Мы видели уже (в гл. VII), что духовное бытие, с одной стороны, находится в глубочайшем, интимно-внутреннем, сущностном сродстве с непосредственным самобытием, образует подлинную основу последнего – почву, в которой оно находит свое осуществление, – и, с другой стороны, указует за пределы непосредственного самобытия, противостоит ему в качествеобъективности.Здесь мы имеем, таким образом, единственную область бытия, которая – сочетая в себе признакиобъективностииизвнутрисамораскрывающегося бытия, – как бы с самого начала возвышается над противоположностью между предметным бытием и внутренним самобытием. Сущность этой объективности состоит, как мы видели, в том, что духовное бытие, поскольку в нем открывается значимое и ценное в себе, тем самым есть основа или почва, через связь с которой преодолевается субъективность, безосновность и беспочвенность непосредственного самобытия. И вместе с темзначимое в себеесть самоочевидное в смыслевнутренней убедительностиипрозрачности;поэтому именно оно дает последнее основание всякому вообще познанию бытия и в этом смысле может быть понято как последнее основание самого бытия. Если, следуя в области духовного бытия за тем, что значимо и ценно само по себе и что поэтому выполняет в отношении всего нашего сознания жизни функцию осмысляющегооснования,дойти на этом пути до последней глубины, то мы достигнем понятия всеобосновывающего и потому и всеобъемлющегопервооснования.

Это первооснование как таковое не только безусловносамоочевидно –все значимое само по себе, внутренне убедительное, тем самым и самоочевидно, – но оно естьсама очевидность –сама истина. И притом понятия очевидности и истины имеют здесь не обычный, а эминентный, потенцированный смысл. Истина лишь производным образом есть истина познания – будь то истина «объективного», т. е. предметного познания как совпадение наших представлений и мыслей с самой реальностью или будь то даже истина как открытая наличность, самообнаружение, самооткровение реальности. Сама по себеистинаесть«правда» – свет, сам себя озаряющий.Если мы ранее нашли в духовном бытии то, чтоистинно само по себе, внутренне убедительно, насквозь прозрачно, –то все это – эта внутренняя светлость или освещенность – предполагает самсвет, как принцип освещения;истинноепредполагает самуистину.Истина в этом смысле есть нечто большее, чем единство бытия и познания, – большее, чем свет познания, освещающий бытие и вместе с тем сам принадлежащий к бытию и происходящий из него. Ибо в последнем смысле истина, как свет, предполагает вне себя темную, внутренне не обоснованную фактичность того, что она освещает; если «свет» здесь и проистекает (как все вообще) из бытия, то он все же лишьизвнедостигает реальности познаваемого и извне ее освещает, оставляя ее внутренне неозаренной. Истина в этом последнем смысле не есть поэтому подлинное первооснование. Напротив, интегральная истина илиправда,к которой мы теперь прикасаемся, есть подлинноепервооснование.В качестве такового она, будучиосмысляющимоснованием бытия, егосмыслом, есть единствобытия и права –основание бытия, которое обосновывает бытие тем, что раскрывает его внутреннююправомерность.Но так как сама эта правда есть сущая правда, т. е.реальность,то именно в ее лице мы имеемглубочайшую, самую первичную,точнее,абсолютно первичную реальность.В этой реальности уже нет никакой слепой необходимости или фактичности – ничего, что неправомерно и простонасильственнонавязывалось бы нам ивынуждалобы наше признание. Напротив, она есть то, что само в себе «подлинно», «правильно», что несет в самом себе самоочевидно значимое свое основание или, точнее, совпадает с ним. Истина в этом глубочайшем, первичном своем смысле отнюдь не есть какое-либо чисто теоретически-философское «пограничное понятие». Мудрость простого русского слова«правда» –в двуедином смысле «правда – истина» и «правда – справедливость» (или «правомерность») – свидетельствует о том, что истина в этом смысле есть то, чему служит каждый шаг нашей жизни, поскольку мы движимы из нашей последней глубины, – то, чему посвящены все наши стремления, поскольку мы отдаем себе отчет в их последнем, глубоком существе Ибо то, чего мы в конечном счете ищем в жизни, есть именно эта живая правда – ценное в себе, которое было бы подлинным, «правильным», «истинным» бытием. Таким образом, постигая последнееоснованиекакправду,мы имеем в нем истинную, глубочайшуюпервоосновувсего сущего.

Первооснова бытия, которую мы здесь искали, есть, таким образом, не какая-либо чисто фактическая сила бытия, не просто глубочайшая его реальная исконнаяпочва –она есть осмысляющеепервооснованиебытия – то, что само в себе естьправда.И мы находим теперь ответ на возникшее у нас сомнение.Первореальностьилипервоосновабытия, будучи егопервооснованием, егосмыслом,есть нечто большее и иное, чем безличное, темное, внутренне неосмысленное лоно предметного бытия. Будучисветом правды, –тем, что внутреннеобосновываетбытие, – будучи единствомреальногоиидеальногооснования, – онамогущественнее, глубже, значительнее всего вообще фактического –и именно поэтому ближе, роднеенам,нашему самобытию (несмотря на всю его шаткость), чем безличному и неосмысленному предметному бытию. В том, что наше субъективное непосредственное самобытие есть для нас единственная дверь к бытиюдуховному,в глубине которого мы обретаем первооснову какосмысляющее первооснование, –лежитнепререкаемый онтологический приоритетнашего внутреннего самобытия, несмотря на всю его слабость, над всем чисто фактическим предметным бытием. Мы увидим ниже, что подлинная загадка заключается не втом, как внутреннее существо нашей жизни может быть сродни первооснове бытия, а лишь в том, как из этой первоосновы мог возникнуть предметный мир со всем, что нас в нем ужасает и отталкивает.

