Вот прелесть.

О. Позднеевой.

А. Лосев

Матвей поссорился с Олей.

Но это не помешает тому, чтобы он передавал эту книжку кому надо. Итак я жду ответа в этой книжке, которая всецело предназначается для переписки. В «Товарище» Матвея[113]слишком мало места, да гам и неудобно. Здесь же свободней.

29 октября 1909 г.

А. Лосев

P. S. Мотя говорит, что не передает по причине того, что он–де поссорился. Чтобы получить эту книжку, лучше не обращать внимание на ссору с Матвеем.

Какого ответа Вы ждете? На что? Знаете ли, Алеша, я согласна вести переписку в этой книжке, если она будет или Мотина, или моя. Вы так умны, что, вероятно, поймете, почему. Да?

[Я Вас совершенно не понимаю. У меня Ваши дна письма и оба совершенно противоположные. В одном письме одно, а в другом совсем другое. В последнем Вы кончаете его словами «если Вы… То мы так же скоро разойдемся, как и сошлись». На деле же оказывается другое. Право, напишите, какое письмо надо считать верным?][114]Еще один вопрос: было бы приятно, если бы ответ был утвердительным. «Будете ли Вы учиться танцам и пойдете ли на бал?» Вот и все. Мерси за «спасибо». Разве Мотя Вам говорил, что поссорился со мной, если говорил, то объяснил ли причину из–за чего, если объяснил, напишите Ах, как много я написала. Жду ответа в два раза больше. Пожалуйста, не пишите ничего философского, а то у меня голова разболится Ведь Вам, вероятно, Мотя говорил, что мне запрещен всякий труд. Другими словами, полный отдых, книг в руки не брать. И малокровие от усиленных занятий. Не знаю, как 2–го пойду в гимназию. Слабость отчаянная.

Отвечайте на всё.

Прежде всего, я не понимаю, для чего эта книжка должна быть Вашей. Не все ли равно, моя ли она или Ваша?

Ответа от Вас я никакого не жду, а хочу только читать Ваши слова, написанные Вашей беленькой, пухленькой ручкой. Ведь я же Вас не вижу теперь. Сначала я не ходил в класс (дня два, затем праздники, а потом Вы заболели, да кроме того, по средам и пятницам у меня греческий яз. в гимназии от 8 до 9 часов), так что я иду в гимназию тогда, когда Ваша головка еше покоится на мягкой подушке и когда Ваша ручка еще не натянула чулка на ножки. Итак я Вас не вижу. Естественно, [Приписка О. Позднеевой: Почему естественно.][115]что мне хочется увидеть Вас хоть в письмах, или как я выразился, «ответах».

Что же касается Вашего вопроса, какому из моих писем верить, то я на это скажу следующее. — Вторым письмом я хотел завести с Вами научную переписку. Это не удалось. Тогда я подумал, можно с Вами переписываться и по др. вопросам Много тем… Понятно, что нужно теперь признавать первое письмо Да, Олечка. Первое, Олечка!

[Приписка О. Позднеевой: Не терплю сожаления].

Оль–Оль!

Бедняжечка! Вы заболели? Ну, выздоравливайте же.

Право, скверно мне теперь. [Приписка О. Позднеевой: Да ну? Не все ли равно ?]

А скажите… Да впрочем! Нет. «Как хороши, как свежи были розы».

«Нравится? по вкусу?»

Эго Вы?

А?

[Вся страница перечеркнута. Приписка О. Позднеевой: Это Мо–тя тут нагадил. Не я. Он постоянно пачкает.]

«Будете ли Вы учиться танцам и пойдете ли на бал?» [Приписка О. Позднеевой: Кто не учится танцам, тот важничает. Подумаешь, какой Вы важный, Алеша!!!!!!!]

Слушайте, это что за вопрос? За кого Вы меня считаете? Неужели думаете, что я способен увлекаться пустыми?…

Нет, я не для балов и не для танцев, а для служения науке, для поклонения прекрасному.

Право, Алеша, я Ваших писем не понимаю.

Прочтите еше раз свое писание, обратите внимание на поправки и впредь не повторяйте того. И потом, неужели же я спрашивала Вас «пойдете ли на бал», то думала о Вас, что Вы идете только танцовать и в этом роде. Да и мне теперьттпы совершенно запрещены, но однако пойду на бал, да и неужели Вы настолько презираете всё, кроме науки. Мне очень интересно узнать Ваш характер. Неужели же он весь начинен одними книжками? Неужели Вы никогда не смеетесь. «Смеяться право не грешно, над тем, что кажется смешно»[116]. А из Ваших писем выходит заключение, что Вы поглощены одной наукой, и кроме нее для Вас ничего не существует. Странно… Да, Вы еще не отвечаете на некоторые вопросы, я их подчеркнула двумя чертами. Ой, голова трещит отчаянно. Как мне надоело сидеть дома!!!!!!!!!!!

Да, еше вот что, не можете ли Вы достать два вальса, конечно, если это для Вас не составит большого труда. «На сопках Манчжурии» и «Невольные слезы». Если не трудно, то, пожалуйста, а если трудно, то не старайтесь. Часто ли видите мою подругу, блондинку? Господи! Зачем… Согласитесь, в начале книги, если… то согласитесь, конечно. Да?

Будете ли у всенощной? У обедни будете. Да Вам далеко. После обедни урок.

Посмотрите, на последней стр. Похоже? Да? «Как хороши, как свежи были розы…» Пишите в три раза больше. Ох!Как мне тяжело! Если бы Вы только знали, Алеша!

и вечером

«Почему естественно?» (стр. 5).

«Не все ли равно?» (стр. 6).

Неужели Вы не знаете, как я отвечаю на эти вопросы? Странно. Я не могу в этой книжке выражаться так, как хотел бы… Я уверен, что Вы все знаете.

Не понимаю, что мне делать на балу. Ходить, разговаривать? Так это можно делать и дома. Не понимаю, ну что Вы найдете хорошего на балу, Оля? Вы очень жестоки, называя меня «начиненным одними книжками»: ведь я начинен не только ими, но и другим… Чем? Это Вы узнаете впоследствии. Вальсы, которые Вы просили, принесу в понедельник или во вторник. Для фортепиано? Вы играете, Олечка? Она играет! О какой «блондинке» Вы говорите? Я никакой блондинки, Вашей подруги, не знаю. Мало ли ходит по городу? Есть одна, которая мне нравится и которую — увы! — не вижу уже больше недели…[117]

О Вашей будто бы ссоре с Матвеем последний мне почти ничего не говорил. И о причине ее я ничего не знаю. Да это мне и не нужно знать.

Простите, что я спешу писать и пишу плохо. Некогда. Ждем попечителя. Сейчас будет письменная по тригонометрии и пр. и пр., некогда. Написал бы не втрое, а вдесятеро больше, но некогда. Простите, Оль–Оль! «Вечером» (стр. 9). Т. е. объясните. Только вечером я не хожу никогда. Хожу иногда, раз или два раза в неделю, в театр, на концерты, на лекции професс<оров> в читальню и больше никуда. Ходить на Московскую и гулять с девочками, да еще скверными — не в моих правилах. Да! Вы научились подписываться так, как я… И хорошо подписываетесь. Ах! Я вас…. Так? Поскорей выздоравливайте. Это очень важно для меня. К обедне не знаю, приду или нет, а на греческий, который будет после обедни, приду непременно. Так что Вас, наверно, увижу. А после греческого домой поскорей, переодеться, закусить и в театр, к 12 '/г часам на «Без вины виноватые». Да еше нужно зайти в фотографию пересняться, а то в первый раз сняли плохо. Видите, как я занят.

Ну, писать больше некогда. Прощайте, миленькая Оль–Оль, до завтра.

Вот Вы написали мало, да все больше чушь. «Писать некогда, писать некогда». Ведь Вы верно знаете, что мне это неприятно. Если Вы не можете найти время написать в этой книжке, то, конечно, Вы не (подставьте слово.) Да? Если, как Вы написали…

Прочтите, что там написано. То, если Вам не стоит большого труда, выразили бы это не в этой книге, а на почтоіюй бумаге, чтобы я знала по крайней мере в чем дело, а не предполагала и должна была бы верить разным гадалкам. Почему Вы не обратили внимание на мои слова, теперь подчеркнутые на стр. 3. Обратите Ваше внимание. Почему это мое выздоровление важно для Вас. Не понимаю. Но я, кажется, и в понедельник доставлю Вам великую радость!!!!

Отгадайте сами, не перевертывайте… В класс не пойду. Ах, Алеша! Еаіи бы Вы только знали…???

Да, новость, вот ведь интересно, когда я читаю Ваши слова, у меня начинают гореть щеки и глаза! Почему? Не понимаю. Ведь и я иногда бываю на Московской, значит, и я… Спасибо, Алеша. Не ожидала от Вас. Пишите больше. Ах, Алеша, как тяжело.

