458 Германия задала миру чрезвычайно непростую задачу, которую необходимо рассматривать с разных сторон. Психологический аспект – лишь одна из множества граней этой задачи. Как психолог я, естественно, склонен считать ее важной, но предоставлю читателю возможность составить собственное мнение по этому вопросу. Мой профессиональный интерес к психологии бессознательного часто позволяет выявлять намерения, скрытые от сознания, существующие, так сказать, в зачаточном состоянии; эти намерения бессознательного готовы прорваться в сознание задолго до того, как у индивидуума вообще появятся догадки о содержаниях его психики. О том, что зреет в бессознательном немцев, я начал задумываться почти тридцать лет назад (среди моих пациентов в те дни встречались немцы) и еще в 1918 году я писал: «По мере того, как христианское мировоззрение теряет свое значение, все громче и суровее звучит клич “белокурой бестии” (blonde Bestie) из подземной темницы; эта бестия готова в любой миг вырваться наружу – с разрушительными последствиями для мира»[255].

459 Едва ли нужен талант Эдипа[256], чтобы догадаться, кто имелся в виду под «белокурой бестией». Впрочем, сам я полагал, что под «белокурой бестией» следует понимать не одну только Германию, что за этим образом скрывается первобытный европеец как таковой; он постепенно становился все заметнее благодаря непрерывно возрастающей массовой организации общества. В той же статье я писал: «Даже первобытное недоверие к соседнему племени – недоверие, которое, как нам казалось, мы давно переросли благодаря всемирным организациям, – вновь напомнило о себе в этой войне, раздувшись до чудовищных размеров. Дело уже не в том, чтобы просто сжечь соседнюю деревню или отрубить несколько голов: целые страны лежат в руинах, миллионы людей истреблены. Враждебная нация лишается даже крупицы достоинства, а наши собственные недостатки проявляются в других народах – в фантастически преувеличенном виде. Где сегодня высшие умы, способные к размышлению? Если они вообще существуют, то на них никто не обращает внимания: зато налицо всеобщее неистовство, всеобщая обреченность, от которой индивидуум бессилен защититься. В этом коллективном безумии, к слову, виноват и каждый человек по отдельности, ведь нации состоят из индивидуумов. Поэтому каждый должен решить для себя, какими средствами и способами он может противодействовать злу. Наше рационалистическое отношение побуждает думать, что мы можем творить чудеса, используя международные организации, законы и прочие благие намерения. Но в действительности только изменение личного восприятия способно привести к обновлению духа нации. Все начинается с личности»[257].

460 В годы Первой мировой войны я написал статью, впервые опубликованную на французском языке, а позднее расширенную до отдельной книги, изданной в Германии в 1928 году[258]. Затрагивая среди прочего тему массовой психологии, я утверждал следующее: «Общеизвестно, что нравственность общества в целом обратно пропорциональна его размеру; чем больше количество индивидуумов, тем сильнее стираются индивидуальные различия, вместе с которыми ослабевает и нравственность, целиком зависящая от нравственного чувства личности и от необходимой ей свободы. Следовательно, каждый человек, будучи в обществе, в известном смысле бессознательно хуже себя самого как такового; он подчиняется обществу и в этом отношении избавляется от своей индивидуальной ответственности. Любая большая компания, состоящая из замечательных по отдельности людей, обладает моралью и интеллектом неповоротливого, глупого и жестокого животного. Чем крупнее организация, тем неизбежнее становятся в ней безнравственность и слепая глупость. (Senatus bestia, senatores boni viri[259].) Общество, автоматически выпячивая все коллективные качества в своих отдельных представителях, ставит во главу угла посредственность, тяготеющую к легкому, безответственному бытию. Индивидуальность неизбежно загоняется в угол… Без свободы не может быть нравственности. Наше восхищение великими организациями улетучивается, когда мы осознаем другую сторону чуда: оно достигается за счет накопления и превознесения всего примитивного в человеке, за счет неизбежного разрушения его индивидуальности в интересах чудовища, которым на самом деле является всякая крупная организация. Современный человек, более или менее схожий с коллективным идеалом, превратил свое сердце в вертеп убийц, в чем просто удостовериться по анализу его бессознательного, пусть сам он нисколько не обеспокоен этим фактом. В силу же того, что обычно он приспосабливается к своему окружению[260], не приходится сомневаться в том, что и откровенная гнусность со стороны его группы не будет беспокоить этого человека – пока большинство его товарищей продолжит непоколебимо верить в высокую нравственность своей социальной организации».

