в театр. Благословляете? Баран сказал, что он с горя бросит греческий, если я откажу ему в его просьбе, т. е. не пойду завтра в театр. Завтра идет бенефис режиссера Ипполитова–Андреева «Цезарь и Клеопатра». Участвуют все лучшие артисты, кроме Михайлова.

В среду в читальне идет лекция доктора философии Святинико–ва <?> «Исторический тип русского студенчества». Давно я был в читальне, и тема интересная. Хотелось бы пойти, но… как вы знаете, я обещался быть у вас. Так что не знаю, куца попадать. С вами увидеться нужно необходимо, потому что мне скучно без вас. Сердце просит вас повидать. А в читальню? Впрочем, там начало в 8'/г часов вечера, так что я, быть может, до начала лекции еще успею у вас побывать. Помогите мне, Олечка! Я не знаю, куца и когда мне щгги. Скажите вы. Как вам угодно, так и сделаю. Право! Так и сделаю. Только не переносите нашего свидания, если ему суждено состояться, на четверг или пятницу, потому что и долго ждать, и мне дел много (уроков, конечно) на пятницу и на субботу.

Мне так хочется увидать вас поскорей, так хочется быть ближе к вам, что я прошу вас, пришлите мне задачи, которые вам заданы на следующий раз, и я буду счастлив решить их для вас и отослать на другой же день.

Прощайте пока, милая Олечка. Не забывайте того, кто готов за вас и жизнь отдать, если это только понадобится.

Бесконечно преданный вам, всегда вас любящий и уважающий A. Л.

От мамы и Ю. В. — сердечный привет вам и вашей мамочке. От меня — поклон до земли и искренняя признательность, какая только может существовать между сыном и матерью или между родными братом и сестрой. А. Л.

P. S. Да я забыл! У вас довольно оригинальная математика, вами же самой сочиненная. Порядок цифр идет у вас не так, как у других:

184, 185, 186, 187, 188, 189, 190, 191, 192… и т. д.

не так, а вот как:

184, 185, 186, 187, 88, 89, 0, 0, 90, 91, 92, 93 и т. д.

Посмотрите на нумерацию страниц в этой книге. Это вы сочинили для более удобного решения уравнений? А. Л.

Милый и дорогой братец, Алешенька! Здравствуйте, моя радость . Сегодня вы у нас, как хорошо, приятно делается на душе от этих четырех слов. Вы просите помочь вам, посоветовать, куда пойти… Придете, вот и поговорим, только если вы придете, то как тяжело будет отпускать вас не домой, а в читальню. Ну да это, как хотите. Скажу одно, что нашего свидания я не перенесу, потому что сама соскучилась за вами. Простите, же, родной, что не много напишу, вчера легла вздремнуть на полчасика до ужина, пока его приготовят, а проснулась половина седьмого утра, ну посудите сами, когда писать, легла я в одиннадцать или четверть одиннадцатого, до этого времени, пришедши из гимназии, была с мамой на Московской, только по делу, да еше уроков много. Но мы сегодня увидимся, ведь можно же написать немного поменьше, вы знаете, что я вас люблю и пишу мало не из–за лени или чего–либо другого, а потому что было некогда вчера, а сегодня надо уроки повторять, да я и забыла, у вас сегодня греческий, значит я вас не увижу, а как приятно встретиться с вами хоть в гимназии. Знаете ли, о чем я пас хотела попросить или просто посоветовать вам, примете ли вы этот совет, будет зависеть сгг вас. Не верьте М., ведь вы видите, какой он скверный мальчик. Может быть, он задумал еше что–нибудь похуже. Или, ну Господи, я прошу вас не особенно доверяться ему, помните, вы сами говорили, что у него нет искренности, как в душе, так и на деле «актер». А насчет задачек я вам ничего не скажу, потому что я решать их должна сама, и какая мне будет польза, если вы мне перерешаете. Нет, Алеша, вот если что–нибудь понадобится объяснить, то я попрошу вас попросту, как брата. Ладно? Да всгг еше, вы спрашивали моего благословения в театр, я никогда–никогда не откажу вам в том, что доставляет вам хотя маленькое удовольствие, и всегда посоветую, а с Баранчиком особенно, помните, как он тогда бродил, даже жаль стало, вчера, когда вы были в театре, я вспоминала вас. Да не прошло, кажется, и часа, чтобы я не вспоминала вас. Вас–то, вас–то я помню всегда, во всякое время дня и ночи. А посмотрите–ка на наши последние письма, как они похожи, что у пас и что у меня высказаны те же мысли. Я когда начала читать письмо, то читала как бы спои слова, да и в моем письме высказано то же самое. Я сначала, а вы потом; если бы писали в двух <книжках>, то написали бы в одно и то же время. Похожи мы, нечего и говорить. Только когда встречаемся, набегают тучки, а так, в общем, особенного различия между нами нет. Радостно слышать эта слопа…

