565 Утвердительный ответ на этот вопрос возможен только тогда, когда человек готов подчиниться требованиям строгого самоанализа и самопознания. Согласившись на это, он не просто уяснит некоторые важные истины о самом себе, но и получит психологическое преимущество: сумеет показать себя достойным серьезного внимания и сочувственного интереса. Он как бы объявит миру о собственном человеческом достоинстве и сделает первый шаг к постижению основ своего сознания, то есть к бессознательному, единственно доступному источнику религиозного опыта. Это, конечно, не означает, что бессознательное, как мы его обозначаем, тождественно Богу или занимает место Бога. Оно – лишь среда, из которой, как кажется, проистекает религиозный опыт. Что касается иных причин возникновения подобного опыта, ответ на этот вопрос лежит за пределами человеческого знания. Познание Бога есть трансценденция.

566 Религиозный человек получает немалое преимущество, когда перед ним встает важнейший вопрос, примета нашего времени: он имеет ясное представление о том, что субъективное существование опирается на отношения с «Богом». Я беру слово «Бог» в кавычки, чтобы показать, что мы имеем дело с антропоморфной идеей, динамизм и символизм которой опосредованы бессознательной психикой. При желании любой человек может приблизиться к источнику таких переживаний, независимо от того, верит он в Бога или нет. Иначе мы лишь в редких случаях наблюдаем те чудесные обращения, прототипом которых может служить опыт Павла по дороге в Дамаск[328]. Вообще факт существования религиозного опыта уже не нуждается в доказательствах. Но люди всегда будут сомневаться относительно того, что фигуры, которые метафизика и теология называют Богом (или богами), являются реальной основой наших переживаний. На самом деле этот вопрос – праздный, на него целиком отвечает субъективно подавляющая нуминозность переживания. Любой, кто испытывал подобное, был поглощен этим переживанием; он не в состоянии предаваться бесплодным метафизическим или эпистемологическим спекуляциям. Абсолютная уверенность взывает к самой себе и не нуждается в антропоморфных доказательствах.

567 Ввиду общего невежества и предвзятого отношения к психологии следует считать бедой нашей дисциплины то обстоятельство, что единственный опыт, который придает смысл индивидуальному существованию, должен, по всей видимости, исходить из среды, возбуждающей общие предубеждения и суеверия. Снова и снова доводится слышать: «Из Назарета может ли быть что доброе?»[329]. Бессознательное, если прямо не рассматривать его как своего рода мусорную корзину для сознательного разума, предполагает «сугубо животную природу». Однако в действительности и по определению оно обладает неопределенными размерами и структурой, а потому всякая его оценка бессмысленна, от нее следует отказаться как от предубеждения. Так или иначе, подобные суждения показались бы крайне странными в устах христиан, которые верят, что Господь родился на соломе в хлеву, среди домашних животных. Наверняка многим больше пришлось бы по вкусу, родись Он в храме. Точно так же ориентированный на мир вовне массовый человек ищет нуминозный опыт в массовых митингах, каковые, разумеется, внешне куда привлекательнее индивидуальной души. Даже прихожане христианских церквей разделяют это пагубное заблуждение.

568 Утверждение психологов о важности бессознательных процессов для религиозного опыта крайне непопулярно как среди политических правых, так и среди политических левых. Для первых важнее всего историческое откровение, пришедшее к человеку извне; для вторых все это полная ерунда – ибо у человека нет никакой религиозной функции, кроме веры в доктрину партии, когда вдруг зачем-то требуется истовая вера. Кроме того, различные вероучения проповедуют совершенно разное, хотя каждое из них притязает на обладание абсолютной истиной. Но сегодня мы живем в унитарном мире, где расстояния измеряются часами, а не неделями и месяцами. Экзотические народы перестали развлекать зевак в этнологических музеях. Они стали нашими соседями, и вчерашние частные заботы этнологов сделались сегодня общими политическими, социальными и психологическими проблемами. Идеологические области уже начинают соприкасаться и взаимопроникать, так что не за горами, может быть, то время, когда остро встанет вопрос о взаимопонимании. Сделать себя понятным, безусловно, невозможно без далеко идущего понимания точки зрения другого, а необходимое понимание будет иметь последствия для обеих сторон. История, несомненно, отвергнет тех, кто считает своим призванием противостоять этому неизбежному развитию, при всей желательности и психологической потребности во что бы то ни стало сохранять все существенное и полезное в нашей собственной традиции. Несмотря на обилие различий, единству человечества суждено утверждаться неудержимо. На этот исход марксистское учение делает ставку, тогда как Запад надеется достичь своей цели посредством технологий и экономической помощи. Коммунизм не пренебрегает значимостью идеологического элемента и универсальностью основополагающих принципов. Цветные расы разделяют нашу идеологическую слабость и в этом отношении уязвимы не менее нашего.

