525 Поразительно, что человек, зачинщик, изобретатель и проводник всего этого прогресса, источник всех суждений и решений, тот, кто мыслит будущее, сознательно делает себяquantité négligeable[307]. Это противоречие, парадоксальная оценка человечества самим человеком, вызывает неподдельное удивление; объяснить его возможно только тем, что оно проистекает из чрезвычайной неуверенности суждения, – что, иными словами, человек есть загадка для самого себя. Разумеется, у него отсутствуют средства сравнения, необходимые для самопознания. Он умеет отличать себя от других животных в отношении анатомии и физиологии, но как существо сознательное, мыслящее, одаренное речью, не располагает критериями для суждения о себе. Он уникален на этой планете, с ним не сравнится никто другой. О сравнении и, следовательно, о самопознании мы могли бы говорить лишь в том случае, если бы человек установил отношения с квазичеловеческими млекопитающими, населяющими другие звездные системы.

526 А до тех пор человек должен вести себя как отшельник, который знает, что по сравнительной анатомии имеет сходство с антропоидами, но со стороны сильно отличается от них в отношении психики. Именно в этом, важнейшем свойстве своего вида он не может познать себя и потому остается для самого себя загадкой. Различные степени самопознания в пределах собственного вида не имеют значения по сравнению с теми возможностями, которые открылись бы при столкновении с существом похожей конституции, но иного происхождения. Наша психика, которая в первую очередь ответственна за все исторические изменения, произведенные рукой человека на земном шаре, остается неразрешимой загадкой и непостижимым чудом, предметом постоянного недоумения, – это роднит ее со всеми тайнами Природы. Что касается последней, мы еще надеемся на новые открытия, предполагаем найти ответы на самые трудные вопросы. Но вот применительно к психике и психологии наблюдается, смею сказать, любопытная нерешительность. Психология – не только самая молодая из эмпирических наук; она к тому же испытывает великие затруднения в поиске своего истинного предмета изучения.

527 Коперник некогда избавил нашу картину мироздания от предрассудков геоцентричности, и, подобно его стараниям, потребовались самые напряженные усилия почти революционного свойства, чтобы освободить психологию сначала от чар мифологических идей, а затем от предубеждения, будто психика есть, с одной стороны, простой эпифеномен[308]биохимических процессов мозга и, с другой стороны, нечто сугубо личное. Связь с мозгом сама по себе еще не доказывает, что психика эпифеноменальна, что это вторичная функция, причинно зависимая от биохимических процессов в физическом субстрате. Тем не менее мы слишком хорошо знаем, как быстро психическая функция может быть нарушена поддающимися проверке физическими процессами, и этот факт настолько поражает, что вывод о вспомогательной природе психики выглядит почти неизбежным. Однако явления из области парапсихологии побуждают к осторожности, указывая на релятивизацию пространства и времени посредством психических факторов, что ставит под сомнение наше наивное и слишком поспешное объяснение в терминах психофизического параллелизма. Ради этого объяснения люди прямо отрицают открытия парапсихологии – либо по философским соображениям, либо из-за интеллектуальной лени. Едва ли можно признать такой подход ответственным, пусть даже перед нами популярный способ справиться с крайне экстраординарным интеллектуальным затруднением. Чтобы оценить психическое явление, нужно принять во внимание все другие явления, которые его сопровождают; соответственно, мы больше не вправе заниматься той психологией, которая пренебрегает существованием бессознательного или парапсихологии.

528 Строение и физиология мозга не дают объяснения психическим процессам. Психика имеет особую природу, которую невозможно свести к чему-либо еще. Подобно физиологии, она представляет собой относительно самодостаточную область опыта, которой мы должны придавать совершенно особое значение, ибо она заключает в себе одно из двух необходимых условий бытия как такового, а именно феномен сознания. Без сознания практически не было бы мира вокруг, ибо мир существует для нас лишь постольку, поскольку он сознательно воспринимается и отражается психикой. Сознание есть необходимое условие бытия. То есть психика наделяется достоинством космического начала, которое философски и фактически придает ей положение, соразмерное принципу физического бытия. Носителем этого сознания является индивидуум; он не производит психику по собственной воле, а, наоборот, как бы предформируется ею и взрослеет через постепенное пробуждение сознательности. Значит, если психика имеет первостепенное эмпирическое значение, тем же значением обладает и индивидуум – как единственное непосредственное выражение психики.