Простите, что скверно пишу, ведь виновата, вчера так переутомилась, что проспала время для письма, да ведь вы же не обидитесь? Да какие между нами могут бьггь обиды, о них и речи не должно быть. Мамочка шлет вам, маме и Ю. В искренний привет, а я крепкие поцелуи. До вечера. Надеюсь видеть вас у себя в комнате… Да. Горячо любящая вас ваша вечная сестрица Оля. Так приходите же. Жду! О. П.

Вчера, дорогая Олечка, мне не пришлось написать вам. Хотя и лег поздно, а все–таки на письмо времени не осталось. Все по тригонометрии готовился, да по–французски пересказ составлял. Вы, разумеется, извиняете меня. Ведь я тоже могу сказать, как вы написали в том письме (181 стр.)… Тьфу ты! Написал 131–ю стр., а на самом деле нужно было указать нулевую страницу. Вы написали: «вы знаете, что… и пишу мало не из–за лени». Ну, вот это хочу сказать и я. Ведь если бы была лень, то я и другим бы не занимался. Ну, да, словом, вы не обижаетесь, так чего же еще? — Лекция вчера была отменена. Вот–то чудо. Наверно кто–нибудь знал, что в то время находились друг подле друга два любящих сердца, и разлука для которых была бы тяжела… ну, значит, взяли и отложили чтение на другое время, когда нам будет свободнее. Ха–ха! Пойдем, когда назначат. Может быть, и вы пойдете.

В пятницу, т. е. завтра в городском клубе концерт войскового оркестра. В субботу лекция (автора не помню). «Проблема любви и брака в современной литературе». Хотелось бы пойти и туда, и сюда. Но вернее всего, что не пойду ни туда и ни сюда. На концерт не пойлу потому, что некогда, а на лекцию потому, что директор будет недоволен, если я буду слушать лекцию на побочные темы. Но мне иногда советуют не отпрашиваться, а прямо идти. Все–таки я не знаю. И хотелось бы пойти, интересно, да черт его знает, как пойдешь. И к вам надо, и директору… Я не знаю, как мне быть. У вас спросить? Вы скажете: «Живите, как хотите». Да чего там спрашивать, когда все равно мне необходимо нужно увидать вас, потому что я вас люблю. Причина, я думаю, достаточная.

А что, если я сейчас возьму да кончу письмо. А? Ведь вы же не будете недовольны? Право, и поздно, и некогда, и все тут приперло. Простите, миленькая сестричка! Я молюсь. Передайте поклон вашей маме от меня и всех наших. Любяший вас, навсегда предан вам А Л.

Милый и дорогой братец Алешенька! Простите, что напишу мало, но я вчера готовилась по–русски, у нас письменная сегодня. И вчера отвечала по устному русскому и получила 3+, а между тем, псе время перед русским до двух часов сидела. Скверно! Он говорит, что не может поставить больше, потому что я не слышала его объяснений и он не может их спрашивать. Сейчас уже без двадцати минут восемь, скоро в класс… Я думаю, что вы также не обидитесь, если я скоро прекращу его. Ведь вы сегодня у нас. Как хорошо! Итак, простите, мой родной братец, за краткость моего письма, ей Богу, на большее времени нет, если бы было время, я бы вам и десять листов написала, ведь это не от меня теперь зависит. Надо заниматься. Эго признаете и вы… Вот ведь совсем забыла вам сказать, наши уже взяли ложи, а я не знаю, идти или нет. . Ну, да это не так интересно Пора кончать. Ой, право, а то опозааю на уроки. Я вас люблю. Передайте от мамы и от меня привет маме и Ю. В., да мама просила меня кланяться вам и сказать, чтобы вы приходили. Итак, мой дорогой братец, после всенощной. Хорошо ведь? А это славно, что вы тогда не пошли, ведь это верно, что это из–за нас ее отменили До свиданья, до вечера, Алеша Люблю вас. Даже чихнула. Значит, праща .. Ну, никак не могу окончить, без пяти восемь. . До свиданья, а я еще не одета и не причесана. До свидания. Остаюсь горячо любящая вас ваша сестричка, «чудачка», «чародейка», ваша же Оль–Оль. Люблю вас… Итак, сегодня в 7 часов после всенощной… Любящая вас ваша сестрица Оля. Привет Крыске. Любящая вас ваша сестрица О. П.