P. S. Напишите все… Только правду!

Вы не поняли моего слова вечером. Я написала, т. е. приписала это восклицание вечером, а остальное писала днем. Только и всего. Прости–те, что плохо. Я тоже спешу на Московскую, только за покупками, а потом в церковь. Право, мне тоже некогда. А ведь правда, я только сегодня это заметила. У Моги красивые глаза. Напишите больше 10–ти листов. И передайте с Мотей.

Алеша! Что мешает Вам зайти к Моте? Так много бывает у нас гимназистов, а Вы… Ох, Алеша, Алеша!!! Пишу в шубе, петому неудобно. Прочитайте еще раз прошлое и свое прошлое. До свидания.

Неправда! Вы должны зайти к Моте. Эго Ваша обязанность. Алеша! Господи, зачем, зачем… Да, Алексей Федорович, т. е. Алеша.

Но, пожалуйста, не воображайте много, хотя… Ведь Вы выше всего этого?.. Да… Только Алеша.

бумаги, а не самое содержание письма? Вам, значит, хочется читать, а что читать, для Вас все равно? Тогда лучше взять какую–нибудь толстую книгу и читать, пока не одуреешь. Я буду Вам писать столько, сколько потребуется, а сочинять лишнее мне, во–первых, скучно, во–вторых, некогда, а в–третьих, я тогда нарушу данную Вам заповедь (на 3 стр.) «Только правду!»

Итак, я буду писать, что чувствую. — Сейчас я только что пришел с театра. Мне более или мепее свободно, и вот я сажусь за письмо. Простите, Оль–Оль, что в классе я писал Вам небрежно и фязно, да при том еше и мало Простите1Ну что можно написать в классе? На переменах все равно не дадут: подойдет то один, то другой, начнет расспрашивать, что да кому пишешь — какое тут писанье! А на уроках надо преподавателей слушать, чтобы не иметь неприятностей — вот и судите теперь меня! Уж вот дома, так я буду писать, сколько душе моей угодно. — Пожалуйста, переверните назад листика 2 в этой книге. На 12 стр. прочтите начало. «Ведь Вы, верно, знаете, что мне это неприятно». Оля! Неужели? Вам неприятно? Значит… Да разве я достоин той чести, чтобы мои письма доставляли приятность такой особе, как Вы? Ну, тогда я поздравляю себя. Счастливый ты человек, Алексей! Ей–право, счастливый! Ты только, Алексей, подумай!.. Но продолжим начатое. Посмотрите на ту же, 12–ю страницу. «Если Вы не можете найти время написать в этой книжке, то, конечно, вы не…» И предлагаете докончить эту фразу. [Приписка О. Позднеевой: Исполняйте, что написано.] Дорогая. Сколько бы не было занятий, какие бы труды не предстояли, я всегда найду время, чтобы написать Вам письмо, потому что это Вы, а не кто–либо другой. Ну а что мне написать взамен поставленного Вами многоточия? «То конечно вы не…», «Вы не…» Ой, боюсь. «Вы не…» Оля! Право, боюсь. Я знаю, что написать, не думайте, что я не знаю, но… нет, нельзя. — Что бы Вы там не говорили, а назвать эту книжку Вашей я не могу до тех пор, пока не узнаю, для чего она Вам понадобилась. Мне она дорога. И дорога потому, что в ней Ваши слова, потому что по ней двигалась с карандашом ручка моей Оль–Оль. Скажите, Вам она для чего? Уж, наверно, не для того, для чего она нужна мне. — «Не терплю сожаления». Эго что значит, Оля? Вы не желаете, чтобы я беспокоил Вас своим пожеланием видеть Вас больной? Но ведь это же Я, понимаете — Я, а не кто–либо другой. Вы горды или нет — что я? — вы хотите казаться гордой, а между тем Ваше личико и Ваши слова говорят положительно против Вашей гордости. Конечно, на Вашем месте каждая может гордиться, но Вы… о! Вы, я убежден, настолько будете благородны, что не допустите себя до той, в сущности низости, которая носит у нас название гордости. Вы, я думаю, выше того.

Объясните, пожалуйста, Ваше восклицание в начале 7 стр.: «Подумаешь, какой…» и т. д.

Дальше. (Я следую Вашему указанию — прочесть свое и Ваше «писания» и ответить на предложенные Вами вопросы). Смотрите на 7 стр. подчеркнутое. «Мне очень интересно…» Ну что же? Если это действительно для Вас интересно, то узнавайте. Только интересного, как мне думается, найдете мало. Прежде всего пред Вами предстанет философия, а затем астрономия, физика и психология. Это со стороны ума. Со стороны сердца — найдете неискоренимое желание избавиться от пут материи, и жить той идеальной жизнью, в которой царствует только любовь, это самое благородное чувство, любовь чистая и безоблачная, как весенний день. Там, в мире фантастических, возвышенных образов, сотканных из мягких, живительных лучей любви, там мое отечество. Туда стремлюсь я, туда возвожу очи, во имя этого–то я и работаю, и тружусь, и учусь до изнеможения. Верю, что там… Простите, Оль–Оль! Вы говорили, чтобы я Вам не писал ничего философского, а я вот забылся и начал было повесть своего сердца. Итак, я не могу продолжать дальше говорить то, о чем начал. Ведь Вы же не любите «философского». Узнавайте сами, как хотите, мой характер. О себе я ничего не могу говорить. Со стороны, пожалуй, лучше видно, у кого какой характер.

Стр. 8–я. «Смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно». Да. Это правда. Но и Гоголь смеялся. А какой это был смех? Помните? — «Смех, видимый миру сквозь невидимые миру слезы»[118]. А такой смех — не дай Бог. Уж тогда лучше не смеяться. Но Вы почему думаете, что я не смеюсь. Вот еще открытие! Я не смеюсь! Да как же это так. Или, бьггь может, Вы хотите сказать, что я не смеюсь при встрече с Вами? Вот действительно пассаж! Смеяться в лицо прохожему! Да вы бы сочли меня нахалом, и больше ничего. Вам бы правда что нужно было бы, если не смеяться, то хоть улыбнуться при встрече. А то подумаешь, какая грозная идет. Так строго смотрит, что не чаешь, как бы с глаз долой исчезнуть. Но это было, а что будет — еще неизвестно, бьггь может, и улыбнетесь? А? Оля? Да? Конечно! [Приписка О. Позднеевой: Неужели Вам нравится Оль–Оль?

11 стр. Это что за приписка на пятой строчке? На каком основании? Я хотел написать там совершенно противоположное, и даже больше того. [ Что?

А что написано на 12 странице. Боже мой! Какие–то гадалки! Неужели вы верите этим — черт побери! — гадалкам. Вот уж не понимаю. Просвещенный человек и… «гадалки». А что все–таки говорят Ваши гадалки?

А когда Вы выздоровеете? Эго важно для меня. Т. е. не очень важно, сегодня или завтра, а важно вообще, ну. . понимаете меня? ну вы просто, вы .. просто… нужны мне. Да, нужны. Когда? Узнаете потом…

Таких шугок, как шутка в конце 12 страницы, советую Вам не допускать. К чему они? [Почему?Алешенька.} Далее. 12 стр. «Если бы вы только знали…» Не можете ли сказать что? Л? Пожалуйста, напишите. Вас скорей можно обвинить η неопределенности выражений, чем меня. Ишь вот: «если бы только знали». А что? [Ну не злитесь.]

Стр 14. Если у вас только при чтении моих писем уже горят щеки, то что будет, если я заяштюсь к вам па квартиру? А? И что будет со мной? Ну–ка подумайте. Если хорошенько подумаете, то не будете приглашать…

Вернитесь к 13 странице. По поводу слова «вечером». Я называю «скверными» тех mademoiselles, которые в ущерб своим занятиям шляются с разными господами, многими гимназистами даже, по разным садам и Московским, которые плохо учатся, плохо ведут себя, которые совершают поступки, непозволительные не только для девицы, но и для каждого человека, которые глупы, тупы, неразвиты Л Вы? Вы редко ходите на Московскую. А если и ходите, то по делам. Вам предписано доктором гулять — это тоже необходимость, и гулять Вы должны. Вы учитесь, если не аглично, то достаточно хорошо. Вы прекрасно ведете себя. Следовательно, Вы не из тех. . Итак, чего же Вы, после этого, «не ожидали от меня» (см. стр. 13) и за что меня благодарите?

Я, Оль–Оль, ценю Вас и Ваше поведение и потому–то… [Ну что потому?]

Простите, что плохо понял Ваше слово: «вечером».

Почему не были вчера у обедни? Я вас что–то не видал.

Да, у Моти красивые глаза, но им не сравниться с Вашими. Сходство есть все–таки. Когда Мотя подымет брови, — я любуюсь [вот этогоI и думаю, что подле меня сидит моя миленькая Оль–Оль.

