Родной мой Алешенька!

Как я вас люблю! Милый, ненаглядный мой братец. Неужели это правда? Неужели я была у вас? И вы у меня? Боже! Какое счастье! Алеша! Я счастлива без конца… Видеть вас, слышать ваш голос, держать вашу руку — это для меня счастье. Ваша сестричка Оля.

Золотые слова! Как они трогают сердце! Боже! Неужели же была действительно девушка, которая так меня любила? А где она теперь? Теперь она не только не хочет видеть меня, она даже не пишет…

Посудите сами, еще не успеешь вымолвить слова, как тебе со всех сторон кричат, перебивая: «Врешь, не дури!» Разумеется, это не может поколебать нашей дружбы, ставшей нежной уже настолько, что уничтожить ее здесь ничто не может, но все–таки… ох, Оля, тяжело становится на душе, ой как тяжело, когда на тебя наговаривают такое, чего ты и во сне никогда не видал. Простите, Олечка! Вы знаете, что я вас люблю, и люблю сильно, и потому не обижайтесь на мои слова. Я вам высказал все, что чувствую, что сейчас у меня на душе. Разве можно сердиться на откровенность? Но как бы там ни было, а все–таки скверно выслушивать те слова от других, которые явились результатом нашего сближения. Ведь и ходить по городу мы почти не ходили, а уж все знают. Ох, завтра опять извольте выслушивать разные толки о тебе. И сердиться не изволь! Как же ты будешь сердиться, когда люди и слышать не хотят об оправданиях, когда они убеждены, что здесь не любовь, а просто развлечение. Да! Черт его знает! Скверно!

Простите, Оленька, на вас я, наверно, нагнал мрачные мысли? Да? Но простите. Знайте, что среди всех этих мерзких докладов о наших взаимных отношениях, вас всегда любит и всегда уважает А. Лосев.

P. S. Немножко простудился–таки. Кашель.

Эх, Алеша' Алеша'..

Как мне тяжело слышать от вас такие слова, вы обращаете такое большое внимание на людские толки… [Приписка А. Ф. Лосева. Л теперь].

Милый и дорогой братик Алешенька! Писать много не буду, потому что сейчас половина девятого, а вчера чувствонала себя совсем скверно и писать не могла, но, право, вы ведь ничего не имели против, если я вам вовсе не напишу. Ради Бога не думайте, что я вам не хочу писать, но, право, некогда. Надеюсь видеть вас у себя и среду, если, конечно, есть время. Простите, что скверно, но спешу Пока, всех благ и счастья вам желаю и не забыть меня прошу Вчера весь вечер лежала. Ну, до свидания. Остаюсь вечная сестричка ваша Оль–Оль.

P. S. Привет Крыске от черненького жучка и Баранчику также. Маме, Ю. В. и Хохлу привет и поклон. Ваша сестричка Оля. Пишите.

Одни поклоны на половину письма!

Чтобы не утруждать вас, дорогая Оля, я не буду вам писать длинного письма. Точно так же прошу и вас писать столько, сколько вы можете, на сколько позволяет ваше ко мне расположение, а равно и ваша болезнь. Мне бы, конечно, хотелось получать от вас письма почаще, такие письма, каких я не получаю от вас вот уже, кажется, с месяц (несмотря на двухмесячную разлуку). Но здесь не мое желание и не моя воля главное. Главное то, насколько вы хотите и можете обращаться ко мне.

А все–таки на первый раз я ждал от вас более пространного письма. Вы ни слова не сказали о моих письмах на масленицу. Боже, сколько часов я провел над ними, сколько перечувствовал я, каких волнений стоили они мне — эти письма — и на них ничего не отвечено, не сказано о них ни одного слова. Я уж боюсь, не отложили ли вы их в сторону без прочтения. Если так, то значит, такая уж судьба. А знаете, миленькая сестрица, я в глубине души все еше продолжаю надеяться получить от вас такое письмо, которое содержало бы в себе хоть небольшую долю той прочувствованности, той любви, которая так и сквозила в ваших прежних письмах, хотя бы в тех, отрывки из которых я поместил в своих письмах на масленицу.

Сколько бы я хотел написать сейчас! Сколько у меня разных мыслей, то по поводу наступившего поста, то по поводу предстоящего говения, то относительно гимназии, моего реферата, моего времяпрепровождения, моих товарищей… Боюсь теперь утруждать ваше внимание. А ведь было время, когда я, не рассуждая о том, есть ли вам когда или некогда писать, сколько для меня было возможно, писал про всякую мелочь, про всякие свои планы и намерения… Теперь же нельзя. Но что же? Я буду довольствоваться тем, что у меня есть возможность писать вам, говорить вам; после двухмесячного молчания, скуки и грусти будешь рад и этому.

Итак, до свидания. Выздоравливайте, пожалуйста, поскорее; не хочется думать, что вы там лежите больной. Теперь весна, любовь, цветы… Не знаю, впрочем, действительно ли у вас в душе весна…

До свидания, миленькая. Поклон А. А.

Любящий вас А. Л.

P. S. Оля! Вы позволите мне оставить у себя (т. е. вырвать отсюда) первую страницу этой книжки? Коша я прочитал ее, я…

Ведь такие письма едва ли когда придется от вас теперь получить. Пишу в классе. Вы жизнь моя, Олечка.

Братик! Ну зачем понимать так мои письма? Ведь все так же, как и прежде, а вы говорите, что не можете мне писать? Ну почему? Вы пишете, что любите меня, а меж тем, не хотите даже поделиться со мной своими мыслями. Ну зачем вы обижаете свою сестрицу? Ведь вы же знаете, что я всегда рада вашим письмам, а вы пишете такие вещи. Эх, Алеша, Алеша. Мало у вас веры ко мне. Ведь любят–то в душе, а заглянули ли вы в мою душу? Там — весна, цветы, любовь…. Да! Не думайте, что пишу мало потому, что не хочу. Времени нет, как вы этого не поймете, ведь все по–прежне–му… Ведь моя любовь все та же. Эх, Алеша! Тяжело и мне в ответ на свою любовь слышать упреки. Пишите же все, мой славный мальчик, и знайте, что кроме сочувствия, теплого сочувствия и любви вы найдете отклик на ваши планы и намерения. Ваша вечная сестрица Оля. Всем поклон.