Милая Олечка! Пусть будет мне позволено объясниться с вами прежде всего по поводу рассказа «Душа», который вы мне преподнесли вчера вечером. Я не понимаю, для какой цели вы это сделали? Какое отношение имеет этот рассказ к нам, чтобы я читал его у вас? Автор там смеется над «родством душ», над «духовной любовью». Вы, очевидно, хотели показать мне, что «духовная любовь» — чепуха? Так, что ли? Т. е. не показать, а сказать, что некоторые люди признают ее за чепуху? Но, повторяю, какое отношение имеет этот рассказ к нам? Ведь если бы кто–нибудь из нас был такой урод, вроде той акушерки, то тогда понятно… А то… Ах да! Быть может на ту старушку похож я? Ага! Ну тогда понятно, все понятно… Как же вы думаете поступить, так ли, как тот студент, или еще как–нибудь?..

Угадываю, что у вас на лице сейчас появилась гримаса… но вы не сердитесь. Я шучу. Мне только хотелось бы узнать, зачем вы дали мне тот рассказ. Наверно, просто так. Правда ведь, сестрица? Просто потому, что там встречаются слова: «духовная любовь» и т. п. Вы и дали мне без всякой задней мысли, да? Я думаю, что так, но вы все–таки напишите об этом.

Сейчас на моих часах без 5–ти 12 ч. ночи. Вы сидите в ложе и смотрите на сцену. Сейчас идет, наверно, та картина, где Цезарь, Рутеон и Аполлодор ужинают у Клеопатры. А за кулисами два раза слышится страшный крик зарезанного раба… Да? Вот и не я один сижу в театре, пришла очередь и мне вспоминать о вас, находящейся в театре. А правда ведь хорошо играет Смирнов? А Гондатги? А Ога–татеэта? Г–жа Таманцева, помните? Что играла Медею Огататеэта!!! Не то что выговорить, написать трудно![157]

«Во все времена и у всех народов в изящном видели отражение, образ своих лучших идей. Как бы ни было неразвито общество, оно не может не нуждаться в произведениях прекрасного, равным образом, как и прекрасное не может не отражать действительность жизни. Но между всем, что прекрасно и что непреодолимо действует на нас извне, но первое место занимает литература, где всякое состояние, всякое настроение, которыми захватывался народ, отражается как эхо над рекою»[158].

Профессор! Вам смешно, Оля? Не смейтесь, потому что смсяться–то не над чем. Да, да! Всю жизнь писать и читать, читать и писать. Понимаете, детка, всю жизнь! Какой теперь Л. Лоссв, такой через год, через два, через всю жизнь. А Оля? Знаете что, родная, я, в сущности, ничего от вас не хочу такого, чтобы сделать вас сразу взрослой. Вы так милы, так хороши, что иметь вас такой и всю жизнь не зазорно. Право, Олечка! Вот когда я проводил вас, то стал думать. Иду и думаю: «Чего мне нужно от Оли? Чего я от нее требую?» Думал, думал, да и надумал, что вы прелестны и так, что с моей стороны даже несколько грубо желать от вас большего. О, если бы вы были такой всю жизнь! Милая сестрица! Как было бы хорошо! Ведь и я серьезен только за работой. А с вами я всегда смеюсь. Ну, буду и всегда так. У вас я весел, постоянно улыбающийся, а спросите у матери, она вам скажет, что я, кроме книг, ни с кем и ни с чем не имею дела, что я всегда серьезен и что мало с ней разговариваю. Вам не нравится, когда серьезен? А? Нет… Вы не такая, вы понимаете, что моя работа не пустяки, и что над ней улыбаться нельзя. Вот вы сегодня приехали. А я был вовсе не такой, как у вас, и все потому, что у меня была работа, что я был занят ею серьезно Значит, если моя жизнь теперь нравится вам, а ваша мне, то — мы будем счастливы и в будущем Правда ведь? А? Милая, как вы хороши! Простите, но я не могу не написать вам, что ваши глазки прямо прелесть, что ваше лицо — прямо что–то такое неземное. Как я люблю вас! Милая Всю жизнь, всю жизнь я буду верен вам. И только вы меня и можете сделать в будущем счастливым, больше никто. Даже если волею судьбы вы уйдете от меня, я, оставшись один, буду верен, верен до конца. Милая, как я вас люблю!

К поклонам матери прибавляю поклоны тоже. Юл. Васильевны до сих пор нет. Будьте же счастливы. Дай Бог вам здоровья для ученья. Помоги, Господи! Искренно любящий вас ваш А Л.