529 Этот факт необходимо особо подчеркнуть по двум причинам. Во-первых, индивидуальная психика именно в силу своей индивидуальности является исключением из статистического правила и потому, когда ее подвергают усредняющему влиянию статистической оценки, лишается одной из своих главных характеристик. Во-вторых, церкви признают индивидуума в той степени, в какой он согласен считаться с догматами – иными словами, когда он подчиняется коллективному мнению. В обоих случаях стремление к отстаиванию индивидуальности трактуется как эгоистическое упрямство. Наука обесценивает это стремление как субъективизм, а церковь морально осуждает его как ересь и духовную гордыню. Что касается последнего обвинения, не следует забывать, что, в отличие от других религий, христианство выдвигает символ, содержанием которого является индивидуальный образ жизни (Сына человеческого), и даже рассматривает этот процесс индивидуации как воплощение и откровение Бога. Следовательно, развитие человека к самости приобретает смысл, подлинное значение которого едва ли осознается, потому что чрезмерное внимание к внешним условиям заслоняет от нас пути к непосредственному внутреннему опыту. При этом, не будь автономия личности тайным стремлением многих людей, она вряд ли пережила бы коллективное подавление – ни морально, ни духовно.

530 Все эти препятствия затрудняют правильное понимание человеческой психики, но они мало что значат, если не учитывать еще один примечательный факт, безусловно, заслуживающий упоминания. Повседневный психиатрический опыт гласит, что обесценивание психики и прочие формы сопротивления психологическому просвещению в значительной степени обусловлены страхом – паническим страхом перед открытиями, которые могут быть сделаны в области бессознательного. Этот страх встречается не только у людей, которых пугает картина бессознательного, нарисованная Фрейдом; он преследовал и самого основоположника психоанализа, который признавался, что сотворил догму из своей сексуальной теории, дабы укрепить единственную твердыню разума против возможного «извержения черного потока оккультизма»[309]. Этими словами Фрейд выражал убежденность в том, что бессознательное таит в себе множество содержаний, вполне доступных для «оккультной» интерпретации (как и есть на самом деле). Эти «архаические пережитки» или архетипические формы, восходящие к инстинктам и дающие выражение последним, обладают нуминозным качеством[310], которое вызывает порою страх. Они неискоренимы, ибо воплощают первичные основы самой психики. Их нельзя постичь интеллектуально; когда кто-либо уничтожает одно из их проявлений, они снова возникают в измененной форме. Именно страх перед бессознательной психикой не только препятствует самопознанию, но и встает серьезнейшим препятствием на дороге к более широкому пониманию и усвоению психологии. Часто страх настолько велик, что человек не смеет признаться в нем даже самому себе. Это вопрос, на который надлежит обратить внимание каждому религиозному человеку, заинтересованному в разъясняющем ответе.

531 Научно ориентированная психология обязана действовать абстрактно, то есть отходить достаточно далеко от своего объекта, но не настолько, чтобы совсем потерять его из вида. Вот почему результаты лабораторной психологии часто оказываются удивительно скудными и лишенными интереса для практических целей. Чем больше отдельный объект занимает поле зрения, тем более практичным, подробным и живым будет знание, полученное от него. Это означает, что объекты исследования становятся все более и более сложными, а неопределенность отдельных факторов растет пропорционально их количеству, увеличивая тем самым возможность ошибки. Вполне понятно, что академическая психология боится этого риска и предпочитает избегать сложных ситуаций, старается задавать как можно более простые вопросы, за которые не последует возмездия. Что ж, она располагает полной свободой в выборе вопросов, которые будут задаваться Природе.