569 Недооценка психологического фактора может иметь печальные последствия, а потому давно пора разобраться в этом вопросе. Пока это намерение еще остается благонамеренным пожеланием, поскольку самопознание, будучи крайне непопулярным, воспринимается как малоприятная, идеалистическая цель, отдает морализаторством и поглощается психологической тенью, каковую обыкновенно вообще отрицают или о каковой стараются не говорить вслух. Задача нашей эпохи и вправду почти неразрешима. Она предъявляет самые высокие требования к нашей ответственности, если мы не хотим оказаться повинными в очередномtrahison des clercs[330]. Эта задача выпадает прежде всего тем ведущим и влиятельным личностям, которые обладают необходимым интеллектом, чтобы постичь ситуацию сегодняшнего мира. Можно было бы ожидать, что они прислушаются к своей совести. Но поскольку речь идет не только об интеллектуальном понимании, но также о моральных выводах, у нас, к сожалению, нет повода для оптимизма. Природа, как мы знаем, не настолько щедро раздает свои блага, чтобы в одном человеке возвышенный разум сочетался с сердечными дарами. Как правило, там, где присутствует одно, другое отсутствует; если одна способность развита в совершенстве, обычно это происходит за счет всех прочих. Несоответствие между интеллектом и чувством, и в лучшие времена затрудняющее жизнь, представляет собой особенно болезненную главу в истории человеческой психики.

570 Нет смысла формулировать задачу, которую ставит перед нами наша эпоха, как нравственное требование. В лучшем случае мы лишь проясним мировую психологическую ситуацию настолько, что ее сможет разглядеть даже близорукий, а озвученные слова и идеи разберут даже слабослышащие. Можно уповать на поддержку понимающих и людей доброй воли, а потому нельзя прекращать повторять те мысли, которые необходимы нашей эпохе. В конце концов, правда поддается распространению ничуть не хуже заведомой лжи.

571 Я хотел бы обратить внимание читателя на главное затруднение, с которым нам неминуемо предстоит столкнуться. Те гнусности, в которых в последнее время погрязло человечество стараниями диктаторских государств, есть не что иное, как кульминация всех тех злодеяний, в которых наши предки были повинны в не столь отдаленном прошлом. Помимо варварства и кровопролития, учиняемых христианскими народами между собой на протяжении всей европейской истории, европеец также должен ответить за преступления, совершенные против цветных рас в ходе колонизации. В этом отношении белый человек действительно несет тяжкое бремя. Налицо обыкновенная человеческая тень, которую вряд ли можно изобразить в более черных тонах. Зло, выявляемое в человеке и в нем, несомненно, обитающее, поистине велико, так что для церкви рассуждать о первородном грехе и сводить его к относительно невинной ссоре Адама с Евой несколько самонадеянно. Все гораздо серьезнее, причем степень этой серьезности сильно недооценивают.