Родной мой братец Алешенька! Ради Бога простите за мое небольшое письмо, я чувствую себя очень плохо. Ведь вы знаете, что я вас люблю, чего же вам еще надо Я люблю вас, Боже!… Если вам не составит большого труда, то зайдите на большой перемене… Не обижайтесь, что плохо пишу, потому что, если бы вы чувствовали себя так, то не написали бы лучше. Зайдите, если не трудно, минут на пять. Ну право скверно, да так скверно, горло заложило, насморк, бок болит… В общем скверно. Да еще голова как налитая свинцом, да жар начинается. В гимназию не пойду, боюсь за себя Родной мой, милый братец, детка моя, если не составит большого труда, то зайдите, ей Богу скверно же… Да и состояние не дай Бог, слезы… Если зайти будет невозможно, то пришлите, хотя бы на клочке. Пишу утром, потому что вчера легла в постель в десять часов, ведь это у меня вчера с вечера началось. Ну рани Бога, простите меня за все, и за грязь этого письма, и за «мало». Но поймите, такое скверное состояние, что… Одно могу сказать, люблю вас по–прежнему, еще сильней и горячо–прегорячо. Любимая ваша сестричка Оля.

Прийти к вам, милая Олечка, не могу. Мотя говорит, что я ни разу не был у вас со здравым умом. Простите, родная. Я не могу быть нахалом. Идти тогда, когда другие этого не желают. Я не приду и завтра. Приду тогда, когда все будет мирно и когда я не буду никому у вас мешать.

Теперь же я решил не ходить к вам, хоть недели две, полторы. Пусть хотя несколько успокоится Мотя. Простите, милая. Я вас люблю — вы это отлично знаете. Знаю и я, что вы — единственный человек, к которому обращаю мое сердце. Поэтому не обижайтесь, что я не приду. Ведь тогда будет лучше. Простите. Я вас люблю, родненькая моя сестричка. Вечно любящий вас и уважающий А. Л.

P. S. Крыска просит передать поклон и благодарность за ваше к нему внимание.

В воскр<есенье> утром «Доходное место» Островского. Пойдете? Если да. то прикажите мне купить билеты.

Отвечайте на клочке, а не на тетради, но теперь же, напишите…

Я нездорова, а вы обращаете внимание на Мотю. Да и с Мотей я говорила, он мне говорит, что вам он абсолютно ничего не говорил. Эго зависит… от вас. Если любите… то придете. Мама спрашивала за меня Mono. Он говорит то же, что ничего не имеет против того, что вы бываете у нас. Вы решили не ходить. Недели две? Эго не называется любовью, ведь вы не будете видеть меня. Эго для вас — ничего. Если бы вы знали, как мне трудно писать… Рани Бога простите, но иначе не могу. Слабая страшно. Одно могу сказать… Если любите — то придете… Впрочем, живите, как хотите, если не желаете слушать меня. Я вас люблю, дорогой братец Алешенька, а люблю потому, что вы — Алеша. Простите за грязь, голова трешит… Боже, за что? Вчера целый день лежала… Господи, как мне скверно… Пока — до вечера. Маме, Ю. В. поклоны. Любящая вас ваша сестрица Оля. Пожалейте меня, если любите.

Миленькая сестрица Олечка! Простите, дорогая, что я не писал вам два дня. Сами знаете, почему. Теперь вы, кажется, знаете, что значит много заниматься — объяснять тут уж нечего. Я все вас учил, как нужно вести нормальную жизнь, а сам в эти дни мало что–то исполняю правила этой последней. Работа, работа… Реферат о человеке и животных, домашнее сочинение к 4–му февраля, завтра в классе две письменных — латынь и сочинение. Да кроме положенных уроков еще греческий от 8 час. Так что завтра я буду в гимназии с утра часов до 4, а может быть, и дольше. Вы видите, как я занят. Я уж не знаю, приходить ли мне завтра к вам. Прийти — ой, как хочется, а некогда. Да еще взяли с Бараном билеты на утро в воскресенье в театр, черт бы его побрал. Простите, милая! Завтра постараюсь быть вечером. А какой прекрасный сюрприз был мне сегодня после уроков — встреча с вами. Я думаю, что вы и в пятницу не пойдете в класс. Иду, опустивши голову и не вглядываюсь в лица, перебрасываясь с Петром отдельными словами, и вдруг…

Искренне любящий вас ваш А. Л. Поклоны кому и от кого — некогда писать. Сейчас за сочинение.

