549 Увы, наши идеи имеют прискорбную, но неизбежную склонность отставать в развитии от изменений общей ситуации. Вряд ли может быть иначе, поскольку до тех пор, пока в мире ничего не меняется, идеи остаются более или менее приспособленными к нему и потому функционируют удовлетворительным образом. То есть нет убедительной причины, по которой им следовало бы меняться и приспосабливаться заново. Только тогда, когда условия меняются столь резко, что между внешней ситуацией и нашими устаревшими идеями возникает непреодолимая пропасть, складывается общий кризис мировоззрения, или жизненной философии, и начинает ощущаться потребность в переориентации и перенастройке изначальных образов, которые обеспечивают приток инстинктивной энергии. Их нельзя просто заменить новой, более рациональной конфигурацией, ибо это означало бы пойти на поводу у внешней ситуации и пренебречь биологическими нуждами человека. Вдобавок мы не навели бы никаких мостов к первочеловеку – напротив, вообще преградили бы доступ к нему. Таковы, к слову, цели марксистского образования, которое стремится, уподобляя себя Богу, переделать человека – по образу и подобию государства.

550 Сегодня наши основополагающие убеждения становятся все более рационалистическими. Наша философия перестала быть образом жизни, как это проповедовалось с античные времена; она превратилась в исключительно интеллектуальное и академическое упражнение. Наши конфессиональные религии с их архаическими обрядами и представлениями, достаточно оправданными сами по себе, выражают мировоззрение, вполне приемлемое в Средние века, но чуждое и непонятное для современного человека. Несмотря на конфликт с современными научными взглядами, оно инстинктивно продолжает цепляться за идеи, которые, если трактовать их буквально, не учитывают никаких духовных достижений последних пятисот лет. Очевидная цель состоит в том, чтобы не позволить человеку пасть в бездну нигилистического отчаяния. Но даже когда, будучи рационалистом, человек испытывает побуждение критиковать конфессиональную религию как примитивную, ограниченную и устаревшую, ему не следует забывать, что эта религия провозглашает доктрину, символы которой, при всей спорности толкований, живут собственной жизнью в силу своего архетипического характера. Следовательно, интеллектуальное понимание необходимо далеко не во всех случаях, оно требуется, лишь когда недостаточно оценки посредством чувств и интуиции, когда люди чрезмерно полагаются на интеллект.

551 В этом отношении нет ничего более показательного и симптоматического, чем пропасть, что разверзлась между верой и знанием. Они сегодня настолько несопоставимы, что поневоле воображаешь несоизмеримость этих двух категорий мышления и присущих им взглядов на мир. Но все же они опираются на тот самый эмпирический мир, в котором обитает человек, и даже богословы твердят, что вера поддерживается фактами, исторически воспринятыми в известном нам мире (в частности, что Христос родился как реальный человек, совершил множество чудес и страдал, умер при Понтии Пилате и воскрес во плоти после смерти). Богословие отвергает любые попытки трактовать наиболее ранние свидетельства как записанные мифы и не одобряет, соответственно, символическое понимание. При этом сами богословы не так давно попытались – без сомнения, в качестве уступки «знанию» – «демифологизировать» предмет своей веры, совершенно произвольно проведя ряд разграничений. Но для критического интеллекта слишком очевидно, что миф составляет неотъемлемую часть всех религий, а потому не может быть исключен из положений веры без урона для последней.

552 Разрыв между верой и знанием отражает раздвоение сознания, столь характерное для душевных расстройств наших дней. Такое впечатление, будто два разных человека высказываются по одной и той же теме, каждый со своей точки зрения, – или будто один человек в двух разных состояниях ума делится картиной своего опыта. Если вместо «человек» сказать «современное общество», станет ясно, что общество тоже страдает душевной диссоциацией, то есть невротическим расстройством. Положение дел нисколько не улучшается, если одна половина общества упрямо тянет вправо, а другая – влево. Именно этот процесс происходит в психике каждого невротика, повергая того в глубокое расстройство, которое, собственно, и приводит пациента к аналитику.