Я нарочно пропустил страничку, чтобы вы, сестрица, прочли нижеследующие стихи не завтра, а послезавтра. Ведь вам же некогда ни читать, ни писать. А мне, так я вот все бы писал, все бы писал вам, все бы говорил о своей любви.

Но прошу успокоиться! Дальше будет писать не А. Л., а поэт.

Не правда ли, хорошие стихи?

А. Л.

Стихотворение дивное, я его давно знаю…

И вы думали, что я его не прочитаю, Лёкачка! Ведь оно просвечивает…. А что написали вы, что я не прочитаю. Ваши письма я прочитала сейчас же, как увидела их, и сидела над ними два часа. И вы могли подумать, что я их отложила. Нет, Алеша. Не так хорошо вы знаете меня, но пора идти в класс. Крыске, Баранчику привет. Ваша сестрица Оля.

Милая сестрица и дорогая моя девочка Оля! Сажусь сейчас вам писать после восьмичасовой беспрерывной работы. Кроме уроков повторял историю, по которой еще не опрошен, и переводил по латыни за 6 уроков, так как только сегодня взял лат. книжку из переплетной, помните, в воскресенье я переводил у вас с Матвеем по латыни? — еще тогда не было у меня книги. Спасибо, Олечка, за ваше доброе письмо. Спасибо, что вы меня продолжаете любить и не стыдитесь говорить об этом даже после того, что произошло между нами. Вы не забыли меня — вас Бог не забудет. А я–то вас люблю, моя миленькая сестрица! Да что мне говорить? Уж вы можете судить об этом по одному тому, что я не забыл вас, несмотря на продолжительную разлуку, и что сам старался завязать с вами прежние отношения. Зачем бы мне нужно было вам писать, зачем подходить на балу, зачем опять приезжать и опять говорить о своей любви, если бы я не продолжал относиться к вам как к самому близкому и самому дорогому для меня человеку? Я бы воспользовался удобным случаем, перестал бы сноситься с вами и пр. и пр., но этого–то и не случилось, потому что я люблю вас и вижу в милой Оленьке настоящего друга. Были минуты, когда мы вздорили, когда я говорил вам такие вещи, одно воспоминание о которых теперь вызывает улыбку, но это были только минуты. Вот я теперь перед вами, весь, как есть, какой был раньше, любящий вас и только к вам простирающий свои руки. — Вы говорите, что у меня мало к вам веры. Господи! Кому же я еще могу верить, как не вам, сестрица? К кому может бьггь так расположено мое сердце? Или вы думаете, что я способен… Нет, нет! Даже если бы вы оставили меня, прямо оттолкнули от себя, я не мог бы (буду говорить открыто), я не мог бы полюбить другую женщину. Ну как–таки так?.. Нет… и представить себе не могу. Я бы согласился скорее страдать один без всякого участия со стороны других людей, чем заменить в своей душе настоящее чувство любви (хотя и оставшееся без взаимности) каким–то подобием любви… этой самой «другой» любви. Нет, Оля, любить я могу только вас, а потому и верить могу только вам. Только вам, вам и больше никому. Я теперь стесняюсь даже долго говорить с равными себе по возрасту девушками. А уж гулять с ними или видеться… да чего там? вы ведь отлично знаете, где я и когда бываю; вам известен каждый мой шаг, каждая моя мысль; вам или доносят, или вы сами догадываетесь. И после этого вы говорите, что у меня веры мало?.. Да Господи, что же я, неужели нечестный, безнравственный человек? Ведь это было бы прямо нечестно — писать одной девушке о любви своей, и в то же время вовсе не надеяться на нее, не верить ей. Это уж вы, Оля, и другой раз мне говорите. На балу то же сказали… Господи, ну как вам сказать, что я люблю вас, что я верю, верю, верю и верю вам, что через десять лет, а может бьггь и раньше… Ну, сами знаете что. Да, Оля! Сегодня, значит, видел вас и вашу мамочку… Она улыбалась, и я тоже… Знаете, как было мне хорошо, когда я увидал вас. Плохо только то, что мы не поговорили… А мне так хотелось, так хотелось. Помните, бывало, когда мы видались по два раза в день, я иду это с уроков, а вы с мамочкой прогуливаетесь… я это подойду к вам да говорю; «Здравствуйте!» — а вы тоже; «Здравствуйте!» — и милая улыбка на милом лице… Так это все живо вспомнилось мне, и так хотелось побыть с вами… Солнышко это так тепло, тепло грело, весна… Ах, Оля, Оля! Люблю вас, миленькая, люблю вас так, как никто не будет любить. Верьте мне, если вы хотите настоящей любви… Я ваш, и ваш навсегда. И как посмотришь кругом, ну разве найдется кто–нибудь такой, кто бы вас так уважал, так любил, так ценил в вас человека, или такая, которую бы я так знал, как вас, и которая бы так знала меня, так понимала, так была знакома с моими мыслями, моею жизнью, моими планами? Люблю вас, люблю вас, моя надежда, моя вся вера, мое все будущее, моя вся жизнь — Олечка!

Почему же вы не ответили мне на вопросы? Я хотел вырвать первый лист этой книжки и оставить у себя.

Опять как–то неловко становится, что я вот уже 6–ю страницу пишу, а вы не имеете времени написать даже двух страниц. Ваше первое письмо — состоит из двух слов да из поклонов, которые занимают половину письма Как будто поклоны эти важнее всего. Но я, конечно, рад и этим письмам Вот второе ваше письмо значительно лучше… Вы хоть раз сказали, что любите меня. Оля! Знаете что? Говорите всегда правду. «Только правду», — помните заповедь? Миленькая, только правду. Правда, если она правда, всегда на правду выйдет. Вот например, мы ругались с вами. Почему? Потому что я не скрывал ничего от вас, говорил правду, что думал и что чувствовал. Наехала на меня такая минута, что я отчаялся в вас, что я сказал, что думаю, как Микш. Что же? Ведь тогда это была для меня правда. Я и сказал вам. Теперь же результаты налицо — мы опять сошлись. А если бы я скрывал, говорил, что люблю вас, а сам думал бы по рецепту господ Мик–шей… что? было бы это лучше? Мы бы до сих пор мялись и терлись на месте, находя неискренность друг в друге. Теперь же прошла гроза — двухнедельная разлука и вся моя скрутная <?> масленица, — и эта гроза очистила воздух, теперь вот и дышишь свободнее — пишешь вам от души слова ласки и любви… Так–то, сестрица! Только правда сияет ярче солнца! Говорите же только то, что вы чувствуете.