461 В той же работе я высказал почти банальную истину: «Даже наилучшее, именно потому, что оно лучшее, содержит в себе семя зла, из которого не может выйти ничего дурного, а выходит лишь добро». Я особо подчеркиваю это замечание, поскольку оно побуждало меня к осторожности всякий раз, когда мне приходилось судить о каком-либо конкретном проявлении бессознательного. Содержимое коллективного бессознательного, то есть архетипы, с которыми мы имеем дело при любом возникновении психических массовых феноменов, всегда биполярно, всегда имеет как положительную, так и отрицательную сторону. При очередном проявлении архетипа положение дел становится критическим, невозможно предугадать, куда именно вывернет ситуация. Как правило, все зависит от реакции нашего сознания. При коллективном проявлении архетипов неизменно велика опасность массовых порывов, а избежать катастрофы возможно, только если воздействие архетипа удастся перехватить, если оно будет усвоено достаточно большим числом индивидуумов. По крайней мере, должно наличествовать определенное количество тех, кто еще способен оказывать влияние на других.

462 В феврале 1933 года, читая лекции в Кельне и Эссене, я заявил: «Крайне индивидуалистический характер этих новейших достижений уравновешивается компенсаторным возвратом к коллективному человеку, чья власть в настоящее время проявляется в массовых выступлениях. Неудивительно, что в воздухе витает ныне ощущение катастрофы, как будто с гор сошла лавина, которую ничто не может остановить. Коллективный человек грозит задушить человека индивидуального, от чувства ответственности которого в конечном счете зависит все ценное в роде человеческом. Масса как таковая всегда анонимна и безответственна. Так называемые лидеры – неизбежные симптомы движения масс. Истинные вожаки человечества – это неизменно те люди, которые способны на саморефлексию и которые «разбавляют» мертвый груз массы хотя бы собственным весом, сознательно держась в стороне от слепых массовых порывов. Но кто может противостоять этой всепоглощающей силе притяжения, когда каждый человек цепляется за другого и каждый тянет другого за собой? Только тот, кто прочно укоренен не только во внешнем мире, но и в мире внутреннем. Мала и сокрыта дверь, ведущая внутрь, а вход прегражден бесчисленными предрассудками, ошибочными предположениями и страхами. Нам постоянно хочется слышать о великих политических и экономических планах, о тех самых событиях, которые, по сути, и загнали все народы в нынешнюю трясину. Поэтому кажется нелепым, когда кто-то начинает рассуждать о потайных дверях, сновидениях и мире внутри. Какое отношение этот пустой идеализм имеет к гигантским экономическим программам, к так называемым проблемам действительности? Но я обращаюсь не к народам, а к немногим отдельным людям, для которых само собой разумеется, что культурные ценности не падают, подобно манне, с небес, что они создаются руками конкретных людей. Если в мире что-то идет не так, это происходит потому, что не так что-то с человеком, не так что-то со мною самим. Значит, для разумного человека начинать исправление нужно с себя. Для этого требуется – ведь внешний авторитет больше ничего не значит – знание сокровенных основ моего существа, чтобы я мог твердо опираться на вечные факты человеческой души»[261].

462 Меня обвиняют в том, что раньше я произносил такие слова, не подразумевая Германию. Буду счастлив, если мои критики соблаговолят привести примеры собственной смелости в 1933 году. Мои лекции, во всяком случае, читались публично, их посещали сотни человек, и я, в общем-то, ни от кого не прятался[262].

463 В лекциях Терри[263], прочитанных в Йельском университете в 1937 году, я указывал следующее:

«Мы никогда не сможем удостовериться заранее в том, что какая-нибудь новая идея не захватит нас целиком – или не подчинит себе наших соседей. Из современной, да и из древней истории хорошо известно, что подобные идеи могут показаться крайне странными, крайне причудливыми, полностью противоречащими доводам рассудка. Одержимость, почти всегда связанная с такими идеями, порождает фанатичную страсть, при всей внешней благопристойности этих идей, ведет к сжиганию инакомыслящих заживо или к отрубанию голов – а сегодня в ход пускают пулеметы. Мы даже не в силах утешаться той мыслью, что подобные события принадлежат отдаленному прошлому. К сожалению, они свойственны не только настоящему, но и будут свойственны, как представляется, грядущему.Ноmo homini lupus est[264]– печальная, но верная банальность. Словом, у человека достаточно причин опасаться тех безличных сил, которые таятся в его бессознательном. Мы пребываем в блаженном неведении относительно этих сил, поскольку они никогда (или почти никогда) не проявляются в наших личных отношениях с другими или в обычных обстоятельствах. Но стоит людям собраться вместе в толпу, как высвобождается динамика коллективного человека, которая выпускает наружу зверей или демонов, сидящих в каждом человеке, на потеху толпе. Среди людской массы отдельный человек бессознательно опускается на низший моральный и интеллектуальный уровень – на тот, который всегда лежит за порогом сознания и готов обнажиться, едва будет воспринят сигнал совместного пребывания в толпе…