553 Как я указал выше – наивозможно кратко, но не пренебрегая упоминанием ряда практических подробностей, опущение которых могло бы поставить читателя в тупик, – аналитик должен налаживать отношения с обеими половинами личности своего пациента, ибо только из них обеих он может составить цельного человека. Если одна половина подавляет другую, об исцелении говорить не приходится, тем паче что именно подавлением другого себя непрерывно занимается пациент (современное мировоззрение фактически его к тому принуждает). Индивидуальная ситуация, по сути, мало отличается от коллективной. Индивидуум – социальный микрокосм, отражающий в мельчайшем масштабе особенности общества – или же, наоборот, наименьшая социальная единица, скопление которых продуцирует коллективную диссоциацию. Последняя возможность видится более реальной, ведь единственным непосредственным и конкретным носителем жизни является индивидуальная личность, а общество и государство суть условные идеи, которым позволительно притязать на реальность лишь постольку, поскольку они представлены совокупностью индивидуумов.

554 Слишком мало внимания уделяется тому факту, что при всей нашей нерелигиозности отличительной чертой христианской эпохи, ее высшим достижением является врожденный порок нашего века – господство слова, Логоса, который обозначает центральную фигуру христианского вероучения. Слово буквально сделалось божеством и остается таковым даже для тех, кто знаком с христианством только понаслышке. Такие слова, как «общество» и «государство», настолько конкретизированы, что оказываются почти персонифицированными. По мнению обывателя, «государство» в гораздо большей степени, чем любой единоличный правитель в истории, выступает щедрым дарителем и распределителем благ; все взывают к «государству», возлагают на него ответственность, ропщут на него и т. д. Общество же возведено в ранг высшего этического начала; ему даже приписывают положительные творческие способности. Кажется, никто не замечает, что поклонение слову, необходимое на определенной стадии умственного развития человека, имеет опасную теневую сторону. Ибо в тот миг, когда слово в результате многовекового воспитания обретает всеобщую значимость, оно разрывает свою первоначальную связь с божественной Личностью. Мы получаем персонифицированную церковь и персонифицированное государство; вера в слова становится доверчивостью, а само слово превращается в жуткий инструмент или лозунг, способный на любой обман. Вместе с доверчивостью приходят пропаганда и реклама, они дурачат гражданина политическими махинациями и компромиссами, а ложь разрастается до масштабов, прежде невиданных в мировой истории.

555 Так слово, первоначально выражавшее единство всех людей и знаменовавшее их союз в образе одного великого Человека, становится в наши дни источником подозрительности и недоверия всех ко всем. Доверчивость – один из наших злейших врагов, но к ней неизменно прибегает невротик, желая вытеснить сомнения или заставить исчезнуть свою вторую половину. Почему-то считается, что достаточно «сказать» человеку, что тому «надлежит» делать, чтобы направить его на верный путь. Сможет ли он так поступить – уже другой вопрос. Психолог же хорошо осознает, что ровным счетом ничего не добьется, убеждая, увещевая и раздавая разумные советы. Надо выяснить все подробности, надо досконально изучить психический инвентарь пациента. Поэтому следует взаимодействовать с цельной личностью страдающего индивидуума, стараться проникать во все закоулки его разума с дотошностью, которая далеко превосходит способностиdirecteur de conscience[322]. Научная объективность психолога, не отвергающая никаких вариантов, позволяет видеть в пациенте не только человека, но и антропоида, привязанного к своему телу, как привязано животное. Опыт выводит медицинские интересы психолога за пределы сознательной личности, в мир бессознательных влечений, среди которых господствуют сексуальность и стремление к власти (или самоутверждение), соответствующие двойной этической концепции святого Августина –concupiscentiaиsuperbia[323]. Схватка этих двух основных инстинктов (сохранения вида и самосохранения) – вот источник многочисленных конфликтов. Следовательно, они выступают главными объектами морального суждения, цель которого состоит в том, чтобы предотвратить, насколько это возможно, столкновение влечений.