Однако я записался. Без малого 10 стр. написал. [Как я много написала. Завтра разочаруетесь во мне совершенно.] Значит, много чувствую. […Но напишите же, о чем Вас просили.] Знаете что? Вы заметили, что в продолжение этого письма я несколько раз написал слово «вы» с маленькой буквы Если вы меня называете не Алексеем Федоровичем и не господином Л., а Алешей, а я вас не Ольгой Вла–дим<ировной>, а Олей и даже Олечкой. И как мне очень нравится, — Оль–Оль, то к чему эта условная вежливость — писать «Вы» с большой буквой. К чему? Пишите попроще, как я Вам. Не стесняйтесь. Матвей не читает наших записок. Ваш А Л.

12 стр Почему не повторять? Разве Вам неприятно?

Спешу ответить Вам в ту же минуту, т. е. в тот же час. Смотрите на 14 стр.

Да, Алеша, я Вас не понимаю. Я Вас просила написать письмо на десяти листах почтовой бумаги, а Вы написали гораздо меньше и притом в этой книжке. Алеша! Книжка моя. Ну, ради Бога! Ну, я Вас даже прошу, чтобы она была моя. Если она Вам дорога только потому, что (стр. 17). То не довольно ли с Вас «Как хороши, как свежи были розы…» Согласитесь со мной, А…….. а. Догадайтесь, как я Вас назвала. Да, ведь Вы, вероятно, равнодушны к моим письмам, а я.. [Приписка А. Лосева Что же?\ Ну, да это всегда так бывает. Да ведь я же Вас просила написать письмо. Настоящее письмо, да не загадками.

Вот ведь Вы не хотите согласиться со мной ни в чем. Ведь эта книжка моя. Ну, Алеша! Бросимте этот глупый спор, если Вы хоть капельку στεργω[119], то, конечно, согласитесь. Да. Я сейчас только пришла с Московской. Ой, какая там мерзость. Мы с мамой попали как раз в колонну и никак не могли выбраться из нее. Да и интересного ничего абсолютно нет. Все такие скучающие физиономии, что прямо так и хочется спросить, собственно говоря: «Зачем они пришли сюда». А ну ее, эту Московскую. Поговоримте о чем–нибудь более интересном. Право, как меня удивило Ваше восклицание (на стр. 21). Вы снова не поняли меня, прочитайте снова мои слова и Вы, вероятно, поймете настоящий смысл этой фразы. Прошу Вас выражаться пояснее и снова обратить внимание на мои поправки. Почему для Вас важно мое выздоровление. Напишите, где хотите, то выражение без многоточия. Неужели же Вы не понимаете, почему я Вас прошу написать письмо, а не в этой книге. Там бы Вы не ставили многоточия. Да? Алексей, согласитесь со мной… Какое у меня сейчас настроение, прямо ужас, мне страшно, хочется плакать и немудрено, что через час я буду с красными глазами. Да, Алешенька, ведь это прямо мука. Нет. Я Вас все–таки проіиу зайти к Моте только в тот час, когда я буду дома. Разве, Алеша, у Вас горят щеки, когда Вы читаете мой ответ? Почему Вы так избегаете нашего дома? Ну, скажите, что может случиться с нами… Право, ничего. Только покраснеем, опустим глаза, ну а потом… Будем знакомы. Конечно, Вы угадали, во мне нет ни капли той дурацкой гордости, которую я сама так ненавижу, но мое оправдание, во–первых, у меня такая привычка, да и с какой стати мне гордиться. Чем? Что я не похожа на всех этих «скверных». Да я даже представить себе не могу их удовольствия шляться на Московской. Да. Я не поняла, чем я могу гордиться? Объясните. Почему это на моем месте. Я Вас окончательно не понимаю. Вот Вам на память так, мазня, но не обижайтесь за нее. Эго я ведь всего 10 минут рисовала. Но мне прямо–таки стыдно давать Вам такой рисунок, но ведь это нарисовала я в этой книжке, отвечая Вам, думая о Вас. Вот история: сейчас, когда отвечаю Вам, у меня горит опять лиир. Неужели же и с Вами происходит то же самое. Хотела кончить этот рисунок наобум. Я его где–то выбрала, да как–то сразу все забылось и никакого следа не осталось от настроения нарисовать Знаете, для чего я нарисовала этот рисунок? Чтобы Вы отдали мне эту книгу. Ведь я знаю, Вы очень добрый, Алеша. Почему Вы подумали, что я верю гадалкам, это не только глупо, но даже смешно. Правда, бывает в ее словах много правды, но эту правду она может сказать всякому и всем она будет верна Мне она сказала много, между прочим, что я страшно счастливая, что мне говорят все, и еше сказала… Из–за чего я немного повздорила с Мотей Словом, ведь Вам вовсе не интересно знать, почему я поссорилась с Мотей. [Приписка А. Лосева. Ведь это черт его знает, что такое, говорите же] Вы пишете так мелко, что я еле–еле разобрала через увеличительное стекло, но одного слова не поняла па 23 стр внизу. 3 стр. от конца. [Приписка А Лосева. Какого?\ Да я говорила так вообще, что Вы не смеетесь, т. е. по Вашим философским разговорам, да и по Мотаным рассказам. Право, Алеша, приходите к нам, а мне все–таки интересно узнать неопределеннее Ваш характер. Да. Еще один вопрос «Любите ли Вы музыку?» Конечно, не поймите в смысле вальсов и пр. легких вещиц, а серьезную? Да еше и только не η нашем оркестре. Я предпочитаю слушать хорошее исполнение на рояли, чем плохое в оркестре. А Шура играет дивно, особенно последнее время. У него вырабатывается мягкость, что сильно красит его игру. Пожалуйста, посмотрите на стр. 17 и сейчас же пишите ответ, и домой книжки не берите, а то мне надо будет долго ждать Вашего ответа. Вот ведь Вы знаете, Алеша, у меня нет ни одной подруги, все по Вашему выражению «скверные», а вот если бы Вы знали одну мою подругу в Асхабаде, то обязательно влюбились бы в нее. Вот прелесть… что–то долго от нее писем нет. Если бы еще от Вас не было, то хоть вешайся. Ах! какие я стала глупости писать. Вероятно, спать пора, да уже без четверти десять, время принимать железо, а ровно в 10 час. в постель. Вот–то ведь мука, тут хочется еще написать кое–что, да время спать. Ну, всех благ небесных и земных и желаю Вам во сне увидеть свою пассию. Ну, спокойной ночи, Алешенька. Мерси за любезности. Скоро выучу. В. О.

3 ноября 1909 года

Прежде всего, Оль–Оль, извиняюсь за то, что взял домой эту книжку. Право, в классе не напишешь: при столь важном деле, как письмо к вам, нужно быть настолько внимательным, нужно перечувствовать все, что напишешь. Вы не сердитесь, право же, нельзя как следует написать в классе. Оно–то можно, да вы же скажете, что это «чушь», как сказали на 11 странице внизу. А «чушь» — то я и не желаю вам писать. Прежде чем задавать новые вопросы и повторять старые, вы должны бы были ответить на мои вопросы. До сих пор я никак не могу понять, для чего вам эта книжка. Трудные задачи по математике я решаю, а этого вопроса, хоть убей, не решу. Помогите же, наконец, Оля. Ведь раз она вам нужна, так нужна для чего–нибудь, а не просто так, чтобы закинуть. Ответьте на это, Оль–Оль. [Приписка О. Позд–неевой: Алеша! Ответьте Вы на стр.] Осталось так же необъяснен–ным Ваше восклицание в начале 7 стр.

Исполняя ваше желание, я вырвал листок с вашим рисунком себе на память. Но я также вырвал и самый первый лист, где подписана моя фамилия, а сверху нее: «О. Позднеевой». Так? Дело в том, что нежелательно, как бы не узнали другие о нашей переписке. Открыв книжку и прочитав мою фамилию, сразу поймет всякий, кто и для чего пишет в этой книжке. Напр., посмотрите самое начало 21 стр. «Неужели Вам нравится Оль–Оль?» Это будто бы не ваша рука. Вашу руку я знаю теперь лучше, чем свою. Скажите, это не вы ведь написали? А если не вы, то след, о нашей переписке узнали… Мне–το, разумеется, бояться особенно нечего, ибо я у вас не бываю, пу а вы можете натолкнуться на неприятность.

Оля! Оставьте ваши выражения: «Ах, если бы вы знали»… и пр. Ведь эти выражения ничего не говорят, а читая их, прямо–таки страдаешь. «Если бы вы знали…» Ну, а что именно? Выражайтесь яснее. Я прибегаю к многоточию только в крайн<ем> случае, а вы постоянно. Впрочем, может и туг была крайность?.. А?

На 11 стр. я хотел написать… Фу! Вот опять начал. Хотел было избежать этого ответа, но написал прямо невольно. На 11 стр. я хотел написать не то, что вы приписали, a… Je vous… Нет! и на французском нельзя сказать. Ich lie… Нет, и на немецком то же. Скажу, впрочем, что следующая здесь буква — Ь. Вот разве на греческом? Это можно, стерго στεργω [приписано рядом карандашом О. Позднеевой στεργω].