Изменения в характере человека под влиянием коллективных сил поистине внушают трепет. Мягкое нравом благоразумное существо превращается на глазах в маньяка или дикого зверя. Вину за это обычно возлагают на внешние обстоятельства, однако нужно признать, что взрывается в нас то, что было заложено ранее. Вообще мы исконно проживаем на вершине вулкана; насколько известно, не существует способа уберечься от возможного извержения, которое уничтожит все, до чего дотянется. Конечно, полезно взывать к разуму и здравому смыслу, но как быть, если тебе внемлют обитатели сумасшедшего дома или толпа, одержимая коллективным безумием? Разница между первыми и второй невелика, ибо и безумцами, и толпой движут могучие безличные силы…

Теперь же мы наблюдаем удивительный парад государств, которые присвоили себе древние тоталитарные притязания теократий, и этот процесс неизбежно сопровождается подавлением свободного мнения. Мы вновь видим людей, готовых грызть друг другу глотки ради детских теорий о возможности сотворения рая на земле. Не слишком трудно заметить, что силы подземного мира – если не сказать, силы преисподней, – ранее скованные более или менее гигантской постройкой ума, где они служили какой-то цели, ныне творят или пытаются творить государственное рабство и государственную тюрьму, лишенные всякой умственной или духовной привлекательности. Сегодня многие убеждены в том, что простому человеческому разуму вряд ли суждено справиться с решением громадной задачи по «затыканию» жерла вулкана…

Только взгляните на всю немыслимую дикость, что творится в нашем так называемом цивилизованном мире! Она обусловлена людьми и состояниями человеческого ума! Посмотрите на дьявольские орудия разрушения! Они изобретены совершенно безобидными джентльменами (Gentlemen), разумными и уважаемыми гражданами, подражать которым стремится каждый из нас. А когда все взрывается и наступает неописуемый ад опустошения, никто не спешит брать на себя ответственность. Это происходит словно само собой, хотя перед нами творение человеческих рук. Увы, каждый из нас слепо верит в то, что он есть всего-навсего собственное, скромное и незначительное сознание, достойно исполняющее свои обязанности и служащее добыче умеренного достатка, а потому никто не замечает того, что вся эта рационально организованная совокупность, именуемая нами государством или нацией, влекома вперед какой-то очевидно безличной, незримой, но ужасной силой, каковую никто и ничто не может усмирить. Эту страшную силу обычно объясняют страхом перед соседней нацией, в которую словно вселился злобный бес. Поскольку никому не дано понять, насколько он сам одержим и бессознателен, то собственное состояние просто проецируется на соседа, а потому священным долгом объявляется приобретение самых могучих пушек и самых ядовитых газов. Хуже всего то, что это верно: наши соседи находятся во власти того же неконтролируемого и неподвластного узде страха, что и мы сами. В сумасшедших домах хорошо известно, что пациенты наиболее опасны тогда, когда ими движет страх, а не гнев или ненависть»[265].

464 В ходеdrole de guerre[266], в начале 1940 года, я опубликовал немецкий перевод этих лекций. Книга еще успела попасть в Германию, но вскоре ее запретили, в том числе из-за процитированных выше отрывков, а я сам угодил в черный список нацистов и стал «помеченным» (vorgemerkt). После вторжения во Францию гестапо уничтожило все французские издания моих книг, до которых смогло добраться.

465 Многие укоряли меня в том, что я позволил себе рассуждать о немецкой «психопатии». Я всегда придерживался мнения, что массовые политические движения нашего времени суть психические эпидемии, иными словами, массовые психозы. Они, как показывают сопутствующие им нечеловеческие явления, суть психические аномалии, и я отказываюсь считать их нормой, не говоря уже о том, чтобы обелять их и признавать простительными ошибками. Убийство остается убийством, и тот факт, что весь немецкий народ оголтело устремился на самую гнусную и агрессивную войну в истории, – это преступление, которое никто и никогда не сможет вычеркнуть из нашей памяти. Да, против войны как будто выступало немало людей, но они составляли лишь незначительное меньшинство общества. Поведение немцев вообще было аномальным; будь иначе, мы давно бы стали воспринимать эту форму войны как нормальное положение дел.