556 Как объяснялось ранее, у всякого инстинкта имеются два основных качества: это, с одной стороны, динамизм и принуждение и, с другой стороны, – специфическое значение и намерение. Вполне возможно, что все психические функции человека имеют инстинктивную основу, и то же самое верно, полагаю, для животных. Нетрудно заметить, что у животных инстинкт действует какspiritus rector[324]их поведения. Это наблюдение теряет достоверность только тогда, когда начинает развиваться способность к обучению – например, у высших обезьян и у человека. У животных, благодаря способности к обучению, инстинкт претерпевает многочисленные изменения и дифференцируется, а у человека культурного влечения и вовсе расщепляются настолько, что лишь немногие из них уверенно опознаются в своей первоначальной форме. Наиболее важны два упомянутых выше фундаментальных инстинкта заодно со своими производными, и до сих пор эти влечения привлекали к себе исключительное внимание медицинской психологии. Но ученые, исследуя «разветвления» инстинктов, наткнулись на конфигурации, которые невозможно целиком соотнести с какой-либо одной из групп. Возьмем всего один пример: первооткрыватель жажды власти (А. Адлер. –Ред.) поставил вопрос о том, не может ли внешне очевидное выражение сексуального влечения на самом деле объясняться «установлением власти»; сам Фрейд тоже признавал существование «инстинктов эго» в дополнение к главенствующему половому инстинкту, делая явную уступку точке зрения Адлера. Ввиду такой неопределенности ничуть не удивительно, что в большинстве случаев невротические симптомы можно почти непротиворечиво объяснять в рамках едва ли не любой теории. Это не означает, что та или иная точка зрения ошибочна или что ошибочны обе. Скорее, обе относительно верны и, в отличие от некоторых односторонних и догматических утверждений, допускают существование и конкуренцию прочих инстинктов. Хотя, как было сказано, человеческий инстинкт как явление далеко не прост, мы вряд ли ошибемся, если предположим, что способность к обучению, качество почти исключительное человеческое, опирается на инстинкт подражания, свойственный, как выясняется, животным. Суть этого инстинкта заключается в том, чтобы вмешиваться в другие инстинктивные действия и в конце концов их видоизменять, что можно наблюдать, к примеру, в пении птиц, перенимающих музыкальные мелодии.

557 Ничто так не отчуждает человека от инстинктивной основы, как способность к обучению, которая оказывается подлинным стремлением к поступательному преобразованию человеческих способов поведения. Именно она больше всего остального ответственна за изменение условий существования и потребность в новом приспособлении, обусловленную становлением цивилизации. Также это первичный источник тех многочисленных психических нарушений и затруднений, которые вызываются последовательным отчуждением человека от инстинктивной основы: он отрывается от своих влечений и желает отождествиться со своим сознательным познанием, увлекается сознанием в ущерб бессознательному. В результате современный человек знает себя только в той мере, в какой может себя осознавать, а эта способность во многом зависит от условий окружающей среды, покорение которой спровоцировало изменение ряда инстинктивных устремлений (или намекнуло на необходимость таких изменений). Поэтому человеческое сознание обращается преимущественно к наблюдению и исследованию окружающего мира, к особенностям которого нужно приспосабливать свои психические и технические возможности. Эта задача настолько насущна, а ее выполнение настолько полезно, что человек попросту забывает о самом себе, упускает из вида свою инстинктивную природу и ставит собственное представление о себе на место реального бытия. Тем самым он исподволь соскальзывает в сугубо понятийный мир, где продукты его сознательной деятельности постепенно подменяют собой реальность.