Ну уж я очень записался — рад, что вы позволили. А что вы не пишете про свое здоровье? Любящий вас и искренно уважающий А Л. Поклоны вашей мамочке.

Право, хочется начинать девятую страницу. Еще так много хочется сказать. Ведь вы–то у меня одна, сестрица, ведь только вас я люблю, к кому же еще писать, кому же еще поверять свои мысли.

Но я уж не буду злоупотреблять вашей добротой — не буду писать. Пишите вы. Я так люблю ваши письма. А Л.

Олечка! Миленькая!

Нет! Не буду писать. Хотел было относительно того, что наша поездка за границу расстроилась окончательно и что я не знаю, где жить летом, относительно реферата, который я писать не буду, относительно прибавки экзаменов, относительно поста, относительно… Прощайте! Иду спать! Все равно, если писать все, то не хватит и ночи. Прощайте, миленькая. Люблю вас. Люблю.

Ведь я пишу мало, потому что времени нет.

Родной мой братик Алешенька! Простите, что писать много не буду, но ведь вы верите мне, что я занята в–о к–а–к Сегодня классное сочинение. Вчера после пяти уроков были вечерние занятия полтора часа. Так что времени не было совершенно .. А вы… Если у вас есть и будет время, пишите все, что у вас на душе, ведь ваши письма. . Эго утешение для меня, прочтешь и так легко станет на сердце… Итак, не обижайтесь, милый братик, что мало пишу, если будет время, напишу и побольше Пишите побольше. Почему ни от кого ответных поклонов нет? Ну, пока, до свидания. Приходите сегодня, если будет время. Ваша сестрица Оля.

Милая Оля! Когда я наткнулся на это стихотворение, мне поче–му–то захотелось вписать его в эту книжку. Хотя я и не совсем одинок, как автор этого стихотворения, но однако уже не настолько удовлетворен, чтобы не желать ничего лучшего. Вчера, когда я возвращался от вас домой, так стало мне скучно, что и сказать не могу. С нами все время был Мотя, и мы не могли поговорить по душам. Говорили так, что взбредет на ум, как попало. А мне так хотелось, так хочется видеть только вас, говорить только с вами, вас одну слышать, смотреть в эти чудные глазки! Вот вас сегодня ждал. Так и не дождался. Пошел было (уже часа в 2 или около этого) по Платовскому да на Московскую, авось, думаю, увижу Олечку. Да! Как бы не так! Возвратился один–одинешенек, как и раньше. Оля! Почему теперь я вас так особенно люблю? Я чувствую, что люблю вас сильнее, чем раньше. Вот стал скучать по вас, грустить по вас. А ведь раньше, как ни скучал, а такой скуки не испытывал. Вчера ваша мама задала мне такой вопрос: «Как у вас хватает терпения писать такие большие письма?» Терпения! Боже мой! Нужно было бы спросить, как у меня хватает терпения жить без Олиных писем, как у меня хватает терпения писать не каждый день, а туг спрашивают и удивляются моим длинным письмам! Да неужели же ваша мама ничего не понимает? Ведь она, бывало, еще спрашивала: «Вы чувствуете что–нибудь?» и коли чувствуешь, так разве можешь не писать, разве можешь «быть нетерпеливым» к письмам, к милому человеку? Да я вот пишу почти каждый день, пишу помногу, а мне все больше и больше хочется писать, все больше обращаться к вам и повторять: милая Оля! милая сестричка! труженица моя ненаглядная! Сестрица бесценная!.. Ах, Оля, Оля! И вообразить себе не могу, отчего вы мне не пишете. Я знаю, вы сейчас скажете, что вам некогда, что я, раз верю вам, не должен просить длинных писем… Ну что же? Я верю, сестрица, верю, что вам некогда, кому, как не мне, понимать, что значит заниматься. Но… Но как начнешь «рассуждать», как только оставишь в сторону на время свои к вам чувства, так оно дело–то и меняется. Сейчас начнешь себе говорить, что и ты много занимаешься, а есть же время для писем, что и ты писал рефераты, а находил же время для писем целыми листами почтовой бумаги… А сердце, конечно, не может не верить. Я лично не могу жить без того, чтобы не писать вам или не видеться с вами. А вы можете. Хоть бы Бог мне дал такую способность — любить человека и в то же время не иметь с ним сношений… Ну не сердитесь, сестрица. Я говорю вам все, что думаю. Я не осуждаю вас за то, что йЫ мне не пишете, а только высказываю свое искреннее желание иметь почаще ваши письма и свое сожаление по поводу их неполучения. Больше ничего. Что же делать, если вам некогда? Мне остается ждать только того времени, когда вы будете свободны. А ждать… о! ждать я буду столько, на сколько хватит моих сил!

