Стихотворения К. Случевского, кн. 1 — 4, 1880 — 1890.

При всех недостатках своих произведений К. К. Случевский — настоящий, неподдельный поэт, всегда своеобразный и иногда глубокий. Отсутствие подражательности не только намеренной, но даже невольной и бессознательной есть черта, которая прямо бросается в глаза при чтении его книжек. Самые неудачные страницы у него можно упрекнуть во всем, кроме подражательности. А вместе с тем К. К. Случевский есть впечатлительнейший из поэтов; на него производят впечатление такие вещи, которые вообще проходят незамеченными. И эти впечатления он переносит в свои стихи. Но впечатлительность нашего поэта, по крайней мере насколько можно о ней судить по его стихам, имеет особый характер. Мы не найдем у него простых художественных воспроизведений того или другого поразившего его явления из жизни природы или человека. Всякое, даже самое ничтожное впечатление сейчас же переходит у него в размышление, дает свое отвлеченное умственное отражение и в нем как бы растворяется. Это свойство, несомненно, господствующее в поэзии К. К. Случевского, хотя, конечно, не исчерпывающее ее всецело, я назвал бы импрессионизмом мысли. Схватывая на лету всевозможные впечатления и ощущения и немедленно обобщая их в форме рефлексии, мысль поэта не останавливается на предварительной эстетической оценке этих впечатлений: автор рефлектирует в самом своем творчестве, но не проверяет его результатов дальнейшею критическою рефлексией. Отсюда чрезвычайная неровность и случайность его произведений: если впечатление имело настоящую эстетическую ценность, если в нем был элемент красоты, его прямое отражение в мысли автора дает истинно поэтические произведения, если же нет, то выходят вещи в лучшем случае странные или причудливые.

У К. К. Случевского именно вследствие преобладающего импрессионизма труднее, чем у кого-либо из других поэтов, распределить стихотворения по их содержанию и отличительному характеру. Сам он принимает для своей лирики такую, довольно смутную классификацию: "Думы и мотивы", "Картинки и фантазии", "Мелкие стихотворения", "Картинки из черноземной полосы", "Мурманские отголоски", "Лирические", "Мгновения". Кроме чисто топографических обозначений каждая из прочих рубрик годилась бы для всех стихотворений: все они могли бы быть названы "Лирическими", "Мелкими", "Мгновениями" и т. д. На мой взгляд, произведения К. К. Случевского как лирика могут быть основательно разделены только на удачные и неудачные, хотя это напоминает отчасти известный ответ студента на экзамене из нравственного богословия, — что "любовь разделяется на искреннюю и неискреннюю".

Приведем несколько удачных образчиков мыслейимпрессий нашего поэта:

При всем различии между двумя поэтами и при всем несходстве самих стихотворений по тону и содержанию, эта вещица напоминает одно из лучших маленьких стихотворений Тютчева — "Слезы людские" — непосредственностью перехода внешнего впечатления в мысленный образ из человеческой жизни. Как у Тютчева струи осеннего дождя ощутительно превращаются в бесконечные слезы людского горя, так здесь блестящие снежинки прямо переходят в мгновенно появляющиеся и исчезающие слезы балованного ребенка или "беспутной" женщины.

А вот у поэта, подпавшего "не в срок" под власть любви, вдруг мелькнуло ощущение, что эта любовь есть призрак, и эта мгновенная внутренняя импрессия, не остановившая реального чувства, закутавшись в целое, несколько растянутое, стихотворение, прямо выступает в его последних стихах:

Крайний север, где пришлось побывать нашему поэту, снабдил его многими впечатлениями. Говоря по-старинному, муза г. Случевского оказалась весьма чуткою к своеобразным и величавым красотам стран гиперборейских. Вот один из более удачных "Мурманских отголосков":

Импрессионизм мысли не призван обращать в стихи сильные, глубокие и длительные чувства. Из немногих стихотворений К. К. Случевского, посвященных любви, самое сильное называется "Из чужого письма" и говорит от лица женщины. А в немногих самоличных своих вдохновениях из этой области наш поэт, верный и здесь общему характеру своего творчества, ловит отдельные впечатления и закрепляет их иногда с большою тонкостью и изяществом.

Или, например, это:

А вот еще лучше в том же роде другая цветочнолюбовная мысль-импрессия:

Впечатление впечатлению рознь, и в ином мгновенном прямо открывается и выступает вечное. К. К. Случевский, оставаясь импрессионистом по форме своего творчества, мог тем не менее написать и такое глубокое и трогательное по содержанию стихотворение:

Пришлось бы слишком злоупотребить выписками, если бы я хотел привести все удачные и характерные стихотворения г. Случевского. Ограничусь еще одним стихотворением как самым глубоким и оригинальным образчиком его поэзии и двумя строфами из другого, замечательными по силе стиха. Вот сначала эти строфы: Мы отошли, — и вслед за нами Вы тоже рветесь в жизнь вступить, Чтоб нами брошенными снами Свой жар и чувство утолить. И эти сны, в часы мечтанья, Дадут, пока в вас кровь тепла, На ваши ранние лобзанья Свои покорные тела ".

От таких стихов не отказался бы и Лермонтов. А вот самая глубокая и значительная из всех мыслей-импрессии г. Случевского:

Жаль, что это замечательное стихотворение испорчено неосновательным по смыслу и неуклюжим по форме восклицанием: "Ну и надо делать!"... Почему же надо, если эти тайные облики тянут иногда к преступлению и напутствуют на злые дела? Если "обманный мир" совсем завладел нашею волей, то внушаемые им дела совершатся и без нашего "надо"; а если воля еще сохраняет свою самостоятельность, то ясно, что ей надо сопротивляться наваждению, а не следовать ему.

В задачу моей заметки не входит разбор двух прекрасных поэм г. Случевского, "Поп Елисей" и "В снегах", а также его полудраматических и полуэпических опытов. Последние я нахожу неудачными. Об этом, конечно, можно спорить. Но в "Мелких стихотворениях" есть бесспорные маленькие ошибки, которые следует непременно исправить в случае нового издания. В рассказе "Дьячок" дважды упоминается о иеромонахе в панагии, тогда как панагия есть отличительная принадлежность епископов и иеромонах в панагии — все равно что обер-офицер в генеральских эполетах или камер-юнкер с ключом.

В стихотворении "Ипатия и Кирилл" Александрия почему-то называется "в ряду столиц младенец-город", хоть она тогда была старее, чем теперь Москва, — и в описании города упоминается, наряду с храмом и синагогой, костел. Этим польским словом называют у нас иногда римско-католические храмы в отличие от грекороссийских, но что должен означать костел в Александрии V века — остается совершенно непонятным. Впрочем, такие досадные недосмотры следует ставить в указ не самому поэту, а тем его невнимательным друзьям, которым он, без сомнения, читал свои стихи прежде их печатания.

Не только эти случайные погрешности, но и более существенные недостатки в стихотворениях К. К. Случевского не мешают ему обладать редким уже ныне достоинством настоящего поэта и быть одним из немногих еще остающихся достойных представителей "серебряного века" русской лирики.