О романе Юрия Трифонова «Нетерпение»

Парижская гадалка, цыганка, предсказала царю Александру Второму, что он переживет семь покушений. Шестое было совершено в феврале 1880 года, подтвердив истинность предсказания. Столяр Степан Халтурин сумел тайком пронести в Зимний дворец добрых полтораста килограммов динамита, — но после того, как в царских покоях прогремел ужасающей силы взрыв, выяснилось, что царь остался жив и невредим. Халтурин покинул дворец загодя, в те минуты, пока еще тлел зажженный им бикфордов шнур, — солдаты, дежурившие в тот день в дворцовой кордегардии, и несколько человек из дворцовой челяди уйти не смогли. А всего несколько недель спустя, 7 марта 1880 года, Александр Второй362, вопреки всем дурным предзнаменованиям (накануне вечером, играя в вист, он случайно задел рукой и сбросил со стола свою собственную фотографию), решил выехать из дворца, чтобы принять парад войск в манеже, а потом отправиться к любимой кузине на чашку чая. Мог ли он подозревать, что седьмое покушение таило в себе следующее — восьмое (двойное покушение, планировавшееся как тройное, — девятым по счету должен был стать удар кинжалом, державшийся заговорщиками, так сказать, в резерве, — нанести его должен был Желябов363, арестованный накануне, буквально в самый последний момент)? Царь благополучно пережил седьмое покушение, выстрел Рысакова, и погиб от восьмого — от бомбы Гриневицкого, брошенной несколькими секундами позже.

Подготовка и осуществление этого наконец–то удавшегося покушения (как и нескольких неудачных) и составляют сюжетную основу «Нетерпения», удивительной книги, написанной Юрием Трифоновым.

Трифонов продолжает русскую литературную традицию, сочетающую напряженный динамизм действия с «глубоким дыханием» эпоса, не впадая при этом в крайности банального бытописательства и отвлеченного философствования. Надо при этом отдать должное исключительно удачному переводу Александра Кемпфе, ибо читатель не перестает поражаться, что же это за страна, где писатели не только буквально на каждом шагу находят материал для написания таких романов, но и эти романы пишут. Мне кажется, есть вещи, на которые нам следовало бы обратить особо пристальное внимание, — и не только в творчестве Трифонова или Войновича364. В романе Трифонова автор никого не судит, не казнит; он не придерживается никаких клише — ни идеологических, ни литературных. Образы революционеров, создаваемые им, менее всего напоминают иконы; Трифонов не ориентируется ни на какие критические стереотипы, заставляющие отнести роман к определенной жанровой категории. Затрагивая практически неисчерпаемую тему — феномен «русского нигилизма и анархизма XIX века», — Трифонов изображает революционеров — крайне разнородную социальную группу, историческая роль которой давно стала предметом научного анализа, — далеко не только как людей, занятых исключительно подготовкой и осуществлением различных антиправительственных акций, хотя и показывает, как много сил отдают они этой деятельности, напротив, в гораздо большей степени его внимание привлекают бесконечные споры, которые ведут эти люди на своих вечеринках и сходках, переживающие и радостные минуты единения и солидарности, и периоды разобщенности и распада организации, воссоздаваемой силами двух человек — Андрея Желябова и Александра Михайлова365по кличке Дворник, образы которых, поражающие воображение, лишены малейшей агиографической окраски366. Не только царь испытывает на себе власть «судьбы» и предсказаний таинственной «цыганки» — этой власти подчинены и революционеры — несмотря на все их планы, на всю их идеологическую вооруженность. Хотя в романе много событий, много поступков, мне все же кажется, что действию как таковому в нем отводится второстепенная роль; на первом плане — процесс распада группы революционеров, происходящий как в силу внутренних причин, так и под влиянием внешних обстоятельств. Трифонов соединил в этом романе черты различных жанров романа — исторического, психологического, исповедального и детективного; эти жанры образуют в его романе сложное единство.

Бесконечные теоретические дискуссии, соперничество, ревность, безрассудство, влюбленность — и в конце концов все это завершается серьезным, очень серьезным, единодушно принятым решением об убийстве царя; это деяние, которое по замыслу его исполнителей должно послужить делу освобождения, положить начало всенародному восстанию, приводит лишь к смене политического курса правительства, — вместо слывущего либералом Лорис–Меликова367после воцарения Александра Третьего к власти приходит глава российских реакционеров, Константин Победоносцев, и еще накануне убийства царя на улицах начинают «хватать подозрительных, очкастых, длинноволосых».