572 Поскольку общепризнано, что человек есть то, что ведомо о нем его сознанию, он считает самого себя безвредным – и тем прибавляет к безнравственности глупость. Он не отрицает, что происходили и продолжают происходить ужасные вещи, но виноватыми всегда назначаются «другие». Если же такие поступки относятся к недавнему или далекому прошлому, их для собственного удобства быстро топят в море забвения, вследствие чего к человеку возвращается то состояние хронического легкомыслия, которое принято называть «нормальностью». Потому нас шокирует открытие, что на самом деле ничто окончательно не исчезает и ничто не поддается исправлению. Зло, вина, глубокая тревога, темные предчувствия – все это перед нашим взором, нужно лишь присмотреться. Это грехи человека; я тоже человек и разделяю с остальными человеческую природу, а потому виновен, как и другие, и ношу в себе неизменную и неизгладимую способность и склонность грешить снова и снова, в любое время. Даже если с юридической точки зрения мы не являемся соучастниками преступления, в силу нашей человеческой природы мы все равно – потенциальные преступники. В действительности нам просто не выпадало подходящей возможности втянуться в адский водоворот событий. Никто из нас не выбирается из-под полога черной коллективной тени человечества. Произошло ли преступление много поколений назад или происходит сегодня, оно остается симптомом предрасположенности, присутствующей всегда и везде, – и поэтому на самом деле хорошо бы обладать некоторым «воображением зла», ибо лишь глупец будет постоянно игнорировать предупреждения собственной природы. Вообще легкомыслие – отличный способ превратить человека в орудие зла. Безобидность и наивность столь же малополезны, как если бы больной холерой и его окружение пребывали в неведении о заразности этой болезни. Наоборот, эти качества ведут к проецированию неосознаваемого зла в себе на «другого». Это вполне действенно укрепляет позицию противника, ведь проекция переносит страх, который мы невольно и тайно испытываем перед собственным злом, на другого, чем значительно увеличивает для нас угрозу с его стороны. Хуже того, неосведомленность лишает нас способности бороться со злом. Здесь мы, конечно, сталкиваемся с одним из главных предрассудков христианской традиции, истинным камнем преткновения в нашей политике. Мы должны, как нам внушают, сторониться зла и по возможности не соприкасаться с ним, даже не упоминать. Зло – дурное предзнаменование, его табуируют и боятся. Такое «апотропейное»[331]восприятие зла, мнимые попытки от него ускользнуть, льстят нашей первобытной склонности закрывать глаза на зло и прогонять его за те или иные границы (вспомним ветхозаветного козла отпущения, которому полагалось унести зло в пустыню).

573 Если уже невозможно избежать осознания того, что зло, вопреки воле самого человека, заложено в самой человеческой природе, оно признается в психологии равноправным, пускай противоположным по знаку, партнером добра. Это осознание ведет прямиком к психологическому дуализму, бессознательно предвосхищенному в расколе политического мира и в еще более бессознательной диссоциации в современном человеке. Дуализм не порождается этим осознанием; скорее, мы с самого начала находимся в расщепленном состоянии. Невыносимо думать, что мы должны взять на себя личную ответственность за это состояние, поэтому мы предпочитаем как бы помещать зло в отдельных преступников или в преступные группы, а себя воображаем невинными и пренебрегаем общей склонностью ко злу. Такое ханжество рано или поздно отвергается, потому что зло, как показывает опыт, заложено в самом человеке (если только, в соответствии с христианскими воззрениями, не допускать наличие метафизического принципа зла). Немаловажное преимущество этой точки зрения состоит в том, что она освобождает человеческую совесть от избытка ответственности, переваливает последнюю на дьявола, совершенно правильно, если рассуждать психологически, полагая, что человек в гораздо большей степени является жертвой своей психической конституции, чем ее творцом. Принимая во внимание, что зло наших дней отбрасывает в глубочайшую тень все, когда-либо досаждавшее человечеству, следует спросить себя, как выходит, что при несомненном развитии правосудия, медицины и техники, при всей нашей заботе о жизни и здоровье, на свет появились чудовищные машины разрушения, способные в одночасье истребить весь человеческий род?