Только пожалуйста не спрашивайте, что значит это слово у вашего брата, который знает греческ<ий> яз<ык>. Иначе Вам будет неловко… Теперь, наконец, вы выздоровели. И сегодня, кажется, даже в класс пошли? А я вас не встречаъ Как же это так? Или Вы шли по другой дороге? Так нет, дорога будто одна… Ну, завтра уж наверно вас встречу. Вот, если бы я мог увидеть ваше личико, когда вы произносите слово: «Ах!», написанное сверху на 22 стр. Увижу несомненно, но… нескоро, вероятно…

Стр. 23, восемнадцатая строчка сверху «и потому–то…»

Стр. 24, сверху. «Завтра» и пр. Что это? Что вы мне готовите? Так нет же. Никогда! Никогда, ни завтра, ни через месяц, ни через десять лет. Да! А вы думали что? Стоило бы начинать всю эту переписку, если бы после каких–нибудь двух–трех писем все покончить? Нет, голубушка! Не думайте.

Опять Вы с своими девятью листами почтовой бумаги. Ну что Вам так понравилась бумага? Что в ней необыкновенного? Хотите, так я вам принесу хоть целую пачку. Писать же на ней все равно что и здесь. Да что, скажите откровенно, Вы так требуете, чтобы я писал на почтовой бумаге? Быть может, Вам нравится бумага, на какой я пишу? Или Вам нравится мой слог, мои слова? В таком случае уж тогда читайте мои сочинения — там найдете, хороший ли мой слог, или плохой, а на простых письмах, как бы они велики не были, много не узнаешь. Пишу я Вам, сколько могу; чего же еще от меня требовать. Вы, конечно, можете заставить меня исписать хоть целую стопу бумаги, да какой выйдет из этого толк? Вот если бы вы написали, тогда другое дело. Ведь у вас целых два моих письма. Да еще, может бьггь, читали мои письма к Моте, которые я писал ему летом, страниц по 15—20 каждое. А у меня от вас еще нет никакого письма, кроме крохотной бумажонки, где написано только —«Для чего вам моя карточка. Не понимаю». В самом деле, напишите мне что–нибудь, быть может и я надумаю тогда написать…

По вашему выражению, я здесь пишу загадками. Будьте любезны написать, чего вы собственно не понимаете. Стр. 25 (см. подчеркнутое мною слово «капельку»). Да не «капельку», голубушка Оль–Оль, а, право, серьезно.

Да! Виноват! Я и забыл. Оказывается, вы объясняете, почему я должен писать на почтовой бумаге, а не здесь. Вы думаете, что там бы я не употреблял многоточия? О, нет! Все равно, что здесь и что там. Таких писем, какие я пишу вам, я еще никому не писал, потому что не встречал таких людей, как Вы. Поэтому–то я и не привык выражаться свободно.

Ведь это не научное рассуждение. В сочинении, действительно, я как дома. Ну а в таких письмах… Быть может, Вам интересно будет знать, почему вы такой человек, что подобных Вам я не встречал. Так слушайте.

Во 1–х. У Вас глазки бархатной глубины.

Во 2–х. Вы хорошо воспитаны.

В 3–х. Вы хорошо учитесь.

В 4–х. Вы не шляетесь по Московской без дела.

В 5–х. Вы веселая, приятная. [Зачеркнуты слова.] Не употребляйте этого слова.

В 6–х. Вы краснеете при чтении моих писем, т. е. вы скромная.

В 7–х…

[Приписка О. Позднеевой: Ну право, в моем характере нет ни одной хорошей черты. Знаете ли, ведь есть же гимназистки, у которых глаза гораздо бархатистей и глубже.

Но зачем я буду все перечислять. Вам и так уж наверно известно оно… [Приписка О. Позднеевой: Что это?\ Вы любите вашу «подругу из Асхабада». По вашим словам и… я бы, да еще «непременно» влюбился в нее. След<овательно> и вы, и я любим одно, стремимся к одному? Отлично. Я счастлив. Это нам будет необходимо… Я вас не упущу из виду… Неужели Вы ложитесь в 10 час.? Вот–то добро. А я сижу до 12–ти, а иногда даже дольше. Почти всегда засыпаю в час. Работы, Оль–Оль, работы… Один Бог знает, сколько работы. У меня на столе сейчас лежит, по крайней мере, до 200 книг и брошюр, не считая нескольких дестей исписанной бумаги. Все сочинения, рефераты, заметки, выписки из книг. Сейчас у меня, напр., два сочинения, которые нужно написать. (Я уже не говорю о соч<инениях> по русск<ому> яз<ыку>). Одно сочинение такое: «Жан–Жак Руссо и его диссертация: о влиянии наук на нравы»[120]. Другое: «Психические различия человека и животных». Работы, в общем, столько, что, сидя ежедневно от 4 часов дня до часу ночи, я не успеваю сделать всего, что хотел. В работе, Оль–Оль, вся цель жизни. Работать над самим собой, учиться и учить. Вот мой идеал. Если к этому прибавите еще и следующее изречение, то Вы, надеюсь, поймете меня. «Если ты молишься, если ты любишь, если ты страдаешь, то ты человек». [Приписка О. Позднеевой: Верно! Сочувствую. Ах как мне нравится это изречение, как я его глубоко понимаю…]

А я хочу быть именно человеком.

Простите, Оль–Оль. Я утруждаю вашу головку? Но подождите. Через год–два, рано или поздно, Вы уже не будете скучать, читая философскую речь. Вы узнаете тогда, что я прав. И тогда–то…

А. Л.

Да Вот уже середина. Меня интересует, что по окончании этой книги Неужели появится другая и т. д. Тогда нужно шкаф особый для них завести. Ответьте на все вопросы. И книгу не смейте домой брать, а то я вчера не выдержала, перерыла у Моги на столе все. Да еще и на вопрос «где?» такую ругню пришлось выслушать отчаянную от него.

Напишите, Вы не поссорились с Мотей? Да, на каком основании Вы пишете мне в таком строгом тоне, на (стр. 31). Ведь я же отвечаю Вам, Алеша. Ну, чего Вы от меня еще хотите? Посмотрите, и я умею писать по–гречески. Так как у нас одинаковые стремления (стр. 37), то и отвечаю Вам тем же на στεργω. Да! Вот и все. Ой, как страшно! Ну, Алеша, мне стыдно. Я покраснела. Вы не обращайте внимания. Пишу первый раз так. Ей Богу, Алеша, от чистого сердца. Вы ведь тоже не отвечаете на вопросы, на стр. 25 обратите внимание, в конце по–гречески. Прочитайте до конца эту фразу. Я бы вас просила не задавать мне этот вопрос. Поступите по–моему, отдайте ее мне. Если бы Вы только знали, Алеша, как мне нехорошо сегодня было. Право, не понимаю, не узнаю себя. Почему–то у меня к вам большое доверие. Не знаю почему, но пишу и буду так продолжать. Поведаю Вам сегодняшнее горе. Я пошла на Московскую (конечно с горничною) и встретила классную даму. Да, новость·, иду по Московской, да еще сидят знакомые, только поздоровались, идет классная дама. Я здороваюсь, вдруг слышу голос «Позднеева, на каком основании вы в зимнем, еще не было распоряжения его одевать?» Ведь она знает, что я была больна, а остановила, ведь могли подумать, что мне замечание за что–нибудь плохое делают Да, так неприятно. Знаете ли, меня за последнее время каждый пустяк волнует. Да, дошла до знакомых, а там так стало обидно, что ни за что выругали, и потеряла сознание, пролежала целый час. Ради Бога простите, может быть, за излишнюю откровенность, но, право, от вас скоро не будет ни одной тайны. Ох! Только прошу вас не <. .>[121]злоупотребляйте этим! Может быть вам неинтересно слушать про меня, так напишите. Но право, когда без подруг, то хочется с кем–нибудь поделиться горем или радостью Право, Алеша, я бы Вас назвала по–гречески, да боюсь, что Вы не поймете моего письма, ведь я с книги. Знаете ли вы, кем я Вас считаю φιλοσ7. Разберете ли, не знаю. Восклицание на 21 стр. писала Оль–Оль Никто о нашей переписке не знает, и ведь Мотя очень честен, чтобы прочитать чужие письма. Вот ведь беда, из Асхабада что–то долго нет писем. Эго меня сильно беспокоит, последние четыре письма мои, а от нее ни слова. Что это такое? То по три в день от нее, а то ни от кого. Как меня беспокоит ваше усиленное занятие. Вот я занималась до двух и часу, получилось малокровие, как бы и с вами чего не случилось. Ну, пока, всего наилучшего. Да прочитайте еще мое предыдущее повнимательнее. Знаете ли, я записалась до половины одиннадцатого, а ведь мне полчаса назад надо было ложиться. А все из–за Вас. Ну, поехала опять с большой буквы, не привыкла. Ну теперь Вы видите, как бы я ни была нездорова, что бы мне ни предстояло, я всегда найду время ответить вам. Ах, Алеша! Если бы Вы знали, какая у меня дивная мама, вот кого я прямо боготворю, хотя и папа меня тоже страшно любит, но к маме я отношусь с большей откровенностью. Вот бы мне, опять свожу разговор на это, хотелось бы, чтобы вы пришли к нам. Знаете ли, у нее все лучшие черты человека. Ах, вот человек — ангел, доброта, кротость, сострадание, ну вот, как мне кажется, совершенная противоположность мне. А во мне ничего хорошего нет. Ах, как бы мне хотелось иметь столько кротости и терпения, как у мамы Ну право, приходите, она такая милая, добрая, что прямо ни с кем не сравнится. А у меня никаких качеств нет. Вот, если начну писать о маме, так буду писать и до часу. Но если бы вы только знали, как я ее люблю, то поняли бы меня сейчас же. Прошу вас, не берите домой книжку, а то я прямо с ума сойду ждать ответа больше дня. Ведь вы, верно, помните ваше восклицание на 17 стр,, так исполняйте же его. Почему Вы не кончаете ваших начатых выражений? Заметьте, я написала почти три листа без многоточия. Постарайтесь и вы писать так же. Вот наконец как гора с плеч Вы знаете, я иду завтра на уроки, не зная ни одного из них, по всем отказывать<ся>. Ай! Ведь я сегодня первый раз отказывалась, вот стыдно. Да и притом после часового обморока доктор сказал, заниматься уроками нельзя ни в каком случае. Ответьте на вопросы на стр. 27, 29, 30, 37. Словом, прочтите до конца. Бьет одиннадцать. Спокойной ночи. До свидания. Не берите книгу.