466 Естественно, имелось множество причин – политических, социальных, экономических и исторических, – побудивших немцев затеять войну; при изучении обычных убийств тоже находится немало причин. У каждого убийцы достаточно побудительных мотивов, в противном случае он попросту не отважился бы на преступление, но сверх того требуется особая душевная предрасположенность, каковая, собственно, и запускает весь процесс. Вот почему существует такая дисциплина, как криминальная психология. Германия страдала от массового психоза, который неизбежно должен был воплотиться в преступлении. Однако ни один психоз не возникает внезапно, это всегда результат давней предрасположенности, которую мы называем психопатической неполноценностью. Народы обладают своей психологией, и точно так им свойственна особая психопатология. Последняя, если кратко, подразумевает накопление изрядного запаса аномальностей, наиболее яркой среди которых видится внушаемость, присущая народу в целом. Несомненно, она тоже объясняется особыми причинами, вполне материальными, но наличие причин не устраняет ни самого поступка, ни его содержания. Для преступления и для безумия, коли на то пошло, найдется немало убедительных причин, но мы ведь не отправляем наших преступников и сумасшедших лечиться на море.

467 Хотелось бы отметить, что стремление рассуждать о массовых психозах зародилось у меня не после мая 1945 года; я обращался к этой теме ранее и неоднократно предупреждал о грозящей опасности. Еще в 1916 году, до того как Соединенные Штаты Америки вступили в Первую мировую войну, я писал: «Предполагается ли, что нынешняя война будет войной экономической? Это нейтральная американская “деловая” точка зрения, которая не принимает в расчет кровь, слезы, беспрецедентные гнусности и великие бедствия, которая напрочь игнорирует тот факт, что нынешняя война на самом деле является эпидемией безумия.

Едва эта функция [иррационального] оказывается в бессознательном, она порождает непрекращающийся хаос, подобно неизлечимой болезни, очаг которой нельзя устранить, поскольку не удается его отыскать. Индивидуум и народ в целом вынуждены жить иррациональным, даже посвящать ему свои самые возвышенные идеалы, а лучшие умы занимаются тем, что стремятся выразить это безумие в наиболее совершенной форме»[267].

468 В лекции, прочитанной в Британском обществе психических исследований в 1919 году, я заявил:

«Если это оживление [коллективного бессознательного] вызвано полным крахом всех сознательных надежд и ожиданий, возникает опасность, что бессознательное может занять место осознаваемой реальности. Такое состояние патологично. Нечто подобное мы наблюдаем сегодня в русской и немецкой духовной жизни. Вспышка насильственных желаний и фантазий, которые невозможно осуществить, в низших слоях населения аналогична натиску содержаний из нижних слоев бессознательного в индивидууме»[268].

469 В 1927 году я выразился так: «Старые религии с их возвышенными и нелепыми, дружелюбными и дьявольскими символами не появились из ниоткуда, но родились от той человеческой души, которая обитает в нас и сегодня. Все эти вещи, их первичные формы, живут в нас и могут в любой момент обрушиться на нас со всей своей разрушительной силой под видом массовых внушений, против которых человек беззащитен. Наши грозные боги всего-навсего изменили свои имена: теперь они рифмуются с окончанием -изм. Или кто-то осмелится утверждать, что мировая война или большевизм были гениальным изобретением? Как во внешнем мире в любой момент может уйти под воду целый континент, сместиться полюс или вспыхнуть новый мор, так и во внутреннем мире в любой момент может произойти нечто подобное, хотя и в форме идеи, но не менее опасное и непредсказуемое. Неспособность адаптироваться к этому внутреннему миру влечет за собой не менее серьезные последствия, чем невежество и неумение во внешнем мире. В конце концов, лишь крошечная часть человечества, живущая главным образом на том густонаселенном полуострове Азии[269], который выдается в Атлантический океан, и называющая себя «культурной», из-за отсутствия всякого контакта с природой пришла к мысли, что религия есть особая разновидность психического расстройства неясного предназначения. Если смотреть с безопасного расстояния, скажем из Центральной Африки или Тибета, все, безусловно, выглядело бы так, как будто эта малая часть спроецировала свои бессознательные умственные расстройства на нации, еще обладающие здоровыми инстинктами»[270].

470 В 1929 году я отмечал в работе, которую опубликовал в сотрудничестве с Рихардом Вильгельмом: «Тем самым проецируется фрагментарная система и создается опасная ситуация, поскольку возмущающие последствия ныне приписываются злой воле вне нас, которую, естественно, нельзя найти нигде, кроме как у нашего соседаde l’autre côté de la rivière[271]. Так складываются коллективные заблуждения, ведущие к войнам и революциям, то есть к деструктивным массовым психозам»[272].