558 Отчуждение от инстинктивной природы неизбежно ввергает культурного человека в конфликт между сознательным и бессознательным, между духом и природой, знанием и верой, и раскол становится патологическим уже в тот миг, когда сознание лишается возможности игнорировать или подавлять инстинктивную сторону. Скопление индивидуумов, дошедших до этого критического состояния, дает начало массовому движению, притязающему на роль защитника угнетенных. В соответствии с господствующей склонностью сознания искать источник всех бед во внешнем мире нам вещают о политических и социальных изменениях, которые, как предполагается, позволят автоматически справиться с гораздо более глубокой проблемой расщепления личности. Следовательно, всякий раз, когда это требование выполняется, возникают политические и социальные условия, которые возвращают человеку его беды – в измененной форме. Далее происходит простая инверсия: нижняя сторона поднимается наверх, тень занимает место света (а поскольку первая всегда анархична и бурлива, самостоятельность «освобожденного» страдальца неизбежно подвергается драконовским ограничениям). Дьявол изгоняется заодно с Вельзевулом, но корень зла как таковой не выкорчевывается, лишь вскрывается внутреннее противопоставление.

559 Коммунистическая революция унизила человека гораздо сильнее, чем унижала его демократическая коллективная психология: она лишила человека свободы не только в социальной, но также в нравственной и духовной области. Помимо политических трудностей, она нанесла изрядный психологический урон Западу, причем этот урон и ранее давал о себе знать – во времена германского нацизма; теперь же мы в состоянии разглядеть тень и указать на нее пальцем. Она явно лежит по ту сторону политической границы, а мы стоим на стороне добра и наслаждаемся своими правильными идеалами. Разве не признался недавно известный государственный деятель, что у него «не хватает воображения на зло»?[325]От имени многих он, по сути, подтвердил, что западному человеку грозит опасность вообще утратить тень, отождествить себя со своей деятельной личностью, а мир – с абстрактной картиной, нарисованной научным рационализмом. Духовно-нравственный противник, столь же реальный, как и сам западный человек, переселился из его собственной груди за географическую разделительную линию, которая более не служит внешней политической преградой, а все строже и надежнее отделяет человека сознательного от человека бессознательного. Мышление и чувство утрачивают внутреннюю полярность, и там, где религиозная ориентация сделалась бесполезной, сам Бог не в состоянии одолеть безумство высвобожденных психических функций.

560 Наша рациональная философия не желает знать, симпатизирует ли вторая личность в нас, уничижительно именуемая «тенью», нашим сознательным планам и намерениям. Очевидно, этой философии до сих пор неведомо, что мы носим в себе реальную тень, существование которой обусловлено нашей инстинктивной природой. Нельзя не замечать динамизма и образности инстинктов, не нанося самому себе глубочайший вред. Подавление влечений или пренебрежение ими чревато болезненными последствиями физиологического и психологического свойства, для лечения которых непременно понадобится медицинская помощь.

561 Уже более пятидесяти лет мы знаем (во всяком случае, нам следовало бы знать), что бессознательное выступает противовесом сознанию. Медицинская психология дала тому все необходимые эмпирические и экспериментальные доказательства. Имеется бессознательная психическая реальность, которая явно влияет на сознание и его содержания. Все это известно, но никаких практических выводов из этого факта сделано не было. Мы по-прежнему продолжаем думать и действовать так, словно остаемся простыми одномерными существами без двойственной природы. Соответственно, мы воображаем себя безобидными, разумными и гуманными. Мы не думаем не доверять собственным мотивам, не желаем спрашивать себя, как наш внутренний человек относится к тому, что мы делаем во внешнем мире. С нашей стороны поистине легкомысленно, поверхностно и неразумно, равно как и против правил психической гигиены, игнорировать реакции и точку зрения бессознательного. Можно, конечно, считать желудок или сердце чем-то малым, недостойным заботы, но переедание и напряжение духовных сил влекут за собой последствия, затрагивающие весь организм. Тем не менее мы уверены, что от психических ошибок и их плодов можно избавиться одними только словами, ибо «психическое» для большинства людей практически ничего не значит. Впрочем, вряд ли кто-то станет отрицать, что без психики не было бы мироздания как такового, уж тем более человеческого мироздания. Едва ли не все на свете зависит от психики человека и ее функций. Она заслуживает всего пристального внимания, которое мы можем ей уделить, особенно сегодня, когда признано, что будущее определяется не угрозой нападения диких животных, не природными катастрофами и не мировыми эпидемиями; нет, все обусловливается исключительно психическими изменениями в человеке. Достаточно мельчайшего, почти незаметного нарушения духовного равновесия в головах нескольких правителей, чтобы погрузить мир в пучину кровопролития, пламени и радиоактивности. Необходимые для этого технические средства имеются с обеих сторон. А определенные сознательные размышления, неподвластные какому-либо внутреннему противнику, могут слишком легко претворяться в жизнь, как уже все видели на примере одного «вождя»[326]. Сознание современного человека все еще цепляется за внешние объекты, возлагает на них полную ответственность, как если бы они принимали какие-либо решения. Тот факт, что психическое состояние отдельных индивидуумов способно освободиться от влияния объектов, считается ничтожным, хотя подобные иррациональности наблюдаются каждый день и могут случиться с кем угодно.