Вы меня, сестрица, прямо пугаете. Ваша мама говорила мне, как вы были больны. Ну что же это такое, сестрица? Надо слушаться докторов, а иначе что же? Я буду здоровым, а вы всю жизнь будете больной… Это меня пугает… Да еше неизвестно, буду ли я здоровым, вынесу ли я тяжесть образования… Это и будем мы с вами болеть? Нет, это ни на что не похоже. Я уж не знаю, как вас только и просить о том, чтобы вы лечились и следили за собой. Вы посмотрите на вашу маму, — что испытывает она от вашей болезни? Ведь вы же сами говорите, что любите ее, а так огорчаете. Она ведь мне все рассказала. Скверно, Оля, так. Я уж не прошу для себя, прошу для вашей мамы. Истинная любовь в том и заключается, милая Олечка, чтобы помогать человеку, утешать его. А вы разве утешаете свою маму, когда она страдает душой, глядя на своего больного ребенка. Уж вы там как хотите, хотите сердитесь на меня за эту проповедь, хотите нет, я только должен был сказать свое слово в защиту вашей мамы. Да кроме того. и мне разве это приятно? Иметь больную девушку… Оля! Ради всего святого, берегите себя! Если вы укажете на меня, что я сам много работаю, то ведь примите же во внимание, что моя жизнь вполне нормальная, не такая, как ваша. У меня работа чередуется с отдыхом, а у вас? Так–то, Оля! Поберегите себя! Ведь у вас не пустая болезнь, ведь у вас сердце, и знаете, долго ли до порока сердца. Как уж эта болезнь, так и… Миленькая! Нет! Вы будете лечиться, будете беречь себя. Будете беречь для своих родителей, для… меня, сестрица. Ведь вы же у меня единственный человек, кого я люблю и на кого надеюсь.

Смотрите, я уже 7–ю страницу пишу. Не надоел вам? Нет, нет… вы же мне разрешили писать сколько угодно. Я буду писать, сколько мне будет можно. Сестрица! А знаете что? Это лето должно решить все. Мы посмотрим, как верны друг другу и как помним друг о друге… и если нам придется быть летом где–нибудь вместе, ну положим в Крыму, что ли, или на Кавказе, то тогда посмотрим, как мы любим друг друга. Знаете ведь, что время — это полезный учитель. Если это лето пройдет для нас благополучно, если по окончании этого лета мы будем так же верны друг другу, то значит и те восемь–десять лет, которые еще остаются, будут для нас благополучными. А я так даже не могу себе представить, каким образом мы не будем видеться целых два месяца. Перед Рождеством плакали вы, расставаясь со мной, а перед Пасхой, наверно, уж разнюнится Алексей, раб Божий. Не понимаю, чего этим слезам надо. Вот иногда кап–кап, а чего им не достает. Да! Я непременно узнаю, где вы живете летом, хотя бы от Матвея, так как с ним я наверно буду переписываться, и приеду хоть недели на две, на три. Сниму себе номер в гостинице и заведу такую же жизнь, как теперь, т. е. в отдельной комнате с книгами. Конечно, заниматься я уж не буду — буду отдыхать, но отчего же часа два–три в день не употребить на чтение? Я приеду и буду надеяться, что Оля уделит свободную минуту и посетит мою квартиру хоть раз… Неужели она не вспомнит меня и не захочет оторваться хоть на секунду от разных знакомых и пр. А? Родненькая! Я люблю природу, — я буду любоваться ночами с поэтической луной, буду любоваться восходом солнца, слушать музыку, видеть оперу, неужели сестрица не разделит со мной хоть одной небольшой части всех этих удовольствий и развлечений? Но если даже сестрица откажет мне, я все–таки приеду посмотреть, как цветет и веселится моя милая девочка. Право, Оля, я вас так люблю, так люблю, и мне дорого будет только посмотреть на вас. Найму номер, возьму гостиницу поближе к Оле… Милая! Пишу вот уже второй час, а все не устаю повторять: я люблю вас, я люблю, я люблю вас…

Один человек, которому я сообщил о вашей болезни, сказал мне такую штуку, что я уже предпочитаю теперь молчать и не говорить о вас ни с кем. Ведь вы не можете себе представить, что мне ответили. Ха–ха! Удивительно, до чего люди могут доходить! Я даже побаиваюсь вам писать об этом. Но уж чего там молчать? О более важных вещах и то не стеснялся говорить вам, а об этом, в сущности, пустяке, и подавно мне нечего бояться. Главное, что ответ той особы очень резок. Но предупреждаю вас, не сердитесь и не обращайте на него большого внимания. Не рассердитесь, а? Ну слушайте. Мне сказали: «Вероятно, Оля Позднеева еще по ком–нибудь скучает, что теперь так болеть стала. То по вас скучала и была больна, а теперь по ком?» А? Каково? Ведь это ужас, что мне пришлось слышать. Да, уж верно, никогда не убережешься от людей. Пошли толки да слухи, говорят и старые, и малые. Чего им надо, чего добиваются — не могу понять. Ответил я на тот вопрос: «Не знаю уж», а у самого–то на душе как оборвалось что–то, до того был я поражен.

Пора бы уж кончить письмо, милая моя девочка, и рука уж устала, но хочется еще писать, еше писать и писать.

Приехал это я вчера от вас, лег да и стал думать. И рисуется мне такая картина:

Два человека, объединенные одной душой, одними сердцами, одними чувствами, одними стремлениями!

Он — хороший рабочий, а она — хорошая хозяйка. Тихо и мирно течет у них жизнь.

Иногда театр, концерт. Иногда у них люди, иногда они у людей. Живут безбедно, живут по–Божьи, помогают родным, и так все тихо да мирно, любовь да тишь, да гладь, да Божья благодать, — и пр. и пр. и пр. Дай–το, Боже, подумал я, успокоенный надеждами.

До свидания.

Передайте от матери и Ю. В. поклон вашей мамочке, а от меня, кроме поклона, еще и сочувствие в ее заботах о вас. Любящий вас, ваш друг до гроба A. Л.

Мой славный братик Алеша! Вот я снова пишу вам, но много писать не буду, потому что, во–первых, спать пора, а во–вторых, голова трещит отчаянно. Сегодня целый день занята, только из гимназии успела прийти, надо опять идти, а там и вечер, да, время летит страшно быстро. Да, Алеша, вам что–то говорят в гимназии, а вы… и слушаете. Эх, Алеша, Алеша! Интересно знать, кто это сказал? Ведь это Бог знает что. Нет, вы только подумайте, если бы я не была больна серьезно, зачем бы были доктора и что бы они прописывали лекарства, если бы видели, что это не болезнь. Неужели же вы до сих пор еще не привыкли к брехне в гимназии. А ваш–то ум на что? Да, никак от вас этого не ожидала… Ведь от сплетен не избавишься до самой смерти. Да! Люди на свете, нечего сказать… Нет! Надо жить своим умом, а не слушать бредни кругом. Может быть, вы обижаетесь, что я так резко выражаюсь, но право, не могла иначе ответить на ваше заявление. Но я нисколько не сержусь на вас, пусть говорят. Вот что, Алеша, вы просили быть с вами, как с братом, так вот что, если можете, пришлите закон, т. е. историю церкви, и скажите, ее можно размечать, а то ведь я купить никак не соберусь, времени свободного ни минутки. Вот уже три часа, надо пораньше лечь. Adieu шоп cher ami. Пишите, родной мой, сколько можно, ведь с каким удовольствием читаю я их. Итак, пишите побольше, не смущайтесь моими, но вы сами понимаете, что некогда. Ваша вечная сестрица Оль–Оль. Поклон всем.