471 В ноябре 1932 года, когда решалась судьба Германии[273], я прочитал лекцию в австрийском Культурбунде[274]в Вене; позволю себе процитировать следующий отрывок:

«Чудовищные катастрофы, угрожающие нам сегодня, – это не стихийные явления физического или биологического свойства, а психические события. На нас надвигаются грозные войны и революции, которые суть не что иное, как психические эпидемии. В любой миг миллионы людей могут стать жертвами нового безумия, и тогда случится новая мировая война или разрушительная революция. Вместо того чтобы изнемогать во власти диких зверей, землетрясений, оползней и наводнений, современный человек страдает от стихийных сил собственной психики. Эта мировая сила значительно превосходит все другие силы на земле. Эпоха Просвещения, лишившая природу и человеческие инстанции богов, забыла о боге Ужаса, обитающем в человеческой душе. Страх Божий перед подавляющим превосходством психического вполне, во всяком случае, оправдан. Но это все, конечно, звучит крайне абстрактно. Всем известно, что разум, этот хитрый дурачок, способен выражать мнения ровно так, как ему заблагорассудится. Совсем иначе обстоит дело, когда объективная психика, твердая, как гранит, и тяжелая, как свинец, противостоит человеку в форме внутреннего переживания и обращается к нему с такими словами: «Вот как будет и как должно быть». Человек ощущает себя призванным, подобно коллективу, когда начинается война, революция или какое-то иное безумие. Недаром наш век взывает к личности-искупителю, к тому, кто сможет освободиться от тисков коллектива и спасти хотя бы собственную душу, кто зажигает луч надежды для других, возвещая, что нашелся, по крайней мере, один человек, которому удалось вырваться из оков фатального отождествления себя с групповой психикой. Группа в силу своей бессознательности не имеет свободы выбора, и поэтому психическая деятельность протекает в ней как неуправляемая сила природы. В результате запускается цепная реакция, которая останавливается только посредством катастрофы. Народ жаждет узреть героя-драконоборца при первых признаках опасности со стороны психических сил; отсюда и берется призыв к личности»[275].

472 Не стану утомлять читателя дальнейшими цитатами. Конечно, я никогда не предполагал, что подобные наблюдения окажут сколько-нибудь заметное воздействие, но мне, разумеется, и в голову не приходило, что настанет время, когда меня будут упрекать в том, что я, мол, ни словом не обмолвился обо всем этом до 1945 года, то есть до моей статьи «После катастрофы». Когда Гитлер захватил власть, для меня стало совершенно очевидным, что в Германии торжествует массовый психоз. Но я не мог не признавать того факта, что смотрю на Германию, на цивилизованную европейскую нацию с культом морали и дисциплины. Поэтому окончательный результат явно массового движения все еще виделся мне неопределенным, да и сама фигура фюрера поначалу представлялась двойственной. Да, в июле 1933 года, прочитав в Берлине ряд лекций, я получил крайне неблагоприятное впечатление от поведения нацистской партии и от личности Геббельса. Но негативное восприятие казалось скороспелым, ибо я знавал немало несомненных идеалистов, которые старательно доказывали, что все это – не более чем неизбежные злоупотребления, какие свойственны всякой великой революции. Признаю, что чужестранцу в ту пору было действительно непросто составить ясное суждение. Как и многие мои современники, я испытывал сильные сомнения.

473 Благодаря психиатрической практике и привычке иметь дело с пациентами, которым угрожает натиск бессознательных содержаний, я понимал, что с терапевтической точки зрения крайне важно укреплять, насколько возможно, сознательную установку и стремление к осознанию, дабы появилась возможность перехватить и усвоить содержания, которые рвутся к сознанию. Эти содержания сами по себе не обязательно деструктивны: они амбивалентны, и от конституции перехватывающего сознания всецело зависит, предстанут ли они проклятием или благословением.

