517 Столкнувшись с таким развитием обстоятельств в двадцатом столетии христианской эры, западный мир обозревает собственное наследие в виде римского права, сокровищ иудео-христианской этики, основанной на метафизике, и идеала неотъемлемых прав человека. С тревогой он задает себе вопрос: как остановить или повернуть вспять это развитие? Бесполезно клеймить социалистическую диктатуру за утопичность и осуждать ее экономические принципы как неразумные, потому что, во-первых, критикующий Запад говорит, по сути, сам с собою (его доводы слышны только по эту сторону железного занавеса), и потому, во-вторых, что любые экономические принципы, которые кому-либо нравятся, могут применяться на практике, пока этот кто-то готов идти на необходимые жертвы. Можно проводить любые социальные и экономические реформы, если вы не против, подобно Сталину, уморить голодом три миллиона крестьян, и располагаете несколькими миллионами работников, которые согласны трудиться безвозмездно. Государству такого типа нечего опасаться социальных или экономических кризисов. Пока его власти ничто не угрожает, то есть пока ближайшее будущее страны обеспечивает дисциплинированная и сытая полицейская армия, подобное государство может продолжать свое существование неопределенно долго, всемерно укрепляя власть – тоже неопределенно долго. Благодаря избыточному уровню рождаемости такое государство может практически произвольно увеличивать число неоплачиваемых работников в конкуренции с соперниками, независимо от мирового рынка, который в значительной мере зависит от уровней заработной платы. Реальная опасность может прийти только извне, через угрозу военного нападения. Но этот риск с каждым годом становится все меньше, потому, во-первых, что военный потенциал диктаторских государств неуклонно возрастает, а еще потому, что Запад не собирается пробуждать латентный русский (или китайский) национализм и шовинизм нападением, которое наверняка принесет плоды, прямо противоположные ожиданиям.

518 Насколько можно судить, остается всего одна возможность, а именно разрушение могущества изнутри; но эта угроза для воплощения в жизнь должна следовать собственному внутреннему развитию. Любая поддержка извне в настоящее время малополезна ввиду принимаемых мер безопасности и угрозы националистической реакции. Абсолютистское государство располагает воинством фанатичных миссионеров, которые распространяют его идеологию через внешнюю политику; вдобавок оно может рассчитывать на «пятую колонну», безопасность которой гарантируется законами и конституциями западных государств. Кроме того, общины верующих, местами очень сильные, значительно ослабляют способность западных правительств принимать решения, а вот сам Запад лишен возможности оказывать аналогичное влияние по другую сторону «железного занавеса» (хотя мы вряд ли ошибемся, допустив наличие малочисленной оппозиции на Востоке). В любом обществе найдутся честные и свободолюбивые люди, которым ненавистны ложь и произвол, но невозможно установить, оказывают ли они сколько-нибудь заметное влияние на массы в странах с полицейскими режимами[300].

519 Эта неудобная ситуация снова и снова ставит перед Западом насущный вопрос: что мы можем сделать, чтобы противостоять угрозе с Востока? Даже при наличии значительной промышленной мощи и существенного оборонительного потенциала мы не можем почивать на лаврах, поскольку хорошо известно, что ни колоссальные запасы вооружений, ни обилие тяжелой промышленности вкупе с относительно высоким уровнем жизни не помешают предотвратить заражение той психической инфекцией, которую распространяет религиозный фанатизм.