Милая сестрица!

Сам не знаю, чего мне хочется. Куда–то стремлюсь — не понимаю. Вот, кажется, если бы что–то случилось, то все бы стало несравненно лучше. А что оно такое, это «что–то» — хоть не спрашивай себя. Какая–то скука, какая–то апатия ко всему. Делаешь все как в каком–то сне. Бывало, в работе черпал новые силы, бывало, находил удовольствие в писании сочинений и приготовлении уроков, — а теперь делаешь все без всякого удовольствия. Ну, вот сейчас урок учил по психологии. Где то приятное чувство, которое я испытывал при чтении уроков по психологии и всех относящихся к этой последней книг и журнальных статей? Учить мне теперь уроки и читать посторонние книги все равно, что лежать неподвижно на постели и ничем не заниматься. Я не говорю, что мне не хочется заниматься, но и зато особенной охоты нет, как прежде. Так все как–то однообразно, скучно… Думаю, думаю, сестрица, и не додумаюсь, чего мне надо. И то есть, и это есть, а чего–то одного нет. Чего же? Нет, не найдешь ничего такого, отсутствие которого вызвало бы такую лень и апатию. Напротив, здесь столько работы, что она могла бы оживить, как это делала она со мной раньше, могла бы прогнать эту скуку и тоску. Но есть что–то такое, что мне еще нужно, что дало бы мне силы и что прогнало бы мою лень… Сегодня вечером, после прогулки с вами, я узнал, чего мне не достает… Хотите ли знать, что мне нужно?.. Вас! Вас, моя ненаглядная Олечка, вас, моя любовь, моя вся жизнь! Как бы вы там не говорили, но я еще жду от вас большего, чем вы даете. То, чем вы меня теперь дарите — Олечка! Этого мне мало, мало; сердце просит большего. Я знаю, что вы относитесь, как к брату, как к друту, но… хочется еще и еще… Сегодня, когда я расстался с вами… Господи! Так темно, так скверно было, сырость, луна какая–то странная, окутанная туманом… И так грустно стало на душе… Вот сейчас была около меня Олечка — и вдруг нет, вдруг опять темнота, опять скука… Оля! Клянусь вам, я никогда вас так не любил, как люблю сейчас. Боже, как я вас люблю! После той продолжительной разлуки, когда я не видел вас почти две недели, я почувствовал, что жить без вас невозможно. Или Оля будет моей, или, если чьей–либо другой, я тогда в монастырь. Пусть пропадает и вся моя наука, и все мои познания и способности! Они только тогда принесут мне счастье, когда возле меня будет милая сестрица Олечка, которая будет меня любить и которую я буду любить и хранить как зенииу ока. Оля! Вы глубоко затронули мое сердце, вы перевернули во мне все. Господи, неужели же вы теперь растопчете все это и уничтожите, как вы уничтожаете жалкую букашку. Я вам пишу о своей любви, о своих чувствах, — вы же отвечаете мне совсем другое. Я об одном, а вы совершенно о другом.

Но я слишком люблю вас, слишком верю вам, чтобы быть в состоянии думать о вашей неискренности. Я верю, верю и верю, что вам некогда, я жду, когда у вас будет время, но… неужели вы не подкрепите меня хоть одним милым и тем прочувствованным письмом, какое не раз мне приходилось от вас получать? Неужели вы не поддержите меня и не дадите сил к новому и новому ожиданию того времени, копи мы будем счастливы. Ведь ждать–то не легко — ой! как не легко! Оля! Вы любите меня? Ну если да, то чего же медлите сказать мне о своей любви? Оно бы было и утешительно, и приятно, и я бы не скучал так по вас, работал бы с новыми силами… А то вот целую книжку списываю я, все одни мои да мои письма, а ваши как будто какие–то примечания к тексту, как будто выноски на полях в книге. Прямо и смех и грех! Если бы кто увидал эту книжку, наверно бы сказал: «Однако и достается же мальчишке! Из кожи лезет, а на него ничего, кроме теплых восклицаний». Я знаю, милая, что вам некогда, понимаю отлично, что за занятиями время летит невообразимо быстро, однако же, за столько дней, за столько времени у вас все–таки должно бы было найтись время для письма… Я вам говорю о своей любви, говорю, что вы мой единственный друг, говорю о своих надеждах, а вы пишете: успокойся, чего волнуешься, мне некогда тебе писать, пиши ты, сколько придется, а мне некогда; брось свои жалобы, успокойся, все по–прежнему.

Успокоиться! Для меня это вопрос жизни — а вы говорите: успокойся! Нет, не перестанет душа беспокоиться, пока не найдет в вас тех чувств, которые она сама испытывает по отношению к вам.

Милая Олечка! Не обижайтесь, родненькая, люблю вас больше всего. Я верю вам и верю, и жду от вас только помощи для этой веры. Да и что вы можете мне еще дать, как не веру. «Вера, надежда, любовь!» Вот три слова, — три великих слова. Дайте же мне их, дайте! Я не загрязню их, я буду их беречь и унесу их с собой в могилу.