Что это! Что вижу? Какие слова читаю? φίλοσ?

Неужели? От вас? Спасибо! Спасибо, дорогая. Я не думал, что вы будете так откровенны…… ! Я в первый раз слышу это слово от равных себе… Но как вы узнали это слово. Разве вы знаете греческий яз<ык>? И στεργω поняли? И отвечаете тоже στεργω. Боже мой! Неужели это я? Неужели это мне говорит Оль–Оль? Какое счастье! Мы оба нетронутые. Ни вы, ни я еще не знали этого στεργω, ни вы, ни я не привыкли к этому. И вдруг теперь сошлись два сердца, совершенно нетронутых, совершенно ничего не испытавшие… Спасибо!

А теперь позвольте перейти к предыдущим письмам. На стр. 7 вы говорите, что кто не танцует, тот важничает. Разве, Оль–Оль, этим можно важничать? Раз мне некогда, раз это пустое занятие, так и <не> буду учиться танцевать. Для чего в самом деле? За те несколько часов в неделю, которые нужно употребить на танцы, можно прочесть книгу в 200 страниц. Так что же лучше? Прочесть книгу и стать умным или учиться танцам и глупеть. Решайте сами. На вопрос, поставленный в начале 21 страницы отвечаю: «Так, как никто и никогда».

Конец 21 страницы «Почему?» Потому что эти шутки пугают. Волнуешься, когда узнаешь, что радость, а перевертываешь лист и — разочарование, что это упоминание о счастье оказывается насмешкой. 23 страница (средина). Ну что, потому? Потому что я пишу Вам, потому что я уважаю вас.

Конец 28 страницы. А вы верите гадалке, которая сказала, что вы счастливы… [Приписка О. Позднеевой: Как Вы думаете? Счастлива?\

На 23 странице в конце вы не поняли одного слова. — Это слово: любуюсь. А дальше все понятно?

Музыка. О, я жажду услышать хорошее исполнение на каком–ли–бо инструменте. Мне особенно нравится оркестр, симфонии, Штраус, Бах, Бетховен… Да, я безумно люблю музыку. И если не слышу ее часто, то скучаю по ней.

Стр. 37. Вопрос наверху. Да, встречал. Встречал много, но все не то, как ни говорите.

Что–то тянет, что–то заставляет к вам писать. Вот это же «что–то» и отсутствует у других… 38 стр. (вверху). Почему вы так уверены, что в вашем характере «нет ни одной хорошей черты»? Я совершенно противоположного мнения. Да!

У нас хорошая мамаша. Тем лучше. Это нам необходимо…

[Приписка О. Позднеевой: Сколько я писем получала, все рву, а на Ваши отвечаю Странно самой. ]

Напрасно вы думаете, что мне неинтересно читать вашу «откровенность». Я очень рад, что вы так близки ко мне, что не стесняетесь писать даже о своих тайнах. Этого и нужно Иначе было бы плохо. Во всяком случае, было бы плохо мне.

С чего это вы взяли, что я равнодушен к вашим письмам? Разве это видно из моих слов? Тогда извините. Я, конечно, не буду рисоваться, говоря, что я неравнодушен к вашим письмам. Но… Олечка! Ведь вы же знаете, что я Вас обожаю, [Приписка О. Позднеевой: Только! Да еще мелко 1 как же я могу оставаться холодным к вашим словам. Простите. Писать больше некогда Сами же не велите брать книжки домой.

Да, еще одно. Не беспокойтесь за мои занятия. Помните, что жить значит — развиваться, трудиться, любить. Я думаю, что все эти пункты у меня есть…

Ах, как много.

Но все–таки Вы отвечаете не на все вопросы. На самый главный вы не хотите ответить. Буду выражаться яснее. Да придете ли вы наконец к нам? Право, вы бы послушали дивную музыку Если это правда, что Вы безумно любите музыку, то, это не подлежит сомнению, пришли бы к нам. Ах, как дивно играет мой старший брат. Ну право, Алеша, приходите. Да. Еще новость. Я иду в первый раз в театр. Конечно, в этом году. Днем на «Трильби». Интересно пойдете ли Вы? Тогда мне хотелось бы, чтобы Вы сидели около меня, то есть вблизи Я пойду, вероятно, в 6—7—8 ряд. Места верно будут. Зга пьеса идет в то воскресенье. Извещаю заранее, чтобы для Вас (если у Вас такое же желание, как у меня (подчеркнутое), то можно заранее взять место, сговорившись, то есть около. Если будет не «Трильби», то я не пойду. Да верно будет идти эта пьеса, так что я пойду верно. Господи! На сколько вперед я загадываю? Да мне кажется, что мы увидимся раньше. Право, Алеша, приходите к нам!!! Конечно, если Вы не хотите, тогда я Вас просить больше не стану. Зачем попусту слова терять. Ну, Алеша! Вот и завтра вас не увижу, потому что греческий мешает. Приходите. Разве вы поняли мое слово? Вероятно каракули φίλοσ[122]. Почему не отвечаете тем же? Ну? Как я благодарна Вам и теперь вполне верю вам на стр. 17. Вы подтвердили свои слова и написали, хотя не так много, но тогда, когда я Вас просила. Снова согласитесь со мной. Книжка моя, я ее, будьте уверены, не выкину и никому не покажу. Ох, Алеша. Пишу, а сама думаю о Вас. Кончаю письмо опять вечером. Господи, всегда вам кончаю и никак не кончу. Сейчас только пришла с Московской, вот–то посмотрели бы на меня. Я несла 12 покупок, вот потеха, еле–еле шла. Я пошла с одной знакомой экономкой. Она деньгами заведовала, а я покупками. Так у меня все пальцы занемели, а я подумала «Вот бы Алеша был, он бы, вероятно, помог мне?» Как вы думаете, Алеша? Фу, да и мука на Московской, а мне надо было на Платовский. На двух сторонах полно. Насилу–насилу выбралась из этой дурацкой толкучки. Вот–то удовольствие, не дай Бог, толкаться на одном месте. Вот видите, на целый час снова отвлеклась от письма. К нам пришла Федорова. Она, по всей вероятности, пойдет со мной на «Трильби». Вот ведь мука, головная боль, прямо покоя не дает. Шумит отчаянно, да и Опять глупая слабость. Просила бы вас, чтобы и у вас от меня тайн не было. Ответьте только правду. Вот, Алеша, как мы во многом сходимся, хотелось бы мне знать, любите ли Вы так же свою маму? Как бы мне хотелось узнать все про вас, но стороной спрашивать, во–первых, не честно, а во–вторых, я привыкла всегда действовать открыто! Сегодня Шура играл романс Чайковского. Ах! Какая прелесть! Ну право, приходите, ведь когда–нибудь придется познакомиться. Всегда бывает так. С кем хочешь, с тем не знаком, а, между прочим, знакомых масса Какие у Вас отношения с Мотей? Я не спрашиваю из любопытства, а Могя говорит, что у него друзей нет, а почему бы вам не сойтись поближе с Мотей. Не знаю, но мне кажется, что на его месте я бы обязательно вела бы дружбу с вами. А вот вообще все гимназисты, многие вашего класса, с которыми он более–менее дружен и которые у нас бывают, дрянь порядочная. Простите, если вам обидно за товарищей, но ведь это правда. И они как раз пара к скверным девчонкам! А Вы? Ах, Алеща, вас, говорю истинную правду, я никогда ни с кем не сравню. У вас, во–первых, самое главное — чистая душа, что я ставлю выше всего, и скромность, т. е. застенчивость. Да, а вот между прочим, когда начинаю думать об вас, мне приходят в голову странные мысли (не сердитесь, но пишу только то, что чувствую). Что вы признаете только одни книга, и не можете заниматься другим или, как бы вам выразиться, вы пишете только так, от нечего делать. Но простите, я уже пишу чушь. Да мало ли какие мысли приходят в голову. Знаете ли вы, что я хочу вас видеть? Да! Эго правда. Почему? Сама не могу объяснить себе. Право, приходите к нам. У нас просто. Да вы не ответили на главный вопрос на 21 стр. Мне интересно, почему для Вас было так важно мое выздоровление, почему я нужна Вам? Для чего? Вот ведь штука, как странно, что я пишу так, но ведь это только Вам… Как хорошо я вас назвала в мыслях. А ведь так никогда не назову. Ой–ой–ой–ой. Как мне нравится Ваш слог, Ваши выражения… Я паше последнее письмо перечитала около десяти раз, и если это от чистого сердца, т. е. пишете правду, то и я могу себя назвать ειμων.[123]