С обеих сторон — не только шпики и лазутчики, но и предатели. Одним из важнейших персонажей романа является Николай Клеточников368— невзрачный человечек с типично мещанской внешностью. В качестве осведомителя революционеров он внедряется в службу тайной полиции, оставаясь надежнейшим соратником заговорщиков вплоть до своего печального конца; мотивы его деятельности и по сей день не выяснены. Во всяком случае, этот вызывающий чувство жалости человек с внешностью и манерами обывателя держится куда лучше, чем Гришка Гольденберг, человек блестящего ума, крайне высоко оценивающий свою роль в революционном движении, гроза царских сатрапов, убийца генерал–губернатора Кропоткина— попавшийся на удочку первому же шпику–провокатору, поверивший шитым белыми нитками посулам и грубой лести прокурора. И в последний раз — перед тем, как невольное предательство Гольденберга вот–вот готово совершиться, — революционеров вновь объединяют их цель — убийство царя — и утопическая мечта: «Последнее убийство — какое искушение! А потом наступит царство Разума. Справедливость восторжествует».

Нетерпению заговорщиков соответствуют «колебания почти мистической силы», охватившие царя и его советников, которые вновь и вновь откладывают давно назревшие реформы. Накануне своей смерти царь подписывает указ о выборных людях! Насилие, полицейщина, страх, хаос, бестолковщина — вся эта почти не поддающаяся определению мешанина пронизывает «время колебаний», наполняет все поры этой эпохи. «Страх становился такой же обыкновенностью Петербурга, как сырой климат». Вот что Халтурин рассказывает о порядках во дворце: «Вообще, неряшество и бестолочь во дворце страшные. Это, конечно, нам на руку, но все ж таки удивляешься вчуже: до чего безмозглый народ поставлен руководить!»

Мрачно в царской семье. Даже любовные утехи не приносят императору былой радости. Давно стала уродливой и безнадежно больной старухой бывшая гессенская принцесса, когда–то покорявшая юной свежестью, — а тут еще изволь принимать ее родственников, явившихся с визитом! Как ненавистна царю эта «гессенская кислятина» на лицах чопорных посетителей. И все что–то витает в воздухе, что–то мерещится, словно подстерегает, — то ли несчастье, то ли нездоровье, то ли тлеющий бикфордов шнур…

По сравнению с мрачно настроенной царской семьей заговорщики бодры, почти безмятежны. Знать не желающие ни цыганок, ни их предсказаний, не верящие ни в сон, ни в чох, презирающие неряшество и бестолочь, они знают, что им предстоит. «Желябов, — звучит в романе «голос Фроленко», — спокойно говорил о том, как его будут вешать, даже описывал казнь». Они отмечают праздники, поют, пьют, танцуют, они ведут свои словесные перепалки по всем правилам риторики, прямо–таки с профессиональным ораторским наслаждением, их листовки написаны блестящим слогом, их подпольные типографии, то и дело проваливающиеся, мгновенно возникают вновь и работают, как и прежде, на полную мощь. Конспиративные встречи превращаются в пикники. Через весь роман проходит тема любви между «юной генеральской дочерью», ныне ярой заговорщицей Соней Перовской, и Андреем Желябовым — тема, которой автор касается бережно, целомудренно и нежно. Именно так описывает он убогую комнату, где происходит встреча этих людей: «И в этой комнате была любовь, не имевшая ни прошлого, ни будущего, ни надежд, ни рассвета. Очищенная от всего, она упала, как снег, и ее судьба была судьбой снега: исчезнуть».

Над ними витают не только призраки несчастья, невзгод и дымящегося бикфордова шнура, им угрожают и последствия предательства, совершенного Гришкой Гольденбергом, — жертва собственного тщеславия, сначала он совершает его на словах, в припадке болтливости, а потом на бумаге — обстоятельно, со всеми подробностями. Слишком поздно осознает он свою ошибку — а осознав, кончает жизнь самоубийством. В этот роковой день, 1 марта 1880 года, беда настигает не только царя, но и заговорщиков, которым Клеточников уже не в силах помочь. «Запальные шнуры» пролегли по обеим сторонам баррикады — взрыв поражает царя лишь несколькими часами раньше, чем его убийц. После их ареста возникает новая разновидность предателей — теперь предатель опознает заговорщиков, разглядывая их сквозь незаметное отверстие в стене, и рассказывает все, что знает об их роли, их деятельности. И делает это не кто иной, как прелестный Иван (Ваничка) Окладский — тот самый, чудесный, веселый, никогда не унывающий, всеми любимый мальчуган, мастер на все руки, готовый и бомбу под поезд подложить, и чем угодно услужить, куда угодно сбегать, — это он, официально приговоренный к смертной казни, целых тридцать семь лет, с 1880 по 1917 год, получал от департамента полиции жалованье и только в 1