При попытке как-либо осознать сущность и возможность зла, не впадая при этом в указанное выше заблуждение, мы стоим прежде всего перед вопросом: что, собственно, значит зло как реальность, отпавшая от бытия и в этом смыслене сущая?Или, что то же самое, как можно объяснить зло в его сущностнойбезосновности, не ища для него «основания», т. е. именно учитывая его безосновность? Первый, самый общий и неопределенный ответ на это заключается, очевидно, в том, что реальность имеет бесконечную, безмерную, а потому и безусловно недоступную и темную для нас глубину и что в этой глубине в каком-то смысле возможно безусловновсе– в том числе и логически-метафизическинемыслимое.Это есть просто ссылка на умудренное, ведающее неведение, которое здесь совпадает с платоновым λογισµος νοϑός, с мысленным уловлением безусловно непонятного, логически невозможного. Если угодно, это есть просто признаниебессилия философской мыслиразрешить эту проблему – причем, однако, не надо забывать, что самоусмотрениесвоего бессилия перед лицом какой-либо реальности содержит некое положительное, хотя и лишь косвенное, видение своеобразия самой реальности. Правда, с другой стороны, могло бы показаться, что в этом представлении о происхождении (хотя бы и непонятном нам) зла из глубины самой реальности мыужепостулируем какое-то, хотя и совершенно неопределенное, «основание» зла. Но дело надо понимать так, что и все «дурное» и «злое» – именно поскольку оно все же в каком-то смыслеесть– действительно укоренено в бытии и имеет в нем свое основание; и это согласуется с тем, что – как гласит старое и бесспорно верное учение и как это очевидно для всякого воззрения, если оно не есть безусловный и безнадежный дуализм, – и все дурное и злоехорошои естьдобро, – поскольку именно оноесть(согласно указанию, встречаемому у целого ряда отцов и учителей церкви – начиная с Макария Великого до Фомы Аквината – даже дьяволхорош,именно поскольку онесть). Но зло кактаковоеестьнебытие, реальность, как отпадение от бытия. И наша проблема заостряется в вопрос: как мыслимо нечто сущее, т. е. укорененное в глубинах бытия, так, что егосодержание –то,чтуоно есть, – есть безосновность и небытие? Общий ответ на этот вопрос – ответ, который не естьразгадкатайны, а лишь описаниесмысласамой тайны, самой проблематики, – состоит, очевидно, в том, что в составе бытия происходит некаяпорча,некоеизвращение,через котороеположительное,т. е. сущее, получает содержание отрицательное, противоестественно и противоречиво становится носителем силы или потенциине-бытия.Мы находимся здесь у последней грани мыслимости, но все же мы можем сделать еще шаг далее, еще пристальнее вглядеться в этот по существу «невозможный» и все же фактически совершающийся «процесс». Для этого мы должны использовать то, что уяснилось нам в моментеотрицания –в моменте «не» и«ничто».

Мы уже видели, что«ничто»,взятое в абсолютном смысле как нечто сущее по себе, немыслимо и ничего не означает. Напротив, в лице«не»мы усмотрели основоположный трацсцендентальный момент, конституирующий реальность в ее трансрациональности и, тем самым, входящий в состав самой реальности.«Не», как момент чистогорасчленения, членораздельностибытия, конституирует именносвязь,сопринадлежность, всеединство бытия. Оно конституирует всеединство именно как единство многого – как общееединствовсего единичного, сущего-по-себе, утвержденного в себе. Оно, другими словами, сразу и единым актом утверждает и единство, и отдельность всего, – утверждаетвсекаккаждое в отдельности;оно есть началоодновременноииндивидуализирующее,иобъединяющее.Но это«не», конституирующее каждое отдельное бытие в его отдельности ивместе с темв его связи со всем остальным, – будучи, как таковое, моментом всеединства, – должно в качестве такового не толькоизвнеохватывать и определять все единичное, но и внутренне быть ему присущим. Этим дано, что этот момент «не» как бы таится или дремлет и в глубине каждого единичного существа принадлежит к его субстрату или «субстанции». Все единичное сущее естьне толькосущее, но и некое сущее«не». Именно это«не», как момент реальности внутри всего сущего, составляет глубочайшее существо того, что мы называемсвободой. Непосредственный, проистекающий из первоосновы смысл этого «не», как и «свободы», состоит не в ограничении, разрыве, умалении, а, напротив, в такойиндивидуализации,которая есть одновременнотрансцендированиечерез всеограниченно-положительное, –способностьиметьи то (илибытьи тем), что данное единичное как таковое само актуальнонеесть. «Не» – момент свободы в глубинах нашей жизни – естьодновременно инаша твердыня – то, что конституирует нас в нашем собственном, особом, отдельном бытии; сила, утверждающая нашу индивидуальность, –и сила притяжениямеждунами и всеединствомили его первоисточником, – сила, благодаря которой мы имеем свое средоточие не тольковнутри,но ивнесамих себя – или, точнее: имеем еговнутрисебяименно потому,что самоэто «нутро»имеет свое средоточие или опорную точкувнесебя, в своей связи совсем, сВсеединым.