Милый и дорогой братик Алешенька! Наконец–то снова вы были в моей бомбоньерке после недельного отсутствия. Нет, Алеша, так нельзя… Целую неделю не видеть вас. Ведь это мука… Я не знаю, как прошла для вас эта неделя, — но для меня она тянулась без конца. Вот ведь, думаю, прошу, чтобы пришли в среду, а реферат? Тяжело вам жертвовать науками ради меня. Что и говорить, я знаю — вы начнете оправдываться, нет, не надо — я знаю. Но надо понять, что женское сердце гораздо нежней. Вот вы говорите — можно терпеть и даже сказали, что отвыкли от сестрички… Вот этого я не могу понять. Как можно отвыкнуть от близкого тебе человека. Итак, если бы вы перестали бы видеть меня, то пожалуй бы, забыли и вовсе?.. Эго выходит по вашему рассуждению. А я… Пусть я не буцу видеть вас год, два, все равно не забуцу, да и трудно забыть… Эго не забывается… и не забудется никогда… Сегодня я чувствую себя скверно, так что придется посидеть дома.

Кончаю… потому что начала писать в постели. Да, Алеша! Как хорошо было вчера, вы все–таки снова привыкли к своей «миленькой сестрице». И теперь, нааеюсь, не будет такого сухого начала в письме, как тогда, хотя оно уже не такое сухое, но все–таки… Итак, мой дорогой братик, все идет снова так, как шло? Как будто не было вовсе целой недели разлуки, вы снова такой же, да и я… Правда, так хорошо живется на свете, что лучшего не нано. Только тяжело то, что когда ты чувствуешь себя так хорошо, так спокойно, когда чувствуешь, что Божий мир так прекрасен и вдруг вспоминаешь, что это хорошо только тебе, а ведь есть же люди несчастные… Боже! Сколько несчастья на свете, вот вы вчера сказали, что сгорела старушка… Бедная! Вы ушли, а я думала, ведь когда у нас был вечер, танцовали, смеялись так, далеко горел человек. Боже! Я не могу сказать, что на свете хорошо, так много несчастья, горя, слез… Ведь если это разобрать, прямо–таки бесчеловечно. Человек горит, а у нас танцы. Не знаю, мне страшно жаль эту бедную старушку. Вы знаете, я вчера плакала, мне было страшно жаль ее, она до того подействовала на меня, что я ее во сне видела, и. бросилась спасать, но начала задыхаться и проснулась… завернутая с головой в одеяло. Хочется пожертвовать своим счастьем для блага ближнего, и пожертвовала бы, если бы знала, что моя жертва принесет хотя маленькое счастье для несчастного человека… Тяжела жизнь на свете, говорят тебе, чем тебе плохо, ты у родителей, тебя любят, тебе живется хорошо. Нет! Алеша, я судить так не могу. Как я могу быть счастливой, когда кругом люди страдают? Трудно быть счастливой своим личным счастьем. Начинаешь задумываться и видишь, что кругом горе. Да, нельзя думать по виду, что если я веселая, то смотрю очень легко на жизнь, нет… У меня взгляд очень грустный, но все–таки… Одно меня утешает, когда начинаешь молиться Богу, чтобы Он не дал мне черствое сердце. Ведь иногда самое простое слово утешения, сказанное от чистого сердца, больше принесет пользы, чем вычурные фразы, сказанные для виду… Мне приходилось часто утешать, и всегда это было так легко. Я, кажется, увлеклась, но, право, иначе я не могу, ведь люди страдают, мучаются, иногда хочется совершить что–нибудь великое, но чувствуешь, что у тебя нет сил, тогда так тяжело делается, что ты так беспомошна в этом огромном океане. Да! Мой милый братик! Много злых на свете, хотелось бы растолковать, что такое добро, насколько оно лучше зла, а что сделаешь один или два с такою массой. И все–таки только жалко делается их, что они злы. А как тяжело жить в этом мире, зная, что ты — ничтожество… Часто приходится задумываться над этими вопросами, грустно делается после них. Ну пока, до свидания. Если есть близко Крыска, передайте ему сердечный привет. Мне кажется, он очень хороший мальчик. До свиданья, моя радость. Я вас люблю. Передайте поклон маме, Ю. В. и Хохлу. Мамочка кланяется всем и вам. Простите за небрежность… Но ей Богу, когда пишешь о таких вещах, мудрено заботиться о мелочах, о почерке. Вы мой почерк знаете и поэтому не станете сердиться на горячо любящую вас сестрицу детку Оль–Оль. Пишите, дорогой братик.