532 Медицинской психологии, с другой стороны, очень далеко до этого более или менее завидного положения. Здесь вопросы ставит объект, а не экспериментатор. Аналитик сталкивается с фактами, которые не выбирает сам и которые, полагаю, никогда бы не выбрал, будь у него такая возможность. Важные вопросы задает болезнь, то есть, иными словами, пациент врача, а Природа экспериментирует с врачом, ожидая от него ответов. Уникальность индивидуума и конкретной ситуации бросается в глаза, аналитик должен на них реагировать. Врачебный долг вынуждает его действовать в ситуации полной неопределенности. Поначалу он, конечно, опирается на принципы, основанные на общем опыте, но быстро понимает, что принципы такого рода искажают факты и не соответствуют сути процессов. Чем глубже становится его понимание, тем больше теряют для него смысл общие принципы, хотя эти принципы служат основой объективного знания и его мерилом. С нарастанием «понимания», каким оно рисуется пациенту и врачу, ситуация становится все более субъективной. То, что исходно казалось преимуществом, грозит превратиться в опасный недостаток. Субъективизация (в технических терминах – перенос и контрперенос) обособляет от окружающей среды; таково социальное ограничение, которого не желает ни одна из сторон, но которое неизменно устанавливается, когда понимание преобладает и больше не уравновешивается знанием. Чем глубже понимание, тем дальше оно отдаляется от знания. Идеальное понимание в конечном счете ведет к бездумному согласию каждой стороны с опытом другой – к состоянию некритической пассивности в сочетании с полнейшей субъективностью и отсутствием социальной ответственности. Понимание, доведенное до такой степени, в любом случае невозможно, ибо оно потребовало бы фактического отождествления двух разных индивидуумов. Рано или поздно отношения достигают точки, когда один партнер чувствует, что его вынуждают пожертвовать своей индивидуальностью, чтобы ту могла поглотить и усвоить индивидуальность другого. Это неизбежное следствие рушит понимание, ибо последнее предполагает сохранение индивидуальности обоих партнеров. Поэтому целесообразно доводить понимание только до той грани, когда достигается равновесие между пониманием и знанием, ибо понимание любой ценой вредно для обоих участников отношений.

533 Эта проблема возникает всякий раз, когда необходимо разобрать и понять сложную индивидуальную ситуацию. Специфическая задача медицинского психолога состоит в том, чтобы предоставить именно это знание и понимание. Сходная задача встает и передcura animarium[311], усердным во врачевании душ, вот только положение неизбежно обязывает его привлекать в критических случаях свою конфессиональную предвзятость. В результате право индивидуума на существование как таковое урезается коллективным предубеждением, зачастую – в наиболее чувствительной области. Этого удается избежать лишь тогда, когда догматический символ, например образ жизни Христа, конкретно понимается и ощущается индивидуумом как достойный подражания. Насколько это верно сегодня, я предпочел бы оставить размышлять другим. Так или иначе, аналитику очень часто приходится лечить пациентов, для которых конфессиональные ограничения мало что или вообще ничего не значат. Таким образом, сама профессия обязывает его иметь как можно меньше предубеждений. Точно так же, уважая метафизические (не поддающиеся экспериментальной проверке) убеждения и утверждения, он старается не приписывать им всеобщность. Эта осторожность необходима, потому что индивидуальные черты личности больного не должны искажаться произвольным вмешательством извне. Аналитику следует оставлять это вмешательство влияниям окружающей среды, собственному внутреннему развитию пациента и – в самом широком смысле – судьбе с ее мудрыми (или глупыми) предписаниями.