562 Печальная участь сознания в нашем мире объясняется прежде всего утратой инстинктов в силу особенностей развития человеческого разума за минувшие столетия. Чем больше власти получал человек над природой, тем упорнее он восторгался собственными знаниями и навыками, тем глубже становилось его презрение ко всему сугубо естественному и случайному, ко всем иррациональным фактам, в том числе к объективной психике, которая обнимает все, чуждое сознанию. В отличие от субъективизма сознательного разума бессознательное объективно и проявляет себя главным образом в форме противоположных чувств, фантазий, эмоций, побуждений и мечтаний, которые человек не создает сам, но которые приходят к нему объективно. Даже сегодня психология по большей части остается наукой о содержаниях сознания, измеряемых, насколько это возможно, коллективными мерками. Индивидуальная психика сделалась случайной погрешностью, маргинальным явлением, а бессознательное, которое способно проявиться только в реальном, «иррациональном» человеке, вообще игнорируется. Это отнюдь не результат небрежности или недостатка знаний; это отрицание возможности существования второго психического авторитета, помимо эго. Последнее воспринимает попытки изучать бессознательное как покушение на свои обширные полномочия. Религиозный человек, с другой стороны, исходно придерживается мысли, что он не является единственным хозяином в собственном доме. Он верит, что в конечном счете все решает Бог. Но многие ли из нас осмелятся доверить некое решение воле Божией? Кто из нас не смутится, заявляя прилюдно, что то или иное его решение исходит от Бога?

563 Религиозный человек, насколько можно судить, находится под непосредственным влиянием реакций бессознательного. Как правило, сам он называет их совестью. Но поскольку та же самая психическая подоплека порождает реакции, отличные от моральных, верующий оценивает свою совесть традиционными этическими мерками, следовательно, ищет коллективную ценность, и в этом стремлении его усердно поддерживает церковь. До тех пор, пока человек крепко держится за традиционные верования, а обстоятельства времени не требуют большего внимания к индивидуальной автономии, он, думаю, будет довольствоваться таким положением дел. Но ситуация коренным образом меняется, когда, как сегодня, массово появляется приверженный миру человек, ориентированный на внешние факторы и утративший религиозные верования. Тогда верующему приходится защищаться и катехизировать самого себя на основании своих убеждений. Он больше не ощущает чудовищную убедительную силуconsensus omnium[327], зато остро воспринимает ослабление церкви и шаткость догматических положений. В качестве защитной меры церковь советует верить сильнее, как если бы дар благодати зависел от доброй воли и желания самого человека. Однако средоточие веры – не сознание, а спонтанный религиозный опыт, когда осуществляется переход от абстракной веры к непосредственной связи с Богом.

564 Здесь каждый из нас должен спросить: обладаю ли я каким-либо религиозным опытом и непосредственной связью с Богом? То есть свойственна ли мне та уверенность, которая помешает личности раствориться в толпе?