Ну вот видите, милая и бесценная сестрица Олечка, вы рассуждаете точно так же, как и я. Вы думаете о себе, думаете о людях, о добре и эле, что же, становится вам от этого весело? А? Когда вы думали о несчастной старухе и обо всех прочих подобных случаях, могли ли быть радостной, улыбающейся? Да, миленькая! Если вы свое письмо написали искренно, то вы должны меня вполне понимать. И правда, разве можно удовлетвориться своим личным счастьем? Вы совершенно справедливо задаете этот вопрос. И я, точно так же, как и вы, отвечаю на него отрицательно. Что толку с того, что у тебя мать, что ты сыт, одет, что живешь в теплой квартире, что у тебя теплое пальто, что ты ходишь в театр, что ты имеешь возможность приобретать хорошие книги и читать их, что у тебя всего достаточно? Этим никогда не удовлетворишься, если знаешь, что в то же время на углу сидит нищий, без шапки в мороз, в худой одежде, с грязной, иссохшей, протянутой к тебе за милостыней рукой. Можно ли здесь веселиться и радоваться? Да будь ты хоть так счастлив, у тебя счастье–то счастьем, а душа болит, так не пожелаешь этого и своему врагу. Вот, Оля, возьмите меня. Чего мне Бога гневить, все идет слава Богу. И учишься хорошо, и живешь удобно, и имеешь любимого человека, а… знаете, веселиться как–то душа не расположена. Вам, конечно, могло казаться странным, как это и теперь кажется многим, что я, при своем положении, нигде не бываю, не веселюсь, не танцую, а скажите, веселились бы вы, если бы были на моем месте. Нет… Да мне лучше нести самый тяжелый труд, чем все время веселиться и веселиться… Так–то, Оля! Если бы вы чаще думали так, как в этом письме (последнем), то вы бы вполне поняли меня. Я против своей воли кажусь вам иногда скучным и грустным, вы, может быть, даже склонны думать, что это мне скучно от вас… Нет, родненькая Олечка! Не думайте так. Относительно вас и меня у нас уже все решено. Я окончательно еще давно решил быть вашим и жить с вами близкими отношениями до тех пор, пока вы сами от меня не уйдете, А если я кажусь скучным, то, Оля, не забывайте того, что ведь тяжело смеяться, когда на душе грустно Ведь согласитесь сами. Смеялись ли вы, когда думали о той старухе? А? Да я уверен, что будь и я там у вас в это время, вы бы все равно не были такой веселой, как всегда. У меня почти всегда такое грустное настроение. Я даже не называю его грустным, потому что оно у меня всегда. — Вот вы и мало думали о людских несчастиях и то вам стало тяжело: уже в тот момент не пошли танцовать. А я? Я гораздо больше вас думал о всей этой земной жизни, о добре, о зле, о науке, о философии, у меня эта грусть должна принять еще большие размеры. Теперь я понимаю себя. Не судите же меня за невеселый нрав. — Вот ваша мама уверена, что я переменюсь, и переменюсь через год даже. Но это все равно, что если бы ваша мама сказала, что я от честной работы обращусь к разгулу, к веселью, к пустой и легкомысленной жизни. Надеюсь, что вы не думаете так. Да? Правда ведь?

Но вы, сестрица, наверно, знаете, что такое мое воззрение на жизнь и на людей вовсе не беспросветно–мрачное и безнадежное. Вы знаете, что я верю в Бога, верю в Его благость, в загробную жизнь. Туда–то и стремится моя душа, туда–то я и зову вас.

Надежда па лучший мир, где все будут счастливы, где будет одна красота и совершенство, любовь и истина, — вот маяки всей моей невеселой жизни. Итак, Олечка, я рал, что вы испытали то же чувство, что постоянно испытываю я. Теперь вы не будете, подобно вашему брату, удивляться моей замкнутой жизни. Ведь мы счастливы с вами, дорогая, мы любим друг друга — но мы не можем с вами оставаться равнодушными к несчастьям ближнего. Пусть другие веселятся, танцуют до упаду, упиваются удовольствиями, мы будем довольствоваться скромными развлечениями, соответствующими нашим взглядам, а все остальное время будем употреблять на совершенствование, на науку, на служение Богу. Письмо ваше — было для меня великой радостью. Вы мало говорите там о нашей любви, но, поверьте, этим письмом вы сказали гораздо больше, чем если бы десять раз повторили: «Я вас люблю». Да, Оля! Спасибо! Благодарю вас! От всей души, от всего сердца! — Вчера после нашего разговора с Шурой, я так почувствовал влечение к вам, что ничего не мог сказать другого, как «милая сестрица, моя славная сестрица». А вы отвечали: «Мой славный братец». Господи»! Как было хорошо! Я ушел успокоенный, радуясь нашему свиданию. Так–то, сестрица, так–то, моя родненькая Олечка. Жизнь вы моя. А я все подумывал, что к вам не подходит такой скучный и серьезный человек. Теперь же я думаю, что вам только и может подходить такой.