534 Возможно, многие сочтут эту повышенную бдительность преувеличенной. Однако с учетом того факта, что в диалектическом процессе взаимодействия двух индивидуумов в любом случае наблюдается изобилие взаимных влияний, даже если общение ведется с предельной тактичностью, ответственный аналитик воздержится от ненужного пополнения коллективных факторов, влиянию которых уже поддался его пациент. Кроме того, он очень хорошо знает, что внушение сколь угодно достойных наставлений лишь провоцирует пациента на открытую враждебность (или на тайное сопротивление) и тем самым без нужды подвергает опасности цель лечения. Психическое состояние индивидуума в настоящее время настолько ослаблено рекламой, пропагандой и прочими более или менее благонамеренными советами и подсказками, что хотя бы раз в жизни пациенту надо предлагать отношения, в которых не повторяются тошнотворные «вам следует», «вы должны» и тому подобные признания в бессилии. Против натиска извне, равно как и против последствий этого натиска в психике индивидуума, аналитик считает себя обязанным играть роль защитника. Опасения по поводу того, что анархические инстинкты будут таким образом высвобождены, кажутся сильно преувеличенными, учитывая очевидные преграды, которые существуют внутри и снаружи. Прежде всего следует вспомнить о природной робости большинства людей, не говоря уже о морали, хорошем вкусе и, что не менее важно, об уголовном кодексе. Этот страх ничто по сравнению с теми огромными усилиями, которые обычно требуются, чтобы помочь первым проблескам индивидуальности достичь сознания, а уж тем более овеществиться в нем. Там, где эти индивидуальные позывы прорываются слишком смело и необдуманно, аналитик должен уберечь их, спасти от неуклюжего обращения пациента, склонного к недальновидности, безжалостности и цинизму.

535 По мере развития диалектического общения наступает миг, когда становится необходимой оценка этих индивидуальных позывов. К тому времени пациент должен приобрести достаточную уверенность в своих суждениях, чтобы начать действовать, исходя из собственных прозрений и решений, а не из простого желания копировать условности, даже если он согласен с коллективным мнением. Если он не стоит твердо на собственных ногах, так называемые объективные ценности бесполезны, ибо они служат всего-навсего заменой личного характера и в итоге помогают подавлять индивидуальность. Естественно, общество имеет неоспоримое право защищать себя от откровенного субъективизма, но, само будучи составлено из деиндивидуализированных человеческих существ, оно полностью находится во власти безжалостных индивидуалистов. Пусть люди объединяются в группы и организации сколько хотят, – такое объединение и угасание индивидуальной личности как его следствие делают общество легкой добычей всевозможных диктаторов. К сожалению, миллион нулей, собранных вместе, не дают в сумме единицы. В конечном счете все зависит от качества личности, но наш фатально недальновидный век мыслит только категориями больших чисел и массовых организаций, хотя можно было бы сообразить, что земной шар давно навидался последствий такого поворота событий, когда дисциплинированная толпа подчиняется воззваниям одного сумасшедшего. Увы, это осознание, похоже, не распространяется, и наша духовная слепота чрезвычайно опасна. Люди продолжают беспечно скапливаться и верить в панацею массовых действий, совершенно пренебрегая тем фактом, что наиболее могущественные организации зиждутся исключительно на величайшей безжалостности вожаков и на самых дешевых лозунгах.