474 Национал-социализм оказался одним из тех психологических массовых явлений, одной из тех вспышек коллективного бессознательного, о которых я говорил почти двадцать лет подряд. Движущие психологические силы массового движения по своей сути архетипичны. Каждый архетип содержит в себе низшее и высшее, зло и добро, а потому способен приводить к диаметрально противоположным результатам. Так что исходно невозможно сказать, чего нам ожидать – плохого или хорошего. Медицинский опыт советовал повременить с выводами; этот опыт вообще не допускает поспешных суждений, не торопится выносить приговоры и готов полагаться, образно выражаясь, на «справедливый суд небес». Вовсе не желая наносить смертельный удар осажденному сознанию, опыт пытается усилить силы сопротивления через прозрение, чтобы зло, скрытое в каждом архетипе, не овладело индивидуумом и не навлекло гибель. Задача терапевта состоит в том, чтобы воплотить в реальность положительные, ценные, живые качества архетипа, которые рано или поздно непременно будут усвоены сознанием; в то же время он старается помешать воздействию разрушительных, пагубных склонностей. В том отчасти и состоят обязанности врача, что он должен выказывать толику здравого оптимизма даже в самых тяжелых обстоятельствах, чтобы спасти все, что еще можно спасти. Он не может позволить себе чрезмерного уныния из-за фактически или мнимо безнадежной ситуации, даже если сам при этом подвергается опасности. Кроме того, не следует забывать, что Германия вплоть до прихода национал-социалистов к власти была одной из наиболее дифференцированных и культурных стран на планете; для нас, швейцарцев, она выступала той духовной сокровищницей, с которой мы были связаны кровными узами, языком и дружескими отношениями. Я хотел сделать все, что было в моих слабых силах, чтобы не допустить разрыва этих культурных уз, ведь культура – наше единственное оружие против страшной опасности массового сознания.

475 Если архетип не воплощается в жизнь сознательно, нет оснований думать, будто он воплотится именно в своей благоприятной форме; напротив, тем выше шанс на деструктивную регрессию. Такое впечатление, что психика наделяется сознанием как раз для того, чтобы предотвратить возникновение подобных деструктивных возможностей.

475а Поводом к публикации моей статьи «После катастрофы» послужило интервью, текст которого разошелся по прессе без моего ведома. Я счел необходимым немедленно опубликовать подлинное изложение своих взглядов. Очень многие предпочли не заметить, к слову, что я не возлагаю на немцев ни нравственную, ни коллективную вину, что я говорю исключительно о вине как психологическом явлении. Этому вопросу я уделил пристальное внимание в своей статье. Будучи швейцарцем, я не вправе выносить суждения о других народах, поскольку Швейцария сама породила много – увы, слишком много – изменников; в сотрудничестве с коррумпированным руководством ряда концлагерей страна, подарившая миру Песталоцци[276], внесла достойный сожаления вклад в развитие педагогической и психологической эмпатии, а наши «восстания в миниатюре» суть признаки постыдного духовного разлада. Посему не пристало мне, уроженцу этой страны, судить других[277].

476 Возвращаясь к вопросу о «немецкой психопатии»: я по-прежнему убежден в том, что национал-социализм был тем самым массовым психозом, о котором столько было сказано. События в Германии можно объяснить, на мой взгляд, только аномальным душевным состоянием общества. Но я открыт для обсуждения, если кто-нибудь сможет доказать, что феноменология национал-социализма восходит к нормальному составу психики. В Италии массовый психоз принял несколько более мягкую форму. Россия может сослаться в качестве оправдания своих потрясений на низкий уровень народного образования до революции. Но Германия – страна высокой культуры; тем не менее она ухитрялась творить такое, что ужасало весь мир. Поэтому я утверждаю, что немцам присуща некая особая глубина, которая резко контрастирует с их прежними высокими достижениями. Такое состояние известно в психопатологии как диссоциация, а привычная диссоциация является одним из признаков психопатической предрасположенности. Об этом подробнее говорится в моей работе «После катастрофы».

477 Разумеется, слово «психопатия» кажется непосвященному слишком резким и вызывает в воображении всевозможные ужасы, вроде сумасшедших домов и тому подобного. В качестве пояснения я хотел бы указать, что лишь крайне малая часть так называемых психопатов оказывается в лечебницах. Подавляющее большинство живет среди нас, в той части населения, которую принято считать «нормальной». Само понятие «нормальности» выражает идеал, а потому в психологии мы говорим о «пределах нормального», тем самым неявно допуская, что понятие нормальности существует в определенных границах и не может быть определено однозначно. Чуть в сторону – и некий психический процесс уже попадает в область аномального. Эти отклонения от «нормы» – а они широко распространены – остаются незамеченными до тех пор, пока не начинают проявляться подлинные симптомы заболевания. Впрочем, при появлении некоторых безошибочных признаков, внятных даже для неспециалиста, мы вправе ставить диагноз «психопатия» (речь о «страдании» и «милости» –paschein[278]– психики). Более легкие формы психопатии вполне обыденны, тогда как тяжелые случаи наблюдаются редко. Бесчисленное множество людей тем или иным образом, временно или хронически, немного нарушают норму. Если они скапливаются в большом количестве, как в любой толпе, возникают аномальные явления. Достаточно прочитать рассуждения Лебона о «психологии толпы»[279], чтобы понять мою точку зрения: человек как частичка людской массы психически аномален. Неведение в этом случае отнюдь не защищает от последствий.