Напишите, поймете ли Вы? Вы все понимаете, что я пишу? Ведь я пишу еле–еле, да еще такими непонятными буквами. И Вы по–н и маете ? Неужели? Значит серьезно?.. Сколько времени еше будет продолжаться это? Мне так же, как и вам, было бы неприятно порвать эту, столь дорогую для меня теперь, переписку Я слишком откровенна, но смотрите на меня как на φ ίλοσ. Я сегодня гадала, вышло — στεργω. Да ведь это все пустяки!!!!! Знаете ли, мне хочется по–гречески хорошо писать, а не каракули. Вот ведь слово, верно все его знают. Почему меня все в классе называют ребенком? Не понимаю. Да! Ведь я уже кончила Вам писать, а хочется писать еще и еще. Вот сейчас опять спать пора, а еще хуже желаю пить. Выпейте за меня, Алеша, железо. Оно горькое. Да простите, что я Вам предложила такое горькое лекарство. Ведь я думала, Вы за меня могли бы его выпить. Ведь это письмо давно пора кончать. Искала, искала «до свидания» по–гречески и не нашла, верно, придется прощаться по–русски. Пишите побольше. Домой книжку не берите.

Да придете ли наконец к нам. στέργω. Сама написала.

Простите, Оль–Оль, много писать не могу. Сейчас батюшка производит опьггы по психологии. Домой же брать книгу — вы не велели. Дело вот в чем. Вы хотите идти в театр. Я, разумеется, тоже. Еще бы с вами–то? Только в то воскресенье, утром идет не «Трильби», а «Женитьба» и «Дело подвиг». «Трильби» уже шло. Если пойдете на «Женитьбу», то скажите. Я возьму билеты себе и вам. В среду на будущей неделе идет спектакль в пользу гимназистов. «Новое дело» Не–мировича–Данченко. Если пойдете, сообщите. Пойду и я.

[Приписка О. Позднеевой: Как я соскучилась по вас. Алеша. Пишите побольше. Ради Бога.]

Как славно пахнет книжка! Отчего я вас не ввдел вчера? Завтра должен уж встретить наверно. Греческие буквы написаны вами отлично. Я все понял, и φ ίλοσ, и ευδαίμων. Оль–Оль! Простите, родная, что не могу написать больше. Право же нельзя. Уж вам–то не написать? Простите. Завтра напишу много. Отвечу на все вопросы. До свидания, Олечка. А Л.

Только Вы! В. Оль–Оль. Буду ждать ответа на все вопросы. Написала бы, да не в состоянии не только писать, а прямо–таки сидеть на одном месте. Простите, что мало, да ведь Вы знаете, когда могу, всегда пишу, напр., в прошлый раз. Чувствую себя отвратительно, самочувствие все доходит до того, что прямо–таки хочется умереть. Право, лучше не писать, а то еше и вас расстрою. Не знаю, почему мне сейчас очень тяжело. Хоть бы вы, право, хоть капельку сочувствовали мне, Алеша. Право, мне кажется, что я скоро умру. Ведь это, может быть, скоро будет. В. Оль–Оль.

Хочу читать Ваши слова. Только ваши, Алеша.

7 ноября 1909

Что это вы, Оля, в самом деле? Неужели так уж скверно? Бросьте все! Отдохните, будьте добры. Не обращайте внимания на свою болезнь, не думайте о ней. Вообразите себя вполне здоровой и счастливой и помаленьку начинайте заниматься. Право, все сойдет. Читайте что–нибудь веселое, шутите сами, смейтесь весело, когда кто–нибудь захочет вас оскорбить, и вы увидите, что все пойдет как по маслу. Сначала, правда, ваша веселость будет искусственна, но вы скоро же станете веселой по–настоящему, и ваше дурное настроение исчезнет, как туман над рекой при лучах утреннего солнца. Право, послушайтесь меня, Оль–Оль.

Теперь начну исполнять свое обещание — отвечать на все вопросы. Прежде всего о Моте. Вы спрашиваете, в каких я с ним отношениях. Я, право, считаю его своим другом. Я и летом в письмах старался сойтись с ним. Но… Я ценю Мотю за его простоту и за то, что он не похож на «скверных». (Смысл последнего слова должен быть для вас уже понятным). Он, правда, учится по–среднему, особенного развития не обнаруживает, но в нем есть частичка того, что присуще вам и что заставляет меня обращаться к вам. Эго именно, прежде всего, простота, чистота. Он не горд, честен. Его глаза немного похожи на ваши и брови тоже. Одним словом, я рад бы иметь его своим товарищем. Но он не любит, когда к нему обращаешься с лаской, не любит, чтобы я ему говорил о вас. Да кроме того, когда с ним здороваешься, он очень больно дергает за руку; знает, что мне больно, а между тем каждый день так дергает, что иногда от сотрясения в голове мутится. Я ему говорил об этом, он же продолжает свои злые шутки. Чем же я виноват? Не был ли я ему товарищем? Не давал ли ему задач, переводов, слов по–латыни и пр.? Не помогал ли ему заниматься? Не учил ли его читать по–французски? Не писал ли ему ноты? Да я и теперь не отказываюсь ему помогать. Я бы с удовольствием прослушивал его по–латыни, которая так ему не дается. Но чем же я виноват, если он не считает меня товарищем и говорит, «что у него нет друзей»? О наших взаимных отношениях мы, разумеется, почти не говорим друг с другом, но вы бы могли помочь ему, сказавши то, что я вам здесь написал. Бьггь может, он и счел бы меня своим другом после этого.

На вопрос, поставленный в начале 21 стр., еще раз отвечаю: «Да, и так, как никто и никогда. С первой же встречи, а потом еще сильнее».

Оля! Теперь ваше сомнение, высказанное на 25 стр. словами: «вы равнодушны, а я…», надеюсь, рассеяно. И вы, и я… Ну как сказать?.. неравнодушны что ли, или как хотите называйте, дело не в словах. Важно, что смотрим сейчас друг другу в лицо, даже больше того, в самую душу.

Стр. 27 (вверху). «Разве и у вас…о Спросите у Моги: он наверно заметил.

«Асхабадская» подруга паша, или точнее сказать, ваше восклицание обо мне в середине 30–й стр. тоже заставило покраснеть… Матвей это, наверное, уже знает, ибо он спрашивал, что вы мне написали о вашей «асхабадской», и тем самым вызвал у меня краску на лице.

Теперь перейдем к вопросу, кому принадлежит эта книжка. Я говорю, что она моя, а вы говорите, что она ваша. Мне она нужна на память, да, очевидно, и вам для того же. Итак, для кого же предназначена эта книга. Ведь она скоро совсем испишется и должна же у кого–нибудь остаться. Но у кого? Как бы мне ни хотелось ее оставить у себя, а нужно пожертвовать ею. Ведь этого требует Оль–Оль. А Оля достойна того, чтобы ее слушали… Пусть, дорогая, эта книжка будет ваша. Пусть она останется у вас и пусть навсегда будет служить символом вашей первой… к человеку и моей тоже первой… к девушке. Сохраните ее. И когда мы будем взрослыми, когда я кончу университет и буду читать лекции, а вы кончите высшие женские курсы, вы мне эту книжку покажете…

На вопрос, написанный перевернутыми буквами на стр. 37, я уже ответил, равно как и на вопрос на стр. 38–й.

Знаете что? Пишите чернилами, так лучше будет видно вашу руку, ваш почерк.

Так вам нравится это изречение: «Если ты молишься, если ты любишь, если ты страдаешь, то ты человек».

А это нравится?

«Мысль без жизни и жизнь без любви — что пейзаж без воздуха — там задохнешься».