536 Любопытно, что церкви тоже хотят опереться на массовые действия и прогнать дьявола при помощи Вельзевула[312]; речь о тех самых церквях, заботой которых считается спасение индивидуальной души. Они, по-видимому, не слышали об элементарной аксиоме массовой психологии, которая гласит, что индивидуум в массе становится слабее морально и духовно, а потому не очень-то утруждают себя выполнением своей реальной задачи – помочь человеку достичь метанойи, возрождения духа –Deo concedente[313]. Горько это признавать, но не подлежит сомнению, что без подлинного духовного возрождения индивидуума невозможно и возрождение общества, каковое есть совокупность индивидуумов, нуждающихся в искуплении. Поэтому я неизменно говорю о заблуждении, когда вижу, как церкви пытаются – наперебой, прямо скажем – втянуть индивидуумов в какие-либо формы социальной организации и низвести до состояния малой ответственности, вместо того чтобы выделять людей из оцепенелой и бездумной массы и объяснять, что отдельный человек – единственно важный фактор, что спасение мира состоит в спасении индивидуальной души. Верно, что массовые митинги предъявляют индивидууму такие идеи и пытаются запечатлеть их в его уме посредством массового внушения – с печальным результатом: едва «опьянение толпой» проходит, индивидуум немедленно поддается другому, еще более броскому и еще более громкому лозунгу. Личное отношение к Богу было бы в этом случае полезным щитом от пагубных влияний. Разве Христос созывал своих учеников на какие-то массовые собрания? Пополнились ли ряды его сторонников после насыщения пяти тысяч человек теми, кто не воскликнул потом вместе с остальными: «Распни его!»[314]? Даже скала, именуемая Петром, выказывала признаки слабости[315]. Быть может, Иисус и Павел суть прообразы тех, кто, доверившись своему внутреннему опыту, пошел по жизни собственным путем, вопреки миру?

537 Этот довод, безусловно, не должен застилать от наших взоров реальность ситуации, в которой оказалась церковь. Когда церковь пытается придать форму аморфной массе, объединяя индивидуумов в общину верующих и скрепляя такую организацию с помощью внушения, она не только предпринимает великое социальное служение, но и обеспечивает личности неоценимое благо осмысленной жизни. Однако эти дары, как правило, лишь подтверждают определенные устремления, не изменяя их направленности. К сожалению, опыт показывает, что внутренний человек остается неизменным при всей своей общественной вовлеченности. Окружение не в состоянии наделить его тем, что он может завоевать для себя только ценой немалых усилий и страданий. Наоборот, благоприятная среда лишь усиливает опасную склонность ожидать всего извне, включая и те метаморфозы, которых внешняя действительность дать попросту не в силах. Под ними я подразумеваю далеко идущее изменение внутреннего человека, которое тем более необходимо ввиду массовых явлений сегодняшнего дня и еще более серьезных проблем перенаселения, вырисовывающихся в будущем. Настала пора задаться вопросом, что именно мы смешиваем в массовых организациях и что составляет природу индивидуального человеческого существа, то есть человека реального, а не статистического. Выяснить это вряд ли возможно без нового процесса саморефлексии.

538 Все массовые движения, как и следовало ожидать, с наибольшей легкостью скользят по наклонной плоскости, состоящей из больших чисел. Где много, там безопасно; то, во что многие верят, должно по определению быть правдой; то, чего многие хотят, должно быть достойным приложения сил, необходимым и, следовательно, благим. В гомоне многоголосия таится порыв добиваться насильственного исполнения желаний; слаще всего, однако, оказывается мягкое и безболезненное соскальзывание обратно в царство детства, в рай родительской опеки, в беспечность и безответственность. Все мысли и заботы внушаются сверху; на все вопросы есть ответ, все потребности получают необходимое удовлетворение. Инфантильное мечтательное состояние массового человека настолько оторвано от действительности, что ему и в голову не приходит спросить, кто платит за этот рай. Подведение счетов возлагается на высшую политическую или социальную власть, которая охотно берется за эту задачу, ибо тем самым укрепляет себя; чем больше у нее силы, тем слабее и беспомощнее становится индивидуум.

539 Всякий раз, когда социальные условия такого типа обретают изрядный размах, открывается путь к тирании, а свобода личности превращается в духовное и физическое рабство. Так как всякая тирания по своей сути аморальна и безжалостна, она имеет гораздо больше свободы в выборе методов и средств, нежели любая институция, принимающая во внимание человеческую личность. Если подобная институция вступит в конфликт с организованным государством, ей предстоит быстро осознать несомненную уязвимость своей морали, а потому она вынужденно воспользуется теми же методами и средствами, что и ее противник. Так зло распространяется почти по необходимости, даже если возможно избежать прямого заражения. Опасность заражения возрастает, когда решающее значение придается большим числам и статистическим величинам, как это повсеместно происходит в нашем западном мире. Удушающая сила массы каждый день в той или иной форме выставляется перед нашими глазами в газетах, а ничтожность отдельного человека вменяется ему столь основательно, что он теряет всякую надежду быть услышанным. Отжившие свое идеалыliberté, égalité, fraternité[316]совсем не помогают, ибо все свои призывы индивидуум может обращать только к собственным палачам – выразителям мнения масс.