Что это вы так обрушились на меня за мое сообщение? Ведь я же только передал слова других и вовсе не говорил их от себя. Я еще сам высказался против тех людей, которые мне это преподнесли. А вы пишете — «никак не ожидала от вас этого». Т. е. чего вы не ожидали? А? И–и, сестрица! Разве вам нельзя об этом говорить? Да я и так вам почти ничего не пишу из того, что мне приходится слышать чуть ли не каждый день о наших отношениях. Но такой из ряда вон выходящий случай, когда говорят, что вы там о ком–то скучаете, я не мог не сообщить вам. Так вы за это меня исповедуете? По этому поводу желаете, чтобы я жил «своим умом»? Но если бы я не жил своим умом, а слушал бы других, то мне бы нужно было не любить вас и вашу маму, а ненавидеть. Вы ведь мало знаете из того, что я слышал про вас. Конечно, это — «бредня», это сплетни, вызванные просто завистью или еще чем–нибудь, но только благодаря тому, что я полюбил вас, благодаря тому, что я ставлю вас выше других, — я решил положиться на свой ум и считать эти сплетни именно за сплетни. «Надо жить своим умом и не слушать бредни других». Да! Но из этих положений верно только первое; второе же — неверно по той простой причине (по Михреевски выражаюсь), что у нас есть уши. Иной раз и не слушал бы, но раз ты не глухой — ты слышишь. Во всяком случае, винить меня не за что, Оля. Если вы говорите, чтобы я не придавал значения всем этим сплетням — это другое дело; конечно, я не придаю. Но не слыхать их я не могу, потому что их говорят мне прямо в уши.

А все–таки, как ни холодны ваши последние письма, все–таки и в них проскальзывает чувство. Я и забыл! Ведь ваше письмо кончается словами: «ваша вечная сестрица Оль–Оль». Господи! Сколько хорошего и близкого слышится в одном лишь этом слове? Вечная. Милая Олечка! Спасибо вам, дорогая! Спасибо! Ведь таких слов я от вас уж давно не слышу. Вечная. Одно оно поселяет надежды и дает силы для ожидания счастливых дней. Ваш тоже вечный друг, ваш вечный слуга и товарищ, ваш преданный холоп Алексей Лосев.

Поклоны.

Родной мой братец Алешенька! Огромное спасибо за книгу. Да! Мой дорогой Алеша! Мой славный братик, ну, как вам писать, что я люблю вас, — ведь это вам давно известно. И вы спрашиваете, ведь если бы я не любила, стала бы писать вам, поддерживать с вами знакомство. Нет! Алеша, я бы так не могла. Ложь — не u моем духе. По–моему, если не любишь, так прямо скажи, а играть в прятки я не люблю, вот и я говорю вам «люблю славного, милого, дорогого братца». Ведь не по виду сужу, а душа ваши дивная, душа притягивает меня. Ну, вот, вчера была на практической, а задачу все–гаки не решила. Вы, ради Бога, не обижайтесь, что я так быстро перехожу от одного предмета к другому, но ведь теперь весна, мы любим друг друга, чего же горевать, ведь я верю вам и потому не спрашиваю вас о… Ведь как хорошо, как приятно иметь близкого человека, который любит тебя… Итак, не печальтесь, моя радость, и верьте, любите, надейтесь и ждите другого, еще светлее этого, будущего… Я живу этими тремя словами, и потому светло на душе, и мои чувства к вам все такие же. Много в этом слове «вера», но много счастья приносит оно. По крайней мере, мне. Жму руку, товарищ! Ваша любимая сестрица Оль–Оль, т. е. вечная.

Ну вот и слава Боту, сестрица, утешили сироту. А то без сестрицыных ласк совсем осиротел, совсем измаялся. Пишешь, пишешь, а тебе и нет отзыва. Теперь же слава Богу! Смилостивилась сестрица, написала–таки. Только вот что. Обещаете мне, чтобы и в будущем не было игры в прятки, по вашему выражению? А? Обещаете мне говорить одну правду? Если обещаете, то прошу вас написать сейчас же, а если не напишете, то я уж буду думать, что вы будете любить меня так, для приличия. Только не обижайтесь, пожалуйста. Неужели вы еще не привыкли к тому, чтобы я писал вам все, что думаю, все без утайки. Я боюсь, как бы мне не жить в обмане, и это не стесняюсь говорить вам. Потому–то вы мне и друг, что я без стеснения говорю вам обо всем, что вам можно открыть всю свою душу. А иначе, какой же это друг, если ему нельзя сказать ничего, а можно писать только, чтобы получилось письмо. Ведь этакие письма я, сестрица, могу писать любому знакомому человеку, вовсе даже не другу. Однако есть многое такое, что нельзя поверять всякому встречному и поперечному, но о чем можно только сказать другу. Ну и какие же у меня друзья, кроме вас? Вам потому я и пишу все. А вы не обижайтесь, когда наряду с приятным для вас, проскользнет, может быть, что–нибудь и неприятное. Чего обижаться, когда вы знаете, что только вам я могу писать и говорить о себе. Так вот, вы не изволите сердиться за то, что я прошу у вас честного слова (вы понимаете смысл этих двух слов?), я прошу честного от вас слова, что вы никогда не будете играть со мной в прятки и никогда не оставите в обмане. Слышите ли, честное слово? Если его не можете дать, то лучше в вашем письме не пишите о нем ничего — я сам обо веем догадаюсь, а пишите на те же темы, что и раньше. Если вам ничего не скажет ваше сердце, то вы слушайтесь своей совести. А обо мне не беспокойтесь. Если вы поймете, что ваш ответ, сделанный по совести, может доставить мне только одно худое, то, ради Бога, не останавливайтесь на этом и говорите одну правду. Я на все готов, а если не снесу несчастья, то мне поможет Бог. Итак, сестрица, «только правду»!

Только, чур, не обижаться! Слышите, сестрица? Не обижайтесь, не убивайте хоть здесь. Это как же так, душа, письменная–то? А? Неужели уж была такая трудная задача, что вы не в силах были ее решить? Или еше по какой–нибудь причине не решили?

Вы сегодня что–то с необыкновенными спутниками шли в гимназию. Утром с какой–то гимназисткой, а после уроков с Шурой. «Здравствуйте» и «до свидания» — хорошо и ясно. Ха–ха!