574 Никто не будет утверждать, что физики-атомщики – шайка преступников, раз именно их усилиям мы обязаны таким своеобразным плодом человеческой изобретательности, как водородная бомба. Изрядная интеллектуальная работа по развитию ядерной физики была проделана людьми, выполнявшими эту задачу с величайшим напряжением сил и самопожертвованием; их нравственные достижения с тем же успехом могли принести им славу изобретателей чего-то полезного и ценного для человечества. Пусть первый шаг на пути к судьбоносному изобретению может быть результатом сознательного решения, здесь, как и везде, важную роль играет спонтанная идея – предчувствие или интуиция. Иными словами, бессознательное тоже сотрудничает с сознанием и нередко вносит решающий вклад в общее дело. Поэтому не только сознательное усилие ответственно за результат; местами в игру вступает именно бессознательное с его едва различимыми целями и намерениями. Если оно вкладывает человеку в руки оружие, значит оно нацелено на насилие. В познании истины заключается первейшая цель науки, и если в погоне за стремлением к открытиям мы обнаруживаем некую существенную угрозу, то складывается, скорее, ощущение фатальности, а не преднамеренности. Дело не в том, что современный человек больше привержен злу, чем человек Античности или первобытный дикарь. Просто-напросто он располагает несравненно более действенными средствами для воплощения этой своей склонности. Сознание расширяется и дифференцируется, а нравственная природа плетется позади. Это беда нашего времени, и полагаться на один лишь разум уже недостаточно.

575 Теоретически во власти разума отказаться от экспериментов такого адского масштаба, как ядерное расщепление, хотя бы из-за их опасности. Но страх перед злом, которого не замечаешь в себе, но исправно отыскиваешь в других, всякий раз сдерживает разум, хотя общеизвестно, что применение этого оружия означает верную гибель теперешнего человеческого мира. Страх всеобщей гибели может избавить нас от худшего, но сама возможность, тем не менее, будет нависать над нами темной тучей до тех пор, пока не удастся перебросить мостик через всемирный психический и политический разлом – причем мостик столь же надежный, сколь неоспоримо существование водородных бомб. Если бы некое всемирное сознание сумело понять, что всякое разделение и расщепление возникают вследствие раскола в человеческой душе, тогда мы знали бы, с чего следует начать. Но если даже мельчайшие и самые интимные порывы индивидуальной психики – незначительные сами по себе – останутся столь же бессознательными и непризнанными, какими они были до сих пор, то они продолжат накапливаться и порождать массовые группировки и движения, которые неподвластны разумным увещеваниям и не подчиняются призывам действовать во благо. Все прямые попытки устроить нечто подобное – не более чем бой с тенью, причем сильнее всего иллюзиями увлечены сами гладиаторы.

576 Суть дела заключается в собственном дуализме человека, в явлении, которое открылось нам внезапно, словно бездна вдруг разверзлась под ногами благодаря последним событиям мировой истории, хотя на протяжении столетий человечество искренне верило, что единый Бог создал человека по Своему образу и подобию, как малое единство. Даже сегодня люди в значительной степени не осознают тот факт, что каждый индивидуум является ячейкой в структуре различных международных организмов и поэтому причинно вовлечен в их конфликты. Он знает, что как отдельное существо более или менее бессмысленен, и чувствует себя жертвой неуправляемых сил, зато, с другой стороны, он таит в себе опасную тень и тайного противника, вовлеченного в качестве незримого помощника в темные махинации политических монстров. По самой своей природе политические органы вечно склонны искать зло в противоположных группах, а отдельный человек обладает неистребимой склонностью избавляться от всего, чего он не знает и не хочет знать о себе, через приписывание этих свойств кому-то другому.

577 Ничто не оказывает более разъединяющего и отчуждающего воздействия на общество, чем эта моральная беспечность и безответственность, и ничто не способствует взаимопониманию и сближению сильнее, чем взаимный отказ от проекций. Это необходимое исправление требует самокритики, ибо нельзя просто приказать другому человеку отказаться от своей греховности. Ведь он не признает свои грехи таковыми, и это можно сказать о каждом из нас. Мы можем распознать наши предубеждения и иллюзии только тогда, когда, опираясь на более широкое психологическое знание себя и других, готовы усомниться в абсолютной правильности наших предположений и тщательно и добросовестно сопоставить их с объективными фактами. Забавно, что идея «самокритики» очень популярна в марксистских странах, но там она подчинена идеологическим соображениям и должна служить государству, а не истине и справедливости в отношениях людей друг с другом. Массовое государство не намерено способствовать взаимопониманию и углублению отношений человека с человеком; напротив, оно стремится к атомизации и психической изоляции индивидуума. Чем больше находится нетипичных личностей, тем усерднее объединяет свои силы государство, и наоборот.