Вы меня спрашиваете о моей маме? Спрашиваете, люблю ли я ее? Как же мне ее не любить, как не уважать, если я еще трех месяцев от рождения лишился отца. Моя мама — это единственный человек, кому я нужен, это единственный, кто обо мне постоянно заботился, кто сделал из жалкого, хрупкого дитяти юношу, честно трудящегося и стремящегося оправдать свое название христианина.

Я не помню отца. Мы с мамой теперь живем только двое. Раньше, когда был жив дедушка (протоиерей, священник) мама находила еще себе утешение от любящего отца, но — увы! — его нет на свете уже 9 лет! С этих пор мы остались двое в родительском доме. Мать была воспитана христиански и не любит роскоши; мы перешли в низы, где находится 5 комнат, вполне для нас двоих достаточных, и где мы живем и до сих пор. Скажите, для кого оставалось моей матери жить? Мужа она потеряла давно, мать ее умерла тоже, а за ней и отец, мой дедушка. Для чего ей нужно было жить? Она осталась жить для меня. Я был у ней единственный сын, единственное дитя. И она воспитала меня в христианском духе, научая жить, как велел Христос, и трудиться во благо ближнего. И после всего этого можно ли не любить мать? Можно ли относиться к ней без почтения, если это был мой единственный до сих пор товарищ на жизненном пути, если я стольким ей обязан? Родительский дом принадлежит нам до сих пор. Мы привыкли к нему и нам жалко с ним расставаться. Живем мы двое да прислуга. У меня небольшая комнатка. Здесь мои книги, мой стол, моя кровать, мои портреты писателей. Здесь я и сейчас сижу, пишу своему другу, Оль–Оль. Вот стоит на столе лампа. Уже скоро 12 часов. Мама спит в соседней комнате. А я сижу, пишу и думаю об Оле. Она теперь сладко спит! Тишина у нас в доме, только слышно, как часы безостановочно отбивают — тик–так, тик–так, тик–так. Люблю здесь у себя в комнатке посидеть, погрустить, поплакать в это время, когда везде тишина и когда не сплю лишь я, сидя за столом и читая книгу. Иногда так грустно станет, так грустно, что берешь перо и думаешь на бумаге вылить то, что чувствует твоя душа. А она борется, отрицает, она живет!!! Простите, миленькая, я совсем забыл, что пишу вам письмо и пошел выкладывать все. Простите! Ведь вы же первая пошли на откровенность. А как приятно вспомнить, что там, там, напротив твоей кормилицы–гимназии, где ты оставляешь свои лучшие годы, там живет одна душа, которая о тебе вспоминает, которая хочет видеть тебя… Как приятно. «И верится, и плачется, и так легко, легко…»[124]Голубка моя!. Друг мой незабвенный!

Вы боитесь, как бы я не вступился за своих «товарищей»? Эх, Оля, Оля! Слово «товарищ» можно поставить только в кавычках. Настоящих товарищей нет у нас! Все, как вы выразились, дрянь! Мнения о себе Бог знает какого, а на самом деле такие жалкие душонки, что прямо скверно становится и думать о них. Туда же все, носы дерут, а сами эти «товарищи» не понимают самых элементарных правил вежливости, приличия, истинного товарищества. Все низки, нечестны, гадки. Боже мой! Есть, может быть, два–три, кто подымается из этого болота, но только два–три, не больше. У всех на уме бутылки с вином, рестораны, «Арараты», всякие низости с павшими девчонками… Боже мой! [Приписка О. Позднеевой: То же самое происходит и у нас в гимназии. Одно и то же!| Оль–Оль. Никто не хочет поднять голову, посмотреть наверх, там, где светло, чисто и тепло. Копошатся все в грязи, как свиньи, и им в голову не приходит мысли об идеалах, об истине, любви и красоте.

Печальная картина! Тяжело и вспомнить! Вы пишете, что вы соскучились по мне. А я–то, Оленька! Не видно звездочки ясной, закатилась она, сердечная! Когда я вас увижу? Хоть одним глазком! Прийти к вам? Нет… Боюсь… [Приписка О. Позднеевой: Что это'?\ и за себя, и за вас. [Приписка О. Позднеевой: Не бойтесь, Алеша. Ни чего не будет]. Я кончил. Кажется на все ответил вопросы. Теперь ваша очередь. Пишите больше, Олечка. Ваши слова — что тепло солнечное, так бы и захватил бы его все. Да! Еще одно сказанье. Когда же мы пойдем в театр? Решайте. Я за вами когда угодно.

Во вторн<ик> бенефис Смирнова «Приват–доцент». Нам нельзя[125].

В среду. В пользу гимназистов «Новое дело».

В четверг. Общедоступный. «Разбойники» Шиллера.

Выбирайте. Ваш навсегда. А. Л.

Да не пишите, что некогда, и не извиняйтесь, что мало пишете по стр.

Ох, Алеша, как сразу легко на сердце стало, когда я увидела Вас. Да' Верно, сама судьба!!! Никто, никто на свете мне не нравился и не нравится, как Вы. Как мне хорошо, когда я чувствую, что Вы… что вы… Ну, вы должны понимать меня с первого слова. Да! Господи, как мне нравится читать слова, написанные Вами, ох, ведь мне все–таки тяжело, почему — не знаю, хочется плакать, или это от счастья. Вот видите, как я с вами откровенна. Вы мне ипол–ие заменяете то, чего мне недоставало прежде, чего я искала среди наших «скверных» И не могла найти, и вот наконец за все долгие поиски Бог послал душу, которая понимает меня вполне, которой я сочувствую и хотела бы доставлять только удовольствие. Вот наконец нашелся человек, который, как бы выразиться, подходит быть моим другом. Ваши мысли — мои мысли. Ах, Алеша! Как хорошо чувствовать, что есть человек, который тебя понимает… Знаете ли, я во всем, но всем согласна с Вами, как мне легко делается, когда я читаю Ваши слова, как мне нравится Ваш слог. Да! Только такой друг и может быть, как Вы… О Боже! Что я пишу, но право странно как–то писать Вам не то, что на душе, и потому пишу все. Теперь, мне кажется, тайн между нами бьпъ не может? Да!!! Алеша! Алеша! Ах, как я счастлива, но все–таки не могу оставить вопроса. Почему вы не придете к нам? Ну? Право, Алеша, мне бы гораздо легче было. Ну, решайте скорее? Да и соберитесь к нам, да не к нам, а ко мне, т. е. я хочу Вас видеть близко, да подольше, не секунду, когда вы проходите мимо. Знаете ли, я Вам могу писать без конца. Ура! вчера получила письмо из Асхабада 8 листов. Все письмо посвяшено мне и псс в восклицаниях. «Ах, Оля, тебя нельзя не любить!» Я написала ей про пас все, т. е. про себя. Господи! Вы не знаете, Алеша, как я ждала от Вас этого ответа, всю ночь думала об пас, за последнее время вы не выходите у меня из головы, и недавно я кого–то из своих Алешей назвала. Боже! Как хорошо жить на свете!!!! Знать, что есть человек, который вполне сочувствует тебе, и вот первый раз мне не хочется умирать. Т. е. я к смерти отношусь очень странно, как говорят многие, а по–моему, есгестпенно. «Когда придет смерть, тогда умирать пора, а пока жить». Без Бога ничего не сделается, а против Бога не пойдешь, так что я совершенно привыкла к смерти, вот и теперь, когда была больна, чуть–чуть не задохнулась, и доктор сказал: «Если бы на пять минут позже, была бы на том свете». Два раза в это время болезни я была при смерти. Только теперь я понимаю, как хорошо на свете. Даже жить только для того, чтобы видеть вас, и то какое счастье. Вот ведь Мотя тоже любит вас, но по–своему, он слишком грубоват. Знаете ли, он очень странный. Он дружен с «скверными», которых я прямо видеть не могу, но все–таки он считает вас своим другом. Простите за долгое молчание, но у нас было двое, ко мне зашла гимназистка, и к Шуре семинар[126], и вот я по вашему совету смеялась, но в это же время думала о вас, только о вас, мой дорогой Алеша. Ой, не могу, сил больше нет скрывать. Ой, я покраснела. Я не могу…

Вот снова сажусь отвечать вам. Сейчас только ушли от нас Саня Манохин, Коля Шовский и… Афанасенко. Просидели очень долго, ох, как они мне надоели, ведь что стоило мне смеяться, говорить, а посмотрели бы в мою душу, что там делается…