А знаете, теперь мы с Матвеем — особенные друзья. Даже он, на что уж человек не сентиментальный и не любящий пустых любезностей, и то сказал раз сегодня мне: «И чего ты, Алешка, так отодвигаешься от меня? Как отодвинешься, так пусто становится». А? Каково? Ведь это сказал Матвей! Значит, неспроста. И мы действительно с ним подружились так, как никогда. Когда он попросит меня перевести по латыни или по–франиузски или так что–нибудь спрашивает — меня как–то особенно тянет исполнить его просьбу. Милый Мотя! Теперь я только понял всю его разницу, хотя бы с Микшем, с которым я сидел в прошлом году на одной парте. Впрочем, Матвея я всегда отличал от других, но теперь в особенности. Нравится он мне, и нравится больше других. Да он и сам, наверно, дома у себя говорил, какие мы теперь с ним друзья. Он даже раз спросил: «А принес ты книжку?» — т. е. спросил об этой книжке, а ведь раньше, бывало, не только сам не спрашивал, но даже ударит, если его спросишь о ней.

А за сим честь имею кланяться. Посылаю вам сердечное спасибо за ваше письмо и за выраженные в нем чувства. «Вера, надежда и любовь!» Не забывайте же о них, как не забываю я. А мне–το и не забыть их никогда, потому что человек я одинокий, и у меня только книги и вы, сестрица. Вас только люблю, на вас только надеюсь и только вам верю. Уважающий вас А. Лосев.

Ну вот, как не продолжить письма? Хотя уже поздно, но я опять сажусь писать вам. Пишу уже после встречи с вашей мамой. Знаете что? Знаете, зачем пишу во второй раз? Сейчас пошел к матери в комнату. (Я ведь вообще мало разговариваю дома, а также и с мамой, но сейчас завел разговор). «Ну как же поживает твоя Оля?» — был один из первых ее вопросов. «Да все так же», — ответил я. — «Т. е. как же?» — «Да по–старому». — «Что–то не так, как не говори. То так пылали, так уж были привязаны друг к другу, а то лишь вот вчера не был у ней». — «Да разве я бываю теперь два раза в неделю, как раньше? Когда будет свободно ей и мне, тогда и пойду. Вот хоть в субботу». И т. д. и т. д. И все–таки мне не удалось убедить мать, что у нас все по–прежнему. Кончилось тем, что мать окончательно перестала верить нашей дружбе. Я говорил маме, что с моей стороны ничего нет сейчас такого, чтобы посеяло рознь между нами. Я сказал ей: «Вы знаете, что у меня мало знакомства с хорошими девушками и что я не посмел бы отвергать такую женщину, которая во всяком случае, достойна уважения, а тем более Олю». «Так значит ты ей не нужен».

Ну что ты поделаешь? Слышишь в какой раз, а теперь еще лучше — от матери. Могу ли я ей противоречить в этом случае, когда она говорит, что нужно быть дураком, чтобы не понимать всего вашего. Вот опять пишу вам, милая Олечка, опять с своим горем. Что делать мне? Ведь мать даром не скажет. Если уж скажет, так слою — твердо. Помогите, Олюша! Помогите, родненькая! Одно вы у меня утешение, одна радость. Помогите же, Оленька!

Вот наконец, за сколько времени выбралась написать вам как следует. В класс завтра не иду и потому можно написать побольше. Ведь вы никак не можете понять, что я не пишу не потому, что не хочу или неохота, а времени нет, да так нет, что и сама себе поверить не могу, ведь, вероятно, без экзамена придется переходить, а для этого нужны хорошие отметки.

Здравствуй, моя радость, мой дорогой братик Алешенька! Вот видите, когда есть время, всегда с удовольствием пишу. Что это вы за–горевались? Вот говорю вам правду: не о чем. Ей–богу, не о чем. Вот если бы сестрица не любила вас, то тогда другое дело, а теперь ну, мой славный мальчик, мой дорогой братец, бросьте свою грусть, ведь я все та же ваша сестрица, все так же люблю пас. Ох, Алеша! Кто бы вас так любил, как я… Видит Бог, скрывать нечего, ведь вы сами знаете, что я не вру… Люблю вас, мой ненаглядный братец. Ведь как вы начнете сами себя разбирать, все–то у вас нехорошо, и волосы, и глаза и т. д, а ведь я вас люблю. Да не оболочку, а душу пашу светлую, такую близкую мне душу, мне так бывает иногда скучно, а вспомню о вас, о моем братце, легко станет на душе. Так не грустите же, мой родной Алешенька, успокойте вашу маму, Ю. В. Ведь если бы я вас не любила, то ни за что бы не зашла сегодня, и что вы обвиняете меня, что я не хочу писать вам, что я вас забыла, что не люблю вас — это брехня. Ради Бога простите за резкость, но, ей–Богу, иначе не могу выразиться, потому что лжи не переношу. Ведь вы, кажется, довольно хорошо знаете меня .. Эх, Алеша. Вот как есть свободное время, ведь и чувствую–то себя не особенно хорошо, а пишу и пишу, потому что давно не писала так А маме скажите прямо все то, что все по–старому, да по настоящему старому, пускай она успокоится, ей–Богу, жалко было на нее сегодня смотреть. Вот я снова раскисла. Если это возможно, то придите или на переменке, или после уроков, если не с пятого. Заходите, моя радость, вы этим очень обрадуете меня. Да! Мой дорогой братик, не сомневайтесь в своей сестрице, во–первых, право, тяжело слышать эти упреки от близкого человека, да еще и не заслуженные. Ведь я не переставала вас любить, да и не думаю перестать, и когда слышишь такие вещи, да еще тем более от вас, ведь только вида не показываешь, а на душе так тяжело Вот когда вы провожали до По–пов<ых>, вы сказали: «Скоро освобожу от своего присутствия». Разве я давала вам повод так говорить, наоборот, я всегда рада, когда вы со мной, а на балу, да я готова, если надо, пожертвовать удовольствиями, чтобы вы были со мной, а вы говорите такие вещи… Нет, Алеша. Не смейте говорить мне такие веши! Эго неправда, а между нами должна сиять одна правда, вот именно, только тогда наша жизнь будет хорошей и светлой! Эх, Алеша! Ведь вы все–таки что–то думаете про меня, ничего у меня нет скрытного от пас, ведь и я не скрываю от вас, ведь я все говорю вам. Только вам я пишу, одному поверяю свои мысли, чувства, а вы все–таки чем–то недовольны Нет, Алеша! Так нельзя, теперь надо заниматься, а потом, потом, когда занятия кончатся, тогда отдыхать… Вот отдохнем на славу! Да здравствует наука, да здравствует отдых после нее. Я думаю, что вы вполне согласны со мной. Итак, мой родной братик, да поможет вам Бог, да укрепит он вас, да даст он вам силы для продолжения учения сего. Сейчас после письма буду на коленях перед Всевышним просить силы для вас, просить укрепить вас! Алеша! Родной мой! Ведь я вас люблю, гак работайте же хотя ради меня, своей сестрицы, ведь паши слова «только книги да вы, сестрица». Итак, я буду молиться за пас, а вы за меня, хотя я и каждый день молюсь за вас, но сегодня особенно, ведь вы далеко от меня. Итак, дайте мне слово, дорогой мой мальчик, что вы будете заниматься, а когда настанет лето, то отдохнем, а теперь с Богом за труд, за занятия. Вот уже, никак, седьмую страницу пишу, а еше не все сказала, да не хотелось бы сегодня особенно поздно спать ложиться, сейчас час. Теперь руку, товарищ! Да! Я и забыла, вы еще просили у меня честное слою, что я буду говорить вам только правду. Да разве я когда–нибудь врала, пет, Алеша, это странно с вашей стороны требовать того, что есть. Ведь кому другому, а (и то не случалось) в особенности вам, самому близкому другу, говорить неправду я не могу. Я не способна на это. Но простите, я, кажется, выразилась немного резко, но ей–Богу обидно делается, когда вы просите такие вещи. Конечно, я всегда даю честное слово, но думаю, что вы должны мне верить и без честного слова. Вам я никогда не говорила неправду и не скажу. Что–то записалась я сегодня, хотела отдохнуть после вчерашней работы, да вот засиделась за книжками, да я рада, что выбралось свободное время, уже все спят, раздается храп, а я сижу одна и строчу, строчу без кониз своему милому Лёкочке… Утешьте маму и Ю. В да убедите основательно, это мое поручение, надеюсь, что вы его исполните? Да? Ну, придется пока проститься с вами, мой братец. Знаете ли, сегодня на практическом я была рассеяна, я думала о вас, потому что вы ушли каким–то расстроенным. Даже учительница заметила и удивилась, что я, всегда такая внимательная и прилежная, сижу и мечтаю. Ну, верно, этого письма я вовеки не кончу, половина второго. Ваша вечная сестричка Оль–Оль. Поклон маме и Ю. В.