Поклоны мамочке и всем домашним.

Любящий вас и ваш вечный друг и человек А Л.

Здравствуйте, мой милый братик Алешенька! Вот я снова пишу вам в неположенный час, половина второго ночи, только сейчас я окончила свои уроки и села писать, но писать много не буду, потому что и времени нет, да и спать хочется. А все–таки мне еще хочется сказать вам кое–что. Да! Я согласна с вами почти во всем. Вы, пожалуйста, не сердитесь на то, что если вам не понравятся мои убеждения. Конечно я никогда не буду отрицать того, что говорила, т. е. все, что писала в предыдущем письме, истинная правда и мои рассуждения таковы. Во–первых, обратите внимание на ваши слова 20 строчка. Я не согласна с вами в том, что вы равняете мать со всеми этими вешами. Нет, Алеша. Если вы пишете так, то это только доказывает то, что вы не так близки с матерью, что, несмотря на всю эту кажущуюся с виду близость и горячую любовь, есть что–то, что отделяет вас от нее, что при всей своей любви вы не видите от нее той искренней материнской нежности, какую вижу я. Нет, Алеша! Не говорите в другой раз никогда так… Знаете ли, псе хорошо идет, и вдруг. Только прошу сказать мне правду, верно ли я ноняла? Если я ошибаюсь, то объясните, в чем. Я, например, никогда бы не поставила мать, это великое святое слово, наряду со всеми жизненными вопросами. Нет, нет и нет.. В этом я с вами не согласна. Правда, в этом может быть вина самой матери, но я, например, так люблю свою маму, что .. Ей Богу, не знаю, что… Ведь это такой ангел, такой дивный человек, каких только поискать… Она не только мать, но друг, верный друг, который мне теперь дороже всего на свете. Не обижайтесь, мой милый братик, что я пишу о своей любви к матери, — так горячо мне сейчас же вспоминается, когда вы говорите. «Вечно бы вам под крылышком сидеть». Не знаете вы, Алеша, настоящей материнской любви, чужда она вам . Ведь вы сами не сознаете.

Господи! Как тяжело жить на свете, а nce–таки насколько легче делается, когда поделишься своими мыслями с близким тебе человеком, а у меня мама да вам еще все–все напишешь, и как будто жизнь легче станет. А вы, вы не знаете настоящей материнской любви, вы, Алеша, кажется, любите мою маму, прошу вас, относитесь доверчивей к ней. Право, вы знаете, она так много передумала о вас, что с вашей стороны не может быть иначе, как сыновней любіш, ведь вы знаете, ее любят все гимназисты. Она обо всех думает, обо всех заботится, мало таких людей, как моя мама…

Вот бьет уже половина третьего… Я, кажется, хотела написать мало, а написала столько же, сколько и вы. Неужели же вы снова забыли Крыску, сейчас, чтобы не забыть, передайте сию минуту. А про среду решайте сами, хотелось бы видеть вас, но только не η ущерб вашим урокам. Если можно, приходите, а если нельзя, то я сердиться не буду, ведь вы знаете, какая у вас добренькая сестрица. Что люблю вас, это вы давно знаете, так что писать не буду. Поклон от меня и от мамы всем и вам. Передайте через Мотю, придете или нет? Пока, спокойной ночи, моя радость, вы сейчас спите крепким сном, а я помолюсь за вас и лягу Остаюсь горячо любящая вас ваша сестрица Оля. Люблю вас, мой дорогой братик.

Дорогая Оля! Ваше письмо странно до невозможного. Вы меня называете несчастным, говорите, что у меня какое–то горе. Почему–то завели речь о матерях, потом свели на ваших братьев. Бог знает, что с вами творится. Одно мне стало теперь ясно, что вы еще не доросли до тех вопросов, которые беретесь разрешать, и мне можно было бы ничего не отвечать на паше престранное письмо. Но я предпочитаю объясниться. Прежде всего вы говорите о наших матерях. — Разумеется, таких близких отношений, какие существуют между вами и вашей мамой, ни у кого почти не встретишь. У вас дело доходит до того, что вы даже не постеснялись говорить ей о нашем сближении с самого начала. Такой близости, я уверен, нет ни у кого, как у вас с вашей мамой. Нет даже у других девочек одного с вами положения и возраста. Но если их нет между матерью и дочерью, то тем менее они (эти близкие отношения) должны встречаться у сына с матерью. Я уверен, что моя мама не любит так меня, как ваша — вас. Конечно, она относится ко мне как и всякая добрая мать. Но у нас не заведено того, чтобы мы сидели по сколько времени, целуя друг друга без всякой причины.