478 В общем, любой, чей слух оскорбляет слово «психопатия», волен предложить для этого слова некую успокаивающую, утешительную замену, которая правильно отразит состояние ума, породившее национал-социализм. Как я уже сказал, моя цель далека от намерения оскорбить немецкий народ и состоит в том, чтобы диагностировать страдание, коренящееся в психике и послужившее причиной падения. Никто и никогда не убедит меня в том, что нацизм был навязан немецкому народу масонами, евреями или коварными англичанами – это звучит уж чересчур по-детски. Я слишком часто слышал подобные разговоры в лечебницах для душевнобольных.

479 Тому, кто стремится увидеть воочию действие психопатической неполноценности, следует изучить те способы, какими ответственные немцы, то есть представители образованных классов, реагируют на пресловутыеfaits et gestes[280]. Не подлежит сомнению тот факт, что очень многие немцы прежде всего раздосадованы поражением в войне. Значительная часть шокирована тем, что режим оккупационных сил местами проявляет суровость, несправедливость и даже жестокость – «ведь война уже закончилась». Они отказываются верить докладам о недостойном поведении Германии на территории Богемии, Польши, России, Греции, Голландии, Бельгии, Норвегии и Франции. «Конечно, всякое случалось, но ведь шла война». Несколько большее число немцев признает наличие концентрационных лагерей и «дурное поведение» солдат в Польше и других странах, но непременно пускается перечислять бесчинства англичан, начиная с англо-бурской войны, причем старательно не вспоминает ту войну, которую затеял предыдущий немецкий психопат – Вильгельм II. Кажется, что немцам попросту не приходит в голову очевидное, что чужой грех никоим образом не извиняет их собственного, что привычка обвинять других лишь обнажает их собственное невежество.

480 Наконец, имеется малая группа – лучшие люди нации, – открыто признающаяся: «Pater, peccavi in caelum et coram te»[281], «мы и вправду несем долю вины за бедствия, постигшие мир; мы знаем, что должны отвечать за последствия войны, затеянной ради утоления алчности и преступных намерений; нам не суждено избежать этой тяжкой участи, сколько бы мы ни сетовали и ни обвиняли остальных»[282]. На такое признание можно ответить лишь словами евангелиста: «Принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться, ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся»[283]. Мы словно разделяем радость, царящую в небесах по поводу раскаявшегося грешника, – и смятение девяноста девяти праведников[284].

481 Но что бросается в глаза уже в следующем предложении? «Тем не менее, как люди, открыто и с честным убеждением заявившие о себе как о евангельских христианах, мы должны и обязаны… обратить надлежащее внимание на то обстоятельство, что, по Евангелию, в наибольшей опасности находится тот, кто, убежденный в сознании собственной невиновности, судит и осуждает другого…[285]Мы не можем и не должны обходить молчанием тот факт, что иностранные государственные деятели и их правительства также сыграли немалую роль в первой европейской катастрофе, что они вели политику, до и после 1918 года, которая была политикой силы и опиралась на несправедливость, что, следовательно, они внесли свою лепту в инфляцию и экономический кризис, в обнищание немецкой нации, и тем самым подготовили почву для посева зубов дракона[286], из которых произрос национал-социализм».

482 То есть сначала утверждается, что никто не намерен кого-либо обвинять, а далее следует прямое обвинение. Противоречие проходит незамеченным. Когда исповедь и покаяние сопровождаются агрессивным обличением, истинность покаяния поневоле вызывает сомнения. Вряд ли авторы этого документа сознательно пытались смягчить впечатление от собственного признания, так что можем смело заключить – к сожалению, это верно для всех бесчисленных случаев, когда выдвигаются подобные доводы, – что налицо поразительное бессознательное влияние, роковые последствия которого видны невооруженным глазом.