И вот, в этой последней глубине совершается нечто совершенно непостижимое и необъяснимое, ибо не истекающее ни из какого «основания». Незримая нить этогоположительного, трансцендирующего«не», правда, не может быть окончательно порвана, но она может как-то утончиться, как то развеяться, ускользнуть от нас. Тогда связующее, трансцендирующее и, тем самым,положительно индивидуализирующее «не»превращается взамыкающее, абсолютно обособляющее «не»– в«не»как абсолютноеразделение. Именно этим осуществлен парадокс реального, сущего не-бытия.Ограниченность, сущностно-необходимо свойственная всему частному как таковому и как бы тотчас же восполняемая его сопринадлежностью к всеединству, превращается тем вабсолютный недостаток, дефект, ущербность:реальность, замыкающаяся в силу этого в себе самой выпадает тем самым из общей связи бытия, из всеединства, принимает свое собственное внутреннее средоточие (которое как таковое, собственно, есть только через свою связь со всем иным) в егоизолированности за абсолютную основу реальности.В этом и состоитизвращение, образующее сущность злакак сущего не-бытия.

Когда частное, единично-сущее через абсолютизирование«не», которое конституирует его существо, полагает себя как замкнутое, безусловно в себе и по себе сущее оно становится для себя мнимым Абсолютом, неким псевдо-божеством. Но так как в действительности, бытийственно, оно все же не естьвсе, а нуждается в бесконечно многом, во всем остальном, то его мнимое всебытие может осуществляться лишь в ферме бесконечного, неутомимого стремления всеприсвоить себе, всепоглотить в себя. Самоутверждению –тому, что на языке морали называетсягордыней, –соответствует неутолимаякорыстьилипохоть.И так как всякое обособление по существувзаимно –так как, обособляя себя от других, мы тем самым имеем и их, как существа, обособленные от нас, – то это метафизическое состояние мира есть бесконечная борьба всех против всех, – мир, в котором властвует грабеж и убийство. Здесь не только homo homini lupus (человек человеку – волк), – здесь, в метафизической глубине,ens enti lupus –каждое сущее есть «волк» для каждого сущего. Но эта борьба бесконечна и абсолютно безнадежна; так как бытийственно каждое частное и единичное существо связано с другими, нуждается в них, имеет в них опору своего бытия, то эта борьба есть бесконечноесамоуничтожение, самораздирание и самоубийство – в чем и состоит адская мука земного бытия.

Это есть, как указано, всеобъемлющее метафизическое и, тем самым, космическое состояние. Им определено не толькоморальное зло, но и зло какметафизическое и физическое бедствие. Им определено, прежде всего, центральное, основное метафизическое зло –смерть.В настоящее время даже положительная биологическая наука приходит к сознанию, что не существует и не может быть так наз. «естественной» смерти, а что всякая смерть есть в конечном счете смертьнасильственная –последствиеубийства,выражение факта жизни одних существ за счет пожирания и истребления других, – выражение состояния бытия как всеобщей, до последней глубины жизни проникающейгражданской войнымежду живыми существами. Но этим определены и такие бедствия, как нужда, болезни, страдании и лишения всякого рода. Все это есть последствие космической гражданской войны, вытекающей из самоизолирования и самоутверждении частных элементов реальности, из некого распада или развала всеединства. Судьба всего мира –участвоватьсообща во зле истрадатьот него.