520 Запад, к сожалению, пока не осознал того факта, что постоянные взывания к идеализму, разуму и прочим желанным добродетелям, произносимые столь истово, сродни пустой трате сил. Это дуновение ветра, сметаемое бурей религиозной веры (и не важно, до какой степени извращенной кажется нам эта вера). Мы находимся в ситуации, которую невозможно разрешить рациональными или моральными ходами; тут требуется высвобождение эмоциональных сил и идей, порожденных духом времени, а мы знаем из опыта, что на эти силы мало влияют рациональные размышления, не говоря уже о нравственных увещеваниях. Многие, правда, понимают правильно: алексифармическим[301]средством, или противоядием, в данном случае должна выступать столь же крепкая вера иного, нематериалистического толка, а религиозное мировоззрение, основанное на этой вере, станет единственной надежной защитой от опасности психического заражения. К сожалению, слово «должна», постоянно употребляемое в этой связи, указывает на некоторую слабость, если не на отсутствие, подобного желания. Западу недостает единой веры, способной воспрепятствовать развитию фанатичной идеологии; кроме того, сам породив когда-то марксистскую философию, он использует точно такие же интеллектуальные допущения, приводит те же доводы и ориентируется на те же цели, что и коммунисты. Церкви на Западе как будто безоговорочно свободны, однако на посещаемости храмов это сказывается ничуть не больше, чем на Востоке, а заметного влияния на общий политический курс церковные организации не оказывают. Беда вероучения как общественной институции состоит в том, что оно служит двум господам: с одной стороны, оно проистекает из отношения человека к Богу, а с другой стороны, обязано государству, то есть миру, вследствие чего может ссылаться на слова «Кесарю кесарево»[302]и прочие наставления Нового Завета.

521 Поэтому издавна и до сравнительно недавнего времени было принято рассуждать о властях, «от Господа установленных»[303]. Сегодня эта концепция считается устаревшей. Церкви выступают за традиционные коллективные убеждения, которые у многих сторонников опираются не на собственный внутренний опыт, а на бездумную веру, каковая, что хорошо известно, имеет свойство исчезать, едва о ней задумываются. Содержание веры вступает в противоречие со знанием, и часто выясняется, что иррациональность первой не идет ни в какое сравнение с рациональными обоснованиями второго. Вера не является полноценной заменой внутреннему опыту; там, где этого опыта нет, даже сильная вера, чудесным образом постигнутая через дар благодати, может столь же чудесным образом исчезнуть. Верующие называют верой свой религиозный опыт, однако это не мешает им считать, что на самом деле их вера – вторичное явление, следствие того, что когда-то с ними произошло нечто такое, что вселило в нихpistis[304], то бишь доверие и лояльность. Этот опыт имеет определенное содержание, которое можно истолковать с точки зрения того или иного конфессионального вероучения. При этом неизбежно возрастает опасность конфликта со знанием, причем сами по себе подобные конфликты совершенно бессмысленны. Если коротко, воззрения вероучений архаичны; они изобилуют поразительной мифологической символикой, которая, если понимать ее буквально, немедленно вступает в острое противоречие со знанием. Но если, например, утверждение о том, что Христос воскрес из мертвых, воспринимать не буквально, а символически, то оно допускает различные толкования, не противоречащие знанию и не умаляющие смысла самого утверждения. Возражение, гласящее, что символическая трактовка кладет конец христианской надежде на бессмертие, несостоятельно, поскольку человечество верило в загробную жизнь задолго до прихода христианства, так что Пасха вовсе не является гарантией бессмертия. Опасность того, что мифология, понятая слишком буквально и распространяемая церковью, будет внезапно отвергнута, ныне велика как никогда прежде. Не пора ли христианской мифологии вместо бесславного исчезновения наконец-то согласиться на символическое истолкование?

522 Еще рано говорить о том, к каким последствиям может привести всеобщее признание фатального параллелизма между государственной религией марксистов и государственной религией церкви. Абсолютистское требованиеCivitas Dei[305]в человеке имеет досадное сходство с «божественностью» государства, а моральный вывод, сделанный Игнатием Лойолой из авторитета церкви («Цель оправдывает средства»), предвосхищает применение лжи как политического и чрезвычайно опасного инструмента. Оба условия требуют безоговорочного подчинения вере и тем самым ограничивают свободу человека, его свободу перед Богом и свободу перед государством, копая, по существу, могилу для личности. Хрупкое существование этого уникального – насколько нам известно – носителя жизни находится под угрозой с обеих сторон, несмотря на бесчисленные посулы грядущих духовных и материальных идиллий; многие ли из нас способны долго противостоять пресловутой мудрости «Лучше синица в руках, чем журавль в небе»? Кроме того, Запад лелеет точно такое же «научное» и рационалистическое мировоззрение со склонностью к статистическому усреднению и материалистическими целями, как и государственная религия Восточного блока, о чем говорилось выше.