540 Сопротивление организованной массе может оказать только человек, столь же хорошо организованный в своей индивидуальности, как и сама масса. Готов признать и признаю, что это утверждение должно показаться современному человеку почти бессмысленным. Полезное средневековое представление о том, что человек есть микрокосм, отражение великого космоса в миниатюре, давно отпало, хотя само существование его всеобъемлющей и обусловливающей мир психики могло бы заставить индивидуума задуматься. Образ макрокосма запечатлен в психической природе человека; кроме того, он сам продуцирует этот образ для себя во все большем масштабе. Он несет в себе это космическое «соответствие» в силу своего отражающего сознания, с одной стороны, а также благодаря наследственности, архетипичности инстинктов, которые связывают его с окружающей средой. Но инстинкты, воссоединяя человека с макрокосмом, одновременно в некотором смысле разрывают его на куски, потому что желания тянут его в разные стороны. В результате возникает постоянный конфликт с самим собой, и крайне редко индивидууму удается придать своей жизни единую цель (за что, как правило, приходится очень дорого платить подавлением других сторон своей натуры). Часто приходится спрашивать себя, стоит ли вообще навязывать подобную целеустремленность, ведь естественное состояние человеческой психики состоит в столкновении составных частей, в их противоречивом поведении, иначе говоря, в известной диссоциации. На Востоке в этом случае говорят о привязанности к «десяти тысячам вещей»[317]. Такое состояние взывает к порядку и синтезу.

541 Подобно толпе, хаотические движения которой, заканчивающиеся взаимной неудовлетворенностью, направляются в определенную сторону диктаторской волей, индивидуум в своем диссоциированном состоянии тоже нуждается в направляющем и упорядочивающем принципе. Эго-сознание хотело бы, чтобы эту роль играла его собственная воля, но оно упускает из вида наличие могущественных бессознательных факторов, которые препятствуют таким намерениям. Если мы хотим добиться синтеза, нужно сначала установить природу этих факторов, нужно их пережить, иначе понадобится некий нуминозный символ, который будет их выражать и поведет к синтезу. Это мог бы быть религиозный символ, осмысляющий и зримо олицетворяющий все то, что ищет себе выражения в современном человеке; но наша современная концепция христианского символа, безусловно, не способна на подобное. Напротив, нынешний страшный разлом мироздания пролегает прямиком через духовное пространство белого «христианина», а наш христианский взгляд на жизнь оказался бессилен предотвратить возрождение архаичного общественного порядка в облике коммунизма.

542 Сказанное не означает, что с христианством покончено. Наоборот, я убежден, что устарело не само христианство, что лишь наши понимание и истолкование христианства не соответствуют более современному мировому порядку. Христианский символ – живое существо, содержащее в себе семена дальнейшего развития. Он может развиваться и далее; только от нас зависит, сможем ли мы решиться на то, чтобы заново, более основательно, переосмыслить христианское вероучение. Нам требуется совершенно иное отношение к индивидууму и к микрокосму самости, отличное от того, которого было принято придерживаться до сих пор. Вот почему никто не знает, какие пути открыты для человека, через какие внутренние переживания он мог бы пройти, какие психические факты лежат в основе религиозного мифа. Все это окутано столь густой пеленой, что никто не может понять, чем тут интересоваться и ради какой цели. Данная проблема заставляет бессильно опускать руки.