То же самое мы имеем в виду, называя первооснову (в смысле первооснования)«первожизнью» – живым первоисточником жизни.Само собою разумеется, это не есть определение ее существа – «определение» в точном, логическом смысле здесь безусловно невозможно, – а лишь намекающее указание, с помощью которого мы характеризуем искомое на основании пути, на котором мы до него доходим, или притязаний, которые мы ему ставим. Мы проникаем к нему именно черездуховное бытие; в качестве значимого по себе или, точнее, самойзначимости, –в качествеправды –первооснова есть последнее основание и смысл всей нашей жизни; она стоит в каком-то сущностном сродстве, в какой-то интимнейшей близости к несказанному существу нашей жизни. Будучи ценностью и истиной, оно вместе с тем должно пониматься не отвлеченно, а как конкретная реальность, которая, однако, не есть слепо необходимое, в готовом виде фактически наличествующее бытие, а нечто, что само себя обосновывает, т. е. как-то творит и созидает. Для этого у нас нет иного слова, кроме слова «жизнь»,под которым разумеется реальность как творчество и самообоснование. Так как непосредственное самобытие есть именножизньв указанном смысле, а первооснова должна пониматься как нечто ему внутренне сродное, то мы должны постигать и саму первооснову по аналогии с жизнью и в этом смысле называть еепервожизнью,живым первоисточником жизни. То, что эта первооснова, в качестве таковой, есть точка, к которойконвергируети из которойисходит всяческое бытие вообще, есть имманентное свидетельство о том, что первооснова и предметного бытия, а тем самым и безусловного бытия есть первоисточник жизни, или первожизнь. То, что казалось нам непреодолимой противоположностью между непосредственным самобытием, между волнующейся, полной томления подвижностью нашей внутренней жизни и холодной, неподвижной жестокостью предметной действительности, раскрывается в том, что мы называем живым первоисточником жизни, – в этом несказанномпервом и последнем –как единство. Ибо первожизнь, как значимое и убедительное в себе, или, точнее, как свет самой правды, есть конечное завершение и основа непосредственного самобытия; и вместе с тем, в качестве первого и последнего, в качестве causa sui, она есть первооснова абсолютной всеобъемлющей полноты, всякой реальности вообще и, тем самым, и предметного бытия. Так как живой первоисточник жизни, будучи первоосновой и первичной правдой, все обосновывает, то он есть и первоисточник, и первоединство всего. Первооснова есть именно не что иное, какнесказанная последняя глубина, –последнее основание,почемуиради чегочто-либо вообще есть, и потому и того, что оно вообщеесть.

Эта первооснова (или первооснование) есть средоточие, в котором все сходится, конвергирует иизкоторого все исходит; по отношению к ней все остальное есть лишь периферия, нечто само по себе безосновное, беспочвенное, несостоятельное, что должно было бы сокрушиться, рухнуть, если бы оно именно не стояло в связи с первоосновой, не заимствовало из нее свое бытие, свою прочность и значимость, – если бы первооснова не творила, не сохраняла и не обосновывала его. Поэтому сама первооснова или само первооснование уже не есть «бытие»; будучи первооснованием – первичным принципом, который, даруя смысл, ценность, основание, впервые обосновывает и в этом смысле призывает к бытию все остальное, – она сама, подобно Платонову άγαϑον (добру), по своей мощи значительности, совершенству уже выходит за пределы бытия (έπέχεινα της ούσίας πρεσβεία χαι δυνάµει ύπερέχον. Rep. 509 a); или, как выражается Плотин, она есть то, что само беретна себя задачубыть бытийственностью и основой (ούσία χαι έστία) всего. Она естьбольше чем бытие, – она естьпервореальность,по сравнению с которой всяческое бытие есть уже нечто производное, подлежащее обоснованию и осуществлению. Несмотря на все расхождения и всю разнородность между непосредственным самобытием и предметным бытием – несмотря на то, что мы обречены жить одновременно в этих двух враждебно сталкивающихся мирах, мы все же чуем, испытываем последнее, непостижимое единство обоих этих миров, обладаем этим единством, хотя это достояние как-то удалено от нас и лишь с трудом поддается полному осуществлению.Этоединство есть, следовательно, истинная, лежащая в бесконечной глубинеточка схождения, конвергенцииэтих двух разнородных слоев бытия, составляющих бытие вообще.

Но, когда мы говорим «точка конвергенции», нам все же не должно предноситься нечто вродепространственной точки,которая лежит «где-то», имея всю бесконечность пространства тольковнесебя. Это последнее первоединство бытия мы, правда, перед лицом расколотости на две части всего эмпирического бытия ощущаем как-то лежащим в последней «глубине». Но раз мы его нашли, мы тем самым имеем сознание, что дело идет вместе с тем о первоединстве, которое как таковое властвует надвсем бытиеми проникает его, объемлет его и проходит через него. Первооснова не только – как говорит Николай Кузанский о Боге – имеет свой центрвездеи свою периферию –нигде,[116]но она есть некоторого рода вездесущаяатмосфера,которая так же неотделима от первоосновы как центра, как от солнца неотделим свет, объемлющий, наполняющий и пронизывающий пространство. Поэтому первооснова естьвсеединствоиливсеединое.

На этом основоположном соотношении еще раз подтверждается, таким образом, всеобъемлющий характер принципаантиномистического –в данной связиантагонистического – монодуализма.Мы уже указывали, что антагонистическую двойственность между внутренним самобытием и внешним предметным бытием нельзявычеркнутьиз бытия, объявить несуществующей; эта двойственность есть факт, который наша мысль обязана честно признать как таковой. Но этой фактической двойственностью дело некончается:то, что«снаружи»естьдва,извнутри раскрывается в своей последней глубине какодноили как проистекающее изодного.