Это состояние космического бытия находит свое глубочайшее и всеобъемлющее выражение в существевременикакземноговремени. Бытие в Боге, в первооснове и всеединстве, есть бытие в вечности, совместное бытие всего в единстве, мирное сосуществование всего вместе со всем и во всем, без того, чтобы одно вытесняло другое. Правда, вечность есть не мертвая неподвижность, а именно вечная жизнь – вечная творческая активность. Но творчество совершается в покое, и творимое, как уже сказано выше, не «возникает» во времени, а само есть вечная сотворенность или творимость. И вместе с сотворенностью спонтанная динамичность, творческая сила производно внесена и в сотворенное бытие, дарована ему; и отсюда берется вечное «становление», неустанное рождение нового, некое цветение и плодоношение бытия – и, следовательно,время;но – как бы это ни казалось нам парадоксальным с точки зрения отвлеченного мышления – новое не должно при этом вытеснять старого, возникать за счет его; оно может быть чистымобогащениембез потерь – как и в нашей земной жизни подлинно прочно и плодотворно лишь то новое, которое укоренено в старом, живет его силами и само его охраняет. В такой форме мыслимо время, погруженное в вечность и укорененное в ней. Напротив, выпадение из вечности, из всеединства(посколькуоно вообще возможно!) означает возникновение «земной» временности как постоянного вытеснения одного другим, рождения и развития одного за счет упадка и гибели другого. В качествевнешнегоотношения между элементами бытия сущность земного времени есть именно борьба за существование, вознесение одного к свету бытия за счет погружения другого в темную ночь небытия, рождение за счет смерти, – в чем и состоит изменчивость, возникновение и уничтожение, зыбкость и неустойчивость – «поток» времени. Этому соответствует вечноевнутреннеесостояние этого рода бытия – «беспокойство», «забота», «хлопотливость». Беспокойство, ненасытная неудовлетворенность, бесконечная и безнадежная погоня за блуждающим огоньком, всегда от нас ускользающим, есть адекватное состояние замкнутого, падшего, не-сущего бытия. Как это есть состояние человеческой души, поскольку она одержима злом, так это есть и состояние отпавшего и распавшегося мирового бытия; это есть мир как «слепая воля к жизни», как он представляется Шопенгауэру, или как «беспокойство в себе» (Гегель). Это есть бытие, которое сознает свою пустоту, свою нереальность и потому осуществляется в бесконечном стремлении, в неутолимой жажде пополнения, укрепления, подлинной устойчивости – в суете, волнении и заботе. Эта земная временность есть выражение выпадения из бытия, тогда как «истинное», сущее время есть творимое самораскрытие вечности.

Это «беспокойство», образующее конкретное содержание всего «мирского» образа бытия, – неутолимая жажда и безнадежное самотерзание мира – есть именно выражение живого внутреннего противоречия и противоборства, в котором состоит само существо зла, – именно, чтонебытие утверждает себя как бытие, –что, то, что по своему содержанию выпало из истинной реальности, из всеединства, именно в этом своем состоянии хочет быть реальностью. Если в библейском предании о«грехопадении»Адама и с ним или в нем – всего человечества и всей твари видеть лишь мифологическое изображение в форме временного«события»того, что по самому своему существу не мажет быть чем-то «случающимся во времени» (уже хотя бы потому, что самовремяв его земном смысле есть продукт его же), и если отвлечься пока от вопроса,кто, собственно, несет ответственность за это – «Адам» ли, или все человечество, или дух-искуситель, или сам Бог, допустивший возможность этого, – то«грехопадение»мира будет не богословским догматом и не метафизической «теорией» или «гипотезой», с помощью которой «объясняется» «возникновение» зла, апростым констатированиемилифеноменологическимописанием состояния мирового бытия. Мирфактически не таков,каков он есть в своей глубинной первооснове, в своей бытийственной определенности Божеством, –не таков,каков он есть в качестве творения и «одеяния» Божия; и существо различия состоит в том, что внутри мира имеет место какое-то его перерождение, в силу которого всепронизывающее гармоническое всеединство оказывается надтреснутым, отчасти распавшимся, – или же бытие мира оказываетсявыпавшимизгармонического вееединства Божества. Повторяем, это есть простое констатирование горького, но неотразимого в своей очевидностифакта,который сохраняет всю свою силу несмотря на то, что мы не можем понять, как, собственно, он возможен, – не можем «объясниться его.