Юрию Верховскому

Милый, довольно двух слов2от тебя, чтоб опять содрогнулся

Окрест тончайший эфир жизнию дремлющих струн.

Дремлют… Давно не будила нечаянной песнию Муза

Лиры, которую ты — вижу — любить не отвык.

Иначе сходит ко мне, в полнощную келью, богиня:

Строг и священственно–чужд взор удаленный ее.

«Слушай!» — прошепчут уста благовещие, вдруг умолкая

Легкие персты едва тронув кифару, замрут.

«Слушай…» И с веяньем тайным звучит издалече глубокий

Мелос: вначале немой, темной музыкой могил;

Ближе потом, и ясней, как над шелестом рощи священной

Реянье внятное сил, или в пещере волна

Многоязычных ключей, говорящих с незримой Сивиллой,

Иль Касталийский поток, замкнутый в мраморный плен

Маски трагической, — бьющий из уст, исступленно–разверстых -

Ночь Диониса вещать и Дионисову скорбь.

Муза внимать мне велит — и сама заглушенным созвучьем,

Тихим напевом сама вторит звучащим теням…

Так мной владеет Эсхила стоустого вызванный демон;

Голосом вторить живым нудит он пленный язык

Смолкнувшим древним глаголом, — и в ужасе сладостном сердце

С сердцем пророческим в лад, тесное, биться должно…

Солнце встает — чарованье ночей угасить и виденье

Игл кипарисных явить, — пиний, обвитых плющем,

Башни старинной, ворот городских… — все в окно улыбнется…

Ты, dea Roma, стоишь, белая, в шлеме, с копьем,

В зелени смуглой, на склоне холма, — и певучие плещут

Звонко струи — о тебе… В Городе Вечном я — твой!

Не чуженин!.. А зачем своему, как на чуждый дивиться?

Так не часто сойдет гордый владелец в подвал

Клады свои сосчитать; и, сходя, не беглым дозором

Все, отперев, оглядит полные злата ларцы.

Знает, который открыть, — и, вынув кубок чеканный,

Медленно выпуклый сплав вертит в довольных руках.

Так я не часто брожу по излюбленным стогнам, дивуясь:

Мало глаза упоил новым восторгом пришлец;

Воздухом счастлив и милой землей, за посохом верным

Редко, устав от путей, тянется здесь пилигрим.

Дома ж — улыбчивый мир, тишина согласованной жизни.

Радостный, славлю богов… Радость и песни — тебе!

Рим. 22. II. /7. III. 1913

18 piazza del Popolo, int. 6

ДЕРЕВЕНСКИЕ ГОСТИНЫ3

I. ПИСЬМО ИЗ ЧЕРНОЗЕМНОЙ ДЕРЕВНИ

Юрию Верховскому

Я для раздолий черноземных

Покинул древние поля;

Но здесь предстала, в ризах темных,

Деметрой смуглою Земля.

Сквозя меж зелени озимой,

Чернея скатами долин,

Святая и под русской схимой

Мне возвращает Элевзин.

И в мраке чутком на балконе,

Под выкликанье пугачей,

Слежу, на звездном небосклоне

Священнодейственных ночей,

Метеорического праха

Стезю над зрящей глубиной

Иль солнца ярого Иакха

В пролившейся грозе ночной.

Безмолвна лира; но напевней

Здесь Баратынского струна

Звучит, хозяином деревни

Молитвенно оживлена.

К тебе из пустыни поэта

Стремится мысль: тебя здесь нет!

Звезда скатилась — песня спета…

А ты про что поешь, поэт?

II. ЛОГА И ЖНИВЬЯ

М. А. Бородаевской

1

Я полюбил оазис ваш дубовый,

В кольце логов, средь пашни черноземной,

С усадьбою в тиши его укромной,

Где ввечеру пустынно кличут совы.

И мнилось мне: когда, как щит багровый,

Над пожнивом рудым, луны огромной

Повиснет медь — богов дубравой темной

Он кругозор переграждал лиловый.

Я полюбил скирды, овин и гумна,

Когда зари в мерцаньи усыпленном

Дубы черней и розовей солома;

И семьи жниц скользят в тени бесшумно,

Мелькнул табун, а за двором зеленым

Белеются во мгле колонки дома.

2

Словно шкуру желтой львицы,

На пути сестры–царицы

Стелет сжатые поля

Усыпленная Земля.

И скользят по жнивью, голы,

Как туман вздымая сто̀лы,

Легкой девичьей толпы

Розоватые стопы.

И повив лучистым паром,

Словно розовым пожаром,

Свой венец из серебра,

Показалася сестра.

И мерцающую столу

Волоча по нивам, долу,

Краем львиного руна,

Подымается Луна —

К лиловатому эфиру,

Рассылая вдоль по миру

Чаровательниц–подруг

Нежно–сумеречный круг.