А по–вашему выходит, что любовь родительская — это все. Нет, Оля! Не понимаете вы настоящей любви, потому так и рассуждаете. Любовь родителей важна в одном отношении, а любовь между равными любви — в другом. Опять хочется привести в пример себя. Что же я буду целый век жить с матерью, под ее крылышком, под ее заботой? Или хоть даже вы? Неужели вы, любя мать свою, проживете одной этой любовью? Важна и драгоценна любовь к родителям, но она не исключает любви к другому ближнему. Итак, Оля, одна любовь родителей не может удовлетворить окончательно, и для того, чтобы быть счастливым, надо найти еще и другого человека, с которым бы можно было соединить свою судьбу. А вы, Оля, вы осмеливаетесь меня осуждать и называть несчастным за то, что я вам, как другу открываю свою душу и говорю, что меня удовлетворяет и что нет. Вы осмеливаетесь поднимать голос против моей матери и заставляете говорить на какие–то невероятные вопросы: «да» или «нет». Вы еще не выросли, еще не созрели, многого не понимаете. Но это не значит, чтобы вы должны были свою девическую наивность высказывать в серьезных вопросах. Вы можете показывать свою наивность там, где она не вредит, но здесь она безусловно не годится. Зачем вы портите мое доброе к вам расположение? Ваша детскость так бьет в глаза и даже пугает. Ну зачем это, Оля? Ведь вы меня знаете, знаете, что я вас люблю, что вам я посвящаю весь свой досуг, что вам пишу самые задушевные письма, наконец, что на вас я надеюсь, — и что же? Пишите о каких–то своих подозрениях насчет меня. Чем вам не нравится моя жизнь? Вы говорите, что рассматривали мою жизнь с разных сторон и нашли ее несчастной. Оля! И вам не стыдно? Вы меня называете несчастным за труд, за работу, за сочинения, за уроки? Порицаете мои отношения к матери за то, что они не похожи на ваши? Оля, да вы ли это? Нет, не понимаете вы меня, не понимаете. А я еще надеюсь, я еще живу светлыми надеждами и мечтами, еше продолжаю открывать свою душу в письмах к вам? Ах, несчастный я, вот уж именно несчастный, как вы сказали! Оля! Милая моя сестричка, как я вас люблю, а вы еще девочка, Боже мой! Боже, Боже мой! Если бы вы заглянули сейчас в мое сердце! Я прямо чуть не плачу. Миленькая сестрица, родненькая моя Олечка! Ну войдите в мое положение. Представьте себе, что вы искренно любите и искренно привязаны к одному человеку, вы его любите, уважаете, надеетесь на него, а он… он ничего не понимает, он — невинное дитя, незнакомое ни с жизнью, пи с людьми… Ах, милая моя сестрица! За что вы так меня наказываете? Ведь это ваше письмо — капля, которая переполнила чашу сомнений и бесплодных надежд. Я не могу представить себе, что вы… Вы меня не понимаете… Нет, нет, вы не девочка, вы знаете меня Вы понимаете меня… Оля! Утешьте меня Утешьте, миленькая! Разве можно мне жить без вас? Олечка, понимаете вы, что без вас мне и жизнь — пе жизнь? Дорогая, милая, родная! Утешьте меня, зачем так разочаровываете? А? Вы пе девочка? А? Милая.

Видите, вы у меня вызвали слезы. Я редко плачу, а сейчас на очки прямо слеза капнула. Сажусь вам писать в другой раз, потому что вы глубоко тронули мое сердце. Я хочу сказать несколько слов относительно ваших слов о Шуре. Вы говорите, что я его порицаю. Вы ошибаетесь. И глубоко ошибаетесь. Я только говорил вам, что для меня такая жизнь, какую ведет Шура, была бы пагубна. Если ему удовольствия пе мешают отлично заниматься, если они ему полезны — то кто же станет восставать против него? Вот если бы мне такая жизнь, то я бы просто погиб, потому что у пас и характеры, и темпераменты различны… С другой стороны, возможно, что моя жизнь вредит, она губит меня. Но я знаю себя — и потому я живу по–своему. Но до свидания Будьте счастливы и здоровы. Любящий вас ваш А. Л.[159]