483 Кроме того, мы должны спросить: признала ли Германия публично, что осознает свою вину, раз она теперь «судит и осуждает» других? Кажется, от внимания авторов документа ускользнуло то обстоятельство, что в Европе немало людей, способных составить собственное суждение, нисколько не обманутых этакой бессознательной наивностью. В итоге документ превращается в довольно нескромный монолог, полностью соответствующий клинической картине. Родители и учителя, судьи и психиатры хорошо знакомы с этой смесью раскаяния и жажды мести, с бессознательностью и безразличием к пагубному впечатлению от заявления, с эгоцентричным пренебрежением к ближним. Такая установка наносит ущерб самому объекту: она стремится показать раскаяние, но уже в следующий миг защищается и даже предпринимает нападение. Этот маневр фактически опровергает раскаяние, а защита оказывается бесполезной. Тут слишком много от бессознательного для целеполагания, тут нет приспособления к требованиям реальности и соответствия этим требованиям. Старая медицинская поговорка гласит: «Болезнь – это ослабленная припособляемость». В данном случае приспособление не имеет ни моральной, ни интеллектуальной ценности; оно неполноценно, причем неполноценно психопатически.

484 Я нисколько не стремлюсь обвинять или осуждать – упоминаю об этом только потому, что мой диагноз поставлен под сомнение[287]. Врачебный диагноз – ни в коем случае не обвинение, а болезнь – не позор, а беда. Еще в 1936 году я призывал к сострадательности, рассуждая о немецком духе[288]. По сей день я занимаю позицию терапевта и потому должен в интересах пациента подчеркивать необходимость полного понимания – без каких-либо смягчающих оговорок. Он ничего не добьется, лишь наполовину осознавая свое положение, а в остальном прячась за иллюзиями, колоссальные опасности которых сам только что непосредственно и крайне болезненно испытал. Мое сочувствие к немцам велико, и я слишком ясно понимаю, что мои шансы им помочь чрезвычайно малы. Могу только надеяться и молиться, чтобы наихудшие опасности, угрожающие ныне Германии вкупе с экономическими бедствиями, вскоре миновали (речь о психической изоляции, ведь национальная изоляция в сочетании с массовой психологией и централизацией – бич Германии). Стране предстоит решать не политическую, а духовную задачу, причем для этого она располагает всеми практически уникальными возможностями. Мы же будем помогать и поддерживать эти начинания всеми средствами, какие только нам доступны.

* * *

485 Не могу завершить это послесловие, не сказав несколько слов о будущем. Ни одна страна и ни один народ не пали ниже немцев, никто другой не запятнал себя бесчестьем, избавиться от которого не смогут многие грядущие поколения. Но когда маятник так сильно сдвигается в одном направлении, он неизбежно качнется так же далеко и в другом – если допустимо применять такую аналогию к психологии народов. Не знаю, приемлемы ли мои воззрения с точки зрения этнопсихологии. Зато знаю, что в психике индивидуума, склонного к диссоциации, случаются бурные колебания, и одна крайность обязательно ведет к своей противоположности. При условии, что индивидуум полностью сохраняет свои человеческие качества и тем самым обретает среднее значение (Mittelwert), минус, как мне кажется, будет уравновешиваться плюсом. Иначе говоря, я считаю, что у немцев есть способность к возрождению, есть правильный отклик на жуткое напряжение между противоположностями, столь очевидное на протяжении последних двенадцати лет. В этом стремлении Германия не будет одинока, ибо все позитивные духовные силы всего цивилизованного мира поддержат ее усилия. Повсюду сегодня идет схватка между светом и тьмой. Земной шар охвачен распрями, а пламя, в котором сгорела Германия, тлеет везде, куда ни посмотри. Пожар, вспыхнувший в Германии, стал следствием развития общих психических состояний. Настоящий сигнал об опасности – не огненный знак, нависавший над Германией, а высвобождение атомной энергии, которое предоставило человечеству возможность полностью себя уничтожить. Поневоле напрашивается сравнение с шестилетним мальчиком, которому подарили на день рождения мешок с динамитом. Нас ничуть не убеждают его заверения в том, что никакой беды не произойдет. Сможет ли человек отказаться от фантазий по поводу очередной войны? Сможем ли мы наконец усвоить раз и навсегда, что любое правительство истовых патриотов, огласившее указ о мобилизации, должно быть немедленно казненоin corpore[289]?

486 Как спасти ребенка от динамита, который не получается у него отнять? Доброму духу человечества снова бросают вызов, какого еще ни выдвигалось. Факты более нельзя ни замалчивать, ни приукрашивать. Вдохновит ли нас осознание этого факта на великую внутреннюю трансформацию разума, на более высокое, более зрелое сознание и чувство ответственности?

487 Пора, пора человеку культурному обратиться к фундаментальным основам бытия. Теперь это уже вопрос существования вида. Конечно же, он должен быть подвергнут самому тщательному исследованию и обсуждению. Ибо опасность, которая угрожает человечеству ныне, столь велика, что последняя европейская катастрофа рядом с нею покажется лишь увертюрой.