578 Не может быть сомнений в том, что и в демократиях расстояние между людьми гораздо больше, чем полезно для общественного благополучия, не говоря уже о наших психических потребностях. Правда, предпринимаются всевозможные попытки убрать вопиющие социальные контрасты через воззвания к идеализму, энтузиазму и нравственному сознанию людей; но, что характерно, при этом забывают применить необходимую самокритику и ответить на вопрос, а кто, собственно, выдвигает идеалистические требования? Может быть, тот, кто сумел перескочить через собственную тень, чтобы жадно вцепиться в какую-либо идеалистическую программу, сулящую ему долгожданное алиби? Сколько респектабельности и мнимой нравственности закрашивают обманчивыми красками внутренний мир тьмы? Прежде всего хотелось бы убедиться, что человек, вещающий об идеалах, сам идеален, что его слова и дела больше, чем кажутся. Но быть идеальным невозможно, идеал обречен оставаться недостижимым. Поскольку у нас обычно острый нюх в этом отношении, большинство идеалистов, нам проповедующих и обещающих златые горы, мы воспринимаем как пустых болтунов, их речи становятся приемлемыми только тогда, когда они открыто признают существование противоположных явлений. Без этого противовеса идеал превосходит наши человеческие возможности, становится попросту неосуществимым и вырождается в блеф, пускай и благонамеренный. Он используется для возвышения и угнетения, и в конечном счете ни к чему хорошему не приводит.

579 Признание тени, с другой стороны, побуждает к смирению, необходимому для признания нашего несовершенства. Именно это сознательное признание и внимание требуются всякий раз, когда предполагается установить человеческие отношения. Ведь отношения зиждутся не на дифференциации и совершенстве, которые только подчеркивают различия или отталкивают других от нас; они зиждутся, скорее, на несовершенстве, на слабости и беспомощности, которые нуждаются в опоре, то есть на самой почве и мотиве зависимости. Совершенство самодостаточно, в отличие от слабости, которая ищет опору и не противопоставляет партнеру ничего такого, что могло бы поставить его в подчиненное положение или даже унизить. Причем чем более заметен высокий идеализм, тем больше опасность унижения.

580 Подобные размышления не следует принимать за излишнюю сентиментальность. Вопрос человеческих отношений и внутренней сплоченности нашего общества вполне актуален ввиду атомизации нынешнего массового человека, чьи личные отношения фактически стираются всеобщим недоверием. Везде, где справедливость слаба, где действуют полицейский шпионаж и террор, люди тяготеют к обособленности, что, конечно же, целиком и полностью устраивает диктаторское государство, которое нарочно стремится накопить как можно больше лишенных амбиций социальных единиц. Чтобы противостоять этой опасности, свободное общество нуждается в узах аффективного свойства, в принципе наподобиеcaritas, то есть христианской любви к ближнему. Но именно эта любовь к ближнему больше всего страдает от непонимания, вызванного проекцией. Поэтому свободному обществу стоило бы поразмыслить о человеческих отношениях с психологической точки зрения, ибо тут кроется его реальная сплоченность и, следовательно, его сила. Там, где кончается любовь, начинаются власть, насилие и террор.

581 Эти размышления имеют целью не восхвалять идеализм, а лишь способствовать осознанию текущей психологической ситуации. Не знаю, что слабее, – идеализм или прозорливость масс. Знаю только, что требуется время, чтобы произошли психические изменения, которые имеют хоть какие-то шансы закрепиться. Прозрение, которое наступает медленно, кажется мне предпочтительным с точки зрения долгосрочных последствий в сравнении со спонтанным идеализмом, который вряд ли продержится долго.