543 Это ничуть не удивительно, ведь практически все козыри в руках наших противников. Они могут опереться на многочисленные толпы с их сокрушительной мощью. Политика, наука и технологии тоже на их стороне. Убедительные доводы науки выражают высшую степень интеллектуальной уверенности, когда-либо достигавшейся человеческим разумом. Так, по крайней мере, кажется современному человеку, накрепко усвоившему просвещенную мысль об отсталости и мраке минувших «суеверных» столетий. Ему и в голову не приходит, что люди, заронившие в него эту мысль, сами серьезно заблуждались, проводя ложные сопоставления несоизмеримых фактов. Вдобавок интеллектуальная элита, которой он задает свои вопросы, почти единодушно соглашается, что невозможное с точки зрения нынешней науки было невозможным и в более ранние времена. Те же факты веры, благодаря которым человек открывает для себя «внеземной» угол зрения, рассматриваются в одном контексте с сугубо научными фактами. Индивидуум спрашивает о церквях и священнослужителях, которым вверено попечение о человеческой душе, а ему в ответ сообщают, что принадлежность к церкви – чисто мирской институции – желательна и даже обязательна, что ставшие для него сомнительными факты веры восходят к конкретным историческим событиям, что определенные ритуальные действия сулят чудесные результаты и что страдания Христа спасли человека от греха и его последствий (то есть от вечного проклятия). Если же, располагая ограниченными средствами, он начнет размышлять обо всем этом, то ему придется признать, что он ничего не понимает и что перед ним всего две возможности – либо верить безоговорочно, либо отвергать такие утверждения как полностью непонятные.

544 Современный человек может, разумеется, воспринять и усвоить все «истины», внушаемые государством, но вот понимание религии для него значительно затрудняется отсутствием пояснений. («Разумеешь ли, что читаешь?» – «Как могу разуметь, если кто не наставит меня?»[318]) Если, несмотря на это, он не отринул полностью свои религиозные убеждения, причина в том, что религиозное побуждение имеет инстинктивную основу и является специфически человеческой функцией. Можно отнять у человека богов, но придется дать взамен других. Руководители массового государства просто обречены на обожествление; а везде, где с подобным еще не покончено, место правителей занимают навязчивые факторы, заряженные демонической энергией, – деньги, работа, политическое влияние и т. д. Когда какая-либо естественная человеческая функция утрачивается, когда ей отказывают в сознательном и намеренном выражении, возникает общее расстройство. Поэтому нас не должно удивлять, что триумф Богини Разума[319]влечет за собой общую невротизацию современного человека, разделение личности, аналогичное расщеплению внешнего мира «железным занавесом». Эта ощетинившаяся колючей проволокой пограничная линия проходит через психику любого современного человека, с какой бы стороны занавеса он ни жил. Типичный невротик не осознает свою теневую личность, а нормальный индивидуум, подобно невротику, видит собственную тень в своем соседе или в человеке по ту сторону великой преграды. Вошло в привычку, стало даже политическим и социальным долгом живописать капитализм (с одной стороны) и коммунизм (с другой стороны) в облике самого дьявола, очаровывая внешний взор и мешая тому обратиться внутрь человека. Однако невротик, вопреки неосознаваемости своей второй личности, смутно ощущает, что с его психической конституцией не все в порядке, а нынешний западный человек развивает чисто инстинктивный интерес к психике и «психологии».