В театр я могу идти только утром, а вечером, ведь я писала, мне выходить нельзя. Ведь Вы знаете, что для вас я всем готова жертвовать, чтобы хоть капельку облегчить вас, сделать вам хотя маленькое удовольствие. Вот ведь посудите. Сколько я писем получаю, ведь без конца, от молодых людей, как они меня бесят, и хоть бы на одно письмо ответила, а вам… Я готова писать до кониа моей жизни, вот ведь человек… Боже! Если бы вы знали, как глубоко я ценю вас за вашу сердечность, а главное, за чистую душу, простоту, ну, словом, за все лучшие качества, которые собраны в вас. Как мне нравятся ваши глаза, которые при встрече хотят как бы прочитать все то, что в моей душе. Неужели же вы опять не видели меня? Мне кажется, что видели. Ох, Алеша. Почему я не мальчик? Почему я не в мужской гимназии? Вот–то хорошо было бы, а в нашей гимназии хоть бы одна такая девочка была, как вы. Тяжело было. Зато теперь я благодарю Бога, что он послал Вас. Знаете ли, Мотя своим крепким пожатием хочет выразить свою любовь. Сам он груб, и с ним прямо хоть не разговаривай, он так оборвет, что и не подойдешь. А я… все–таки его люблю, иногда он просит помочь ему, я всегда готова. Он теперь занимается электричеством и вот даже сегодня просил держать брусок, а сам спиливал его, у меня теперь все руки болят, ведь он думает, что это моя обязанность помогать. А все–таки он славный мальчик! Вот ведь как я сильно записалась, да и рука не отрывается, хочется Вам всю душу вылить, рассказать все горести, все радости своему единственному другу. Да, мне с вами, Алеша, надо серьезно переговорить, да не пустяки, а дело очень важное И j–за чего, ну, зависит многое, в книге я написать этого не могу.. вы понимаете, не могу. Нам надо обязательно встретиться. Это обязательно Да, мама заметила вас посреди других гимназистов и каждое воскресенье не нахвалится на вас Вот сегодня я вас видела на лестнице. Знаете ли, не знаю почему, но мама очень хочет с вами познакомиться Мотя много говорил про Вас Но теперь, если я с ним заговорю про вас, то он сейчас же обрывает разговор. Вот я уже почти все высказала, но… «Хочется и верить, и любить». Что я исполняю n точности. Как .мне нравится ваша жизнь, как, вероятно, уютно у вас в комнате, какая у вас милая мама, вот если бы она знала про эту переписку, то я бы ей сто поцелуев передала. Да! Алеша, что–то тянет вам писать, никак не могу оторваться от письма. Ох! Ну почему мне так тяжело на сердце? Вот ведь и чувствуешь себя счастливой, и хорошо тебе, а нет чего–то, право, приходите к нам, не бойтесь, у нас не страшно. И за меня…

Я вам, кажется, вовсе не оставлю места писать, ведь вы просили писать больше, вот я и пишу без конца. Но надеюсь получить и от вас не меньше? Алеша' Неужели же это правда? Нет, я не могу верить… Вы… Я .. Как хорошо на свете, как я рада, что у меня есть φ ιλοσ. Как я благодарна Вам за откровенность, за то, что вы во мне видите человека, душу друга, которая іим сочувствует, а не красивую оболочку, как это видят другие. Спасибо — Алеша. Горячо жму вашу честную и благородную руку и желаю вам счастья от всего сердца.

Объясните мне причину вашей боязни прийти к нам за себя и за меня, у нас вы встретите только радушный и сердечный прием. А так мы никогда не встретимся, ведь Вы знаете, что я никуда не выхожу. Право, исполните просьбу своей Оль–Оль и придите к нам. В. φιλοσ. Оль–Оль.

Пишите побольше, хоть на листки.

Сейчас опрокинула чернильницу и всю промокательную замарала, вот скажете, неаккуратная. Но, сй–Богу, нечаянно. В. Оль–Оль.

Пишите больше, больше хочу читать.

Помните условие — книжку обратно.

Я рад бы Вам написать, да мссга нет. Книжка списалась, и незаметно как. Как же мы теперь будем? Ведь не писать же нельзя? Как? [Приписка О. Позднеевой: Так же, с теми же условиями.] Решите сами. Писать и некогда [Приписка О. Позднеевой: см. стр.17\ и негде сейчас. Пишите вы. К себе не просите. А Лосев.

Что значит Ваше долгое молчание? Неужели же Ваши слова были пустой звук? Неужели же я ошиблась в Вас? И мне придется разочароваться? Нет, мне кажется, Вы верны своему Слову. Вы предоставляете мне решить, а я предоставляю Вам. Если хотите, начинайте, я буду отвечать. Вы, кажется, писали, что Вам писать некогда? Ведь я не стесняюсь маленьким клочком, пишу же, а Вы…

Все же предоставляю начать вам. О Поэднеева.

Я не писала, потому что была больна, а Вам да и теперь не особенно. Я добрее Вас, как я ни больна, нахожу силы, время и место ответить Вам.

Вот на ответ.

Не жалуйтесь, что бумаги нет[127].

Милая и дорогая Оль–Оль! Если вы сомневались в правдивости моих слов в этой книжке, то теперь не нужно сомневаться. Я опять пишу вам, опять называю «Оль–Оль» и прошу вас успокоиться. Правда, я виновен перец вами: я не писал вам целых два дня. Но кто из нас не провинился когда–нибудь? Не писал я вам потому, что у нас с вами книжка кончилась, а новой я не мог купить, ибо дожди не давали и носа высунуть из дома. Вы, конечно, простите мне. Ведь вы, Олечка, добрая. Только, еще когда мы с ней встречались каждый день, она смотрела строго… нуда это ничего. По письмам, наоборот, она мне теперь представляется улыбающейся… Может быть, вы думаете, что я о вас забыл и потому не писал? О, нет! Нам батюшка, преподающий психологию, задал написать дома ответы на некоторые вопросы. Этими ответами каждый может выяснить, какой вид у него памяти. Нужно было написать, какие образы представляются при воспоминании о ком–нибудь. Конечно, первый человек, о ком я вспомнил, отвечая на эти вопросы, была Оля. А первым образом было конечно личико Оль–Оль с его бархатными глазками, пухленькими щечками, вздутыми, свеженькими губками… Написать–то о вас, конечно, написал, но в классе, читая перед всеми свои записки, я опустил это место, где идет речь о вас". Вот вам доказательство того, что я о вас не переставал помнить и тогда, когда не писал вам писем.

Матвей как–то проронил слово, что вы собираетесь в воскресенье утром в театр… Я себе уже взял билет и, конечно, если бы пошли вы, то мы бы встретились… Я сижу в 6 раду. Напишите мне, позволите ли вы подойти к вам, без всяких формальных знакомств, в театре, если вы туда соберетесь? А? Можно? Я подойду и скажу: «Здравствуйте, Оля», а вы скажете: «Здравствуйте, Алеша» — и начнем разговаривать. Правда, странное знакомство… но ведь мы же знаем друг друга и не будучи «знакомыми». Можно? Ой, я чувствую, что покраснею… когда подойду. Но что же делать, когда–нибудь же нужно знакомиться. Мне директор подарил билет на концерт–бал в Дворянское собрание, но я, наверно, не пойду. Ведь вы же не пойдете? — Посылаю вам книжечку, где мы будем продолжать переписку. Пишите вы теперь. — Вы спрашиваете, какого ответа я жду. Я, повторяю, ничего не жду, кроме ваших слов, слов и слов. Неужели вам нечего мне написать? Ведь мы же, дорогая, друзья. Ведь я вас люблю.

<…>[128]чины. В том–то и заключается доброе воспитание, что родители, развивая в ребенке гуманные качества, не делают его сентиментальным до приторности или любезным до слащавости. Повторяю, таких отношений, каковые ваши, у меня с матерью нет, да они едва ли есть в какой–нибудь семье. Ваша семья — исключение, и я еще не встречал такой любви, какая существует у вас с вашей мамой во взаимных отношениях Вы правы, когда говорите, что мы живем иначе, чем вы; но вы глубоко заблуждаетесь, когда говорите, что меня мать не любит. Если я буду говорить так, то буду грешить и против людей, и против Бога.

Далее. Вы говорите, что материнская любовь — это всё и что тот, у кого есть истинно–любяшая мать, совершенно удовлетворен и всем доволен. — Я должен сказать, что ваши рассуждения обнаруживают только вашу неопытность и незнание. Если бы вы учили психологию, вы бы знали, что существует три рода любви: любовь, более дающая, чем получающая, любовь, одинаково получающая и дающая; и, наконец, любовь, менее дающая, чем получающая. Этим трем родам любви соответствует: первому роду любовь родителей к детям, второму — любовь между супругами, третьему — любовь детей к родителям. Если бы человека удовлетворял первый или третий род любви — он бы не искал третьего. Если бы родителей удовлетворяла любовь к детям, они бы не любили друг друга. Равным образом, если бы детей удовлетворяла любовь к родителям, то они бы не стремились к другой любви, к любви к себе равным. Вы можете видеть тысячи примеров и из литературы и из жизни, что дочь, бесконечно преданная родителям, которые также ее безумно любят, — ищет сочувствия и любви в совершенно постороннем человеке. Или сын, в котором родители и души не чают, ищет любви к девушке. Скажите, зачем все это? Зачем дочери уходить к чужому человеку и оставлять родителей, которых она так любит. А потому, что одна родительская любовь не может удовлетворить человека. Человек не может любить сразу двух равных себе женщин, но он может, и для полноты смысла жизни даже должен, любить и родителей, и равную себе — подругу жизни. Уж так устроено человеческое сердце.