34

Какой прозрачный блеск! Печаль и тишина…

Как будто над землей незримая жена,

Весы хрустальные склоняя с поднебесья

Лелеет хрупкое мгновенье равновесья;

Но каждый желтый лист, слетающий с древес,

На чащу золота слагая легкий вес,

Готов перекачнуть к могиле хладной света

Дары прощальные исполненного лета.

4

Янтарно теплился в парчах осенних день.

Еще над пожнивом скользила наша тень,

Когда из смуглых рощ отзвучием металла

Секира звонкая уныло прозвучала —

И смолкла… Нас покрыл сквозной зеленый кров

Червонным проливнем закапанных дубов,

И обняло шатром ветвей перекрученных

Наитье пращуров, секире обреченных:

Затем, что убивать отцов обречены

Потомки мощные… Но боль глухой вины

И сердца робкий стыд — с доверием взаимным

Мешали нам возлечь к столам гостеприимным.

А деды вещие кивали нам челом,

Шепча — кудесники — свой солнечный псалом,

И медом из рогов Валгаллы угощали

И, рок живых живым прощая, обещали

На тризне пламенной в наследье новых чад

Одиновой души нерасточенный клад.

III. ДРУЖЕСТВЕННЫЕ ТЕНИ

Валериану Бородаевскому

1

Последние села мелькнули домы;

Меж тростников прозолотился плес;

И глуше гул катящихся колес

И дробь копыт в лугах волшебной дремы.

Той тишине казались незнакомы

Истомы дня. Легло, как облак рос,

Беспамятство… Бурьяном двор зарос.

И темные раскрылись нам хоромы.

Сон сто̀рожкий спугнуть боялись мы.

Цветник манил, как склеп тепла и тьмы,

Где томных душ кружился ладан сладкий.

Ель каждая дрожала там струной.

Пруд теплился. И тонкий хлад, украдкой,

Нас догонял, как проводник ночной.

25

Бездонней ночь, и скорбь ея;

Пустынней лай собак.

Смертельным жалом Скорпия

Грозится Зодиак.

И ночь покуда тянется,

Душа чертит круги,

Как бабочка–изгнанница, —

Где тлеют очаги.

Меж тем гостеприимные

Владыки очагов,

Сквозя чрез волны дымные

Обличьями богов,

Живым неуловимые

Беседы с ней ведут,

И в царства невидѝмые

Крылатую берут…

И вот что, душу сплетшие

С твоею, побратим,

Вещали мне отшедшие

Над огнищем твоим:

«Тревожились, тревожили,

Мы друга своего;

Но, радостные, ожили —

И днесь живим его.

О гость, тропой скитальческой

Пришедший к нам на пир!

Шепни душе страдальческой,

Что мы вкушаем мир».

Сентябрь 1913 г.

ПЕТРОПАВЛОВКА6

1

Как этих Вами не любимых,

Вас не чарующих логов

Люблю я тайну! Мне родимых

Слышны в ней шелесты шагов.

Не друидические ль кланы,

Для стародавней ворожбы

Сошли на дольные поляны,

Облекшись в древние дубы?

Не сговоры ли Солнцебога

И черной, вещей сей Земли

На дне задумчивого лога

Вы здесь подслушать бы могли, —

Когда б, омыв глаза земные

Под новолуние росой,

В удолия заповедные

Сошли, с распущенной косой, —

И пред восставшей Друидессой,

Преодолевшей долгий плен,

За изумрудною завесой

Сверкнул бы пламенный долмен.

1 сентября 1913

6

Пора бродяге кочевать,

Покинув дом гостеприимный,

И петропавловские гимны

Москвой эпической прервать.

Уж по садовым закоулкам

Не предаваться с Вами мне

При магнетической луне

Теософическим прогулкам.

Ямбических сбираю стоп

На клумбах осени последки —

Под сень дорической беседки

Сложить цветов прощальный сноп.

Но в элегические миги

Мне будет памятна всегда

Усадьба ваша от пруда

И лиры на столбе, и риги

До романтических берлог

Под мельницей осиротелой

И друидической омелой

Увенчан за колодцем лог.

10 сентября 1913.

BELLUM CIVILE7

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые…

Тютчев, «Цицерон».

Дремать я ехал в тихий Тим,

В интимный Тим, — а вижу Форум,

Граждански потрясенный спором…

Как резво мы вперед летим!

Кто был твой Ромул, малый Рим?

Казенным кто обнес забором

Твой mundus — яму с пестрым сором,

Что «земством» с гордостью честим?

Кто Рим увидел (пел поэт)

В его минуты роковые, —

Блажен… Но зубры столбовые

При мне держали свой совет,

Что ж я? Клянуся Цицероном,

Едва не стал в Тиму — Тимоном8.