523 Что же может предложить Запад, сотрясаемый политическими и конфессиональными расколами, отчаявшемуся современному человеку? К сожалению, ровным счетом ничего, кроме множества путей, ведущих к цели, которая практически неотличима от марксистского идеала. Не требуется особых усилий, чтобы понять, откуда коммунистическая идеология черпает уверенность в том, что время на ее стороне и что мир созрел для обращения. Факты говорят на слишком простом в этом отношении языке. Западу бесполезно отрицать это обстоятельство и не признавать своей фатальной уязвимости. Тот, кто научился однажды полностью подчиняться коллективной вере и отказался от своего извечного права на свободу (и от столь же извечного долга индивидуальной ответственности), будет, конечно, упорствовать, но двинется, с той же доверчивостью и с таким же отсутствием критики, в обратном направлении, если его мнимому идеализму навяжут иное, заведомо «лучшее» убеждение. Что произошло не так давно с культурным европейским народом? Мы обвиняем немцев в том, что они снова все это забыли, но на самом деле не знаем наверняка, может ли нечто подобное произойти где-либо еще. Лично я ничуть не удивлюсь, если что-то такое произойдет опять и если другой культурный народ заразится очередной опасной идеей. Позволим себе следующий вопрос: в каких странах сегодня имеются крупнейшие коммунистические партии? Америка, которая –O quae mutatio rerum![306]– составляет реальный политический костяк Западной Европы, кажется невосприимчивой к заразе из-за своей откровенно негативной позиции, но на самом деле она, пожалуй, даже более уязвима, чем Европа, поскольку ее система образования наиболее подвержена влиянию научного мировоззрения с его статистическими истинами, а смешанному американскому населению трудно пустить корни на почве, практически лишенной истории. Историко-гуманистический тип образования, столь необходимый в таких условиях, ведет, напротив, к статусу Золушки. Европа может похвалиться этим образованием, однако она использует его себе во вред, пестуя националистический эгоизм и парализующий скептицизм. Общей для Америки и Европы является материалистическая коллективистская цель, обеим не хватает того самого, что выражает целостность человека, то есть идеи, которая ставит во главу угла индивидуума как меру всех вещей.

524 Одной этой идеи достаточно, чтобы вызвать сомнения и яростное сопротивление со всех сторон; можно даже почти дойти до того, чтобы заявить, что бесполезность отдельного человека по сравнению с массой – вот единственное убеждение, которое получает всеобщее и единодушное одобрение. Конечно, все мы согласны, что наступила эпоха простого человека, что он владыка земли, воздуха и воды, а от его решений зависит историческая судьба народов. Эта гордая картина человеческого величия, к сожалению, иллюзорна, ее опровергает совсем иная реальность. В этой реальности человек – раб и жертва машин, покоривших для него пространство и время; он боится – и недаром – могущества военной техники, которая должна в теории защищать его физическое существование; духовная и нравственная свобода, будто бы подтвержденная в определенных пределах на одной половине земного шара, находится под угрозой хаотической дезориентации, а на другой половине планеты вообще упраздняется. Наконец, чтобы разбавить трагедию комедией, этот повелитель стихий и всеобщий арбитр привержен понятиям, которые клеймят его достоинство как ничтожное и превращают его автономию в абсурд. Все достижения и все имущество не делают его значимее – напротив, они умаляют человека, что ясно показывает судьба фабричного рабочего, живущего по правилу «справедливого» распределения благ. Он платит за свою долю фабрики потерей личного имущества, меняет свободу передвижения на сомнительное удовольствие быть привязанным к месту работы, лишается всех способов изменить свое положение к лучшему, если сопротивляется изнурительному труду; если он проявляет хоть какие-то признаки ума, ему назойливо внушают политические заповеди и, если повезет, крохи технических знаний. Однако нельзя отмахнуться от забот о крыше над головой и ежедневном пропитании для полезного животного, если самое необходимое для жизни может исчезнуть в мгновение ока.