P. S. Привет Крыске и Баранчику. Да! У вас была Крыска, после нашего ухода мы ее встретили, она шла по направлению к вашему дому, но нас не видела, мы ехали на извозчике. Ну пока, всех благ и счастья вам желаю и прошу писать побольше. Ну вот, наконец–то свободный вечерок, все и писала бы и писала, да боюсь, что как два дня подряд до утра, то еще и хлопнусь, а это для вас неприятность. Ну, иду в постельку, сейчас Богу помолюсь, да и на покой, а то… Ну, до свидания, заходите, если есть время днем, у меня вы всегда найдете радушный прием. Право, заходите. Попросту. [Подчеркнуто карандашом рукой Лосева. Рядом приписка его рукой: «Ха–ха».} Вечная сестричка Ваша Оля. Пишите.

Много, Оля, писал я вам. Писал так много, что дальше уж некуда. Кроме 3—4 книжек, списанных мною, есть еще писем штук с 20, больших и малых, послание на масляной неделе и вот эта книжка. Много! Да! Это я вижу! Вы слишком привыкли к моим письмам, и они вам кажутся самыми простейшими и пустейшими, вы зеваете, читая их, в то время как раньше вы, прочитывая мои строки, и бледнели, и краснели (по вашим словам), да и сердечко–то едва ли находилось в покое. Поэтому отныне я прекращаю свое многословие. Оно не ведет ни к чему Да и вам лучше: меньше времени будет оторвано от «занятий». Благодарю за ваше сострадание, оказанное вами в предыдущем письме мне, скучающему по милой и тоскующего от неудовлетворенной любви. Благодарю! Хотя ваше сострадание и последовало позднее, чем нужно бы было, но все–таки я благодарен за то, что вы хоть чугь–чуть поняли меня. Всей же моей тоски, всех моих переживаний вам не понять! Ведь вам не 20 и не 25 лет, вам всего 15.

Мама остается непреклонной в своих мнениях, да и я больше не стараюсь доказывать ей неправильности ее взглядов. Она — человек пожилой, и не мне учить ес!

Небось, сейчас танцуете? (Я пишу часов в II вечера, суббота.) Танцуйте, танцуйте, пока ничего не знаете, не понимаете! Когда ведь станете взрослой да станете все понимать, танцовать вас тогда и силой не заставишь, как теперь меня. Уверяю вас!

Ваш друг и приятель А. Л.

P. S. Пожалуйста, поклонитесь Анне Александровне от меня и от матери (и конечно, от Ю. В.).

Р. P. S. Вы знаете, что у некоторых людей есть такая критическая способность, что они. прочитав одну страницу какого–нибудь автора, сразу определяют, что это за человек и каковы его действительные мысли?

P. P. P. S. Бог — справедливый и нелицемерный судья. Он мудро судит людей и всегда отличает виновных от невиновных.

г. Новочеркасск[180]20–го августа 1911 года.

Настоящим условием мы, нижеподписавшиеся, проводим дележ пяти записных книжек, исписанных нами в течение зимы 1909—1910 года, на следующих основаниях.

1. До истечения двух лет с настоящего срока О. В. Позднеева не может никаким образом требовать от А. Лосева возвращения всех пяти книжек, которые она дает ему на полное пользование.

2. После 20 августа 1913 года О. В. Позднеева может требовать дележа книжек.

3. Новый дележ должен бьггь улажен таким образом, что обе стороны оказались удовлетворенными в одинаковой степени.

4. Возможность невозвращения А. Лосевым пяти книжек никоим образом не исключается.

Ольга Позднеева.

Алексей Лосев.