545 В итоге психиатр вольно или невольно вынужден выходить на мировую арену, и ему задаются вопросы, которые прежде всего касаются самой интимной и тайной жизни индивидуума, но которые в конечном счете прямо связаны с духом времени. Вследствие личностной симптоматологии этот материал обычно считают «невротическим» – и правильно, поскольку он составлен из инфантильных фантазий, плохо согласующихся с содержанием взрослой психики и поэтому вытесняемых нашим моральным суждением, если они вообще достигают сознания. Большинство фантазий такого рода по природе своей не проникает в сознание ни в какой форме, и крайне маловероятно, если не сказать больше, что они когда-либо осознаются и сознательно вытесняются. Скорее, они, по-видимому, присутствовали в психике изначально – или, во всяком случае, возникли бессознательно и сохранялись таковыми до тех пор, пока вмешательство психолога не позволило им пересечь порог сознания. Восприятие бессознательных фантазий – это процесс, происходящий, когда сознание оказывается в ситуации расстройства. Иначе фантазии порождались бы нормально и не влекли бы за собой невротических последствий. В действительности такого рода фантазии относятся к миру детства и вызывают нарушения только тогда, когда преждевременно усиливаются аномальными условиями сознательной жизни. Особенно часто это случается, когда от родителей исходит неблагоприятное влияние, отравляющее домашнюю атмосферу и порождающее конфликты, которые нарушают психическое равновесие ребенка.

546 При неврозе у взрослого снова возвращается мир детских фантазий, и велик соблазн объяснить возникновение невроза каузально, как следствие наличия инфантильных фантазий. Но это объяснение не позволяет понять, почему фантазии не проявлялись сколько-нибудь патологически в промежуточный период. Ведь они напоминают о себе, лишь когда индивидуум попадает в ситуацию, с которой он не может справиться сознательными средствами. Возникающий в результате застой в развитии личности открывает простор для инфантильных фантазий, которые, конечно, дремлют в каждом из нас и не дают о себе знать, пока сознательная личность развивается беспрепятственно. Достигая определенного порога насыщения, фантазии начинают прорываться в сознание и создавать конфликты, уже заметные самому больному, который как бы разделяется на две личности с разными характерами. При этом диссоциация давно вызревала в бессознательном, ибо отток энергии сознания (по причине неиспользования) усугублял отрицательные качества бессознательного, в первую очередь инфантильные черты личности.

547 Так как нормальные фантазии ребенка суть не что иное, как воображение влечений, а потому могут рассматриваться как предварительные упражнения в будущей сознательной деятельности, из этого следует, что фантазии невротика, даже если они претерпели патологические изменения и, быть может, извратились под влиянием обратного тока энергии, содержат ядро нормального влечения, отличительной чертой которого является приспособляемость. Невротическое заболевание всегда предполагает неприспособленность, искажение нормального поведения и свойственного тому «воображения». Инстинкты крайне консервативны, они хранят свои древнейшие формы и образцы поведения. В уме они предстают как образы, выражающие суть инстинктивного позыва наглядно и конкретно, подобно картинам. Будь у нас возможность заглянуть, например, в психику мотылька юкки[320], мы нашли бы там образчик идей нуминозного или «магического» свойства, который не только заставляет мотылька оплодотворять растение, но и помогает ему «оценить» ситуацию в целом. Инстинкт нельзя назвать смутным слепым порывом, поскольку он подстраивается и приспосабливается к определенной внешней ситуации. Последнее обстоятельство придает ему специфическую нередуцируемую форму. Инстинкт изначален и передается по наследству, а его форма является древней, можно сказать, архетипической. Она старше и неизменнее формы тела.

548 Эти биологические соображения относятся, естественно, и кHomo sapiens, который остается в рамках общей биологии, несмотря на обладание сознанием, волей и разумом. Тот факт, что наша сознательная деятельность коренится в инстинкте и выводит из него свою динамику[321], а также основные черты своих мыслительных форм, имеет такое же значение для психологии человека, как и для всех других представителей животного царства. Человеческое знание состоит, по сути, в постоянном приспособлении к реальности неких изначальных идей, данных нам априори. Они нуждаются в определенных видоизменениях, поскольку в своем первоначальном виде подходят для архаического образа жизни и не соответствуют требованиям специфически дифференцированной среды. Если поддерживать впредь приток инстинктивного динамизма в нашу жизнь, что абсолютно необходимо для нашего существования, то нужно преобразить эти архетипические формы в идеи, соразмерные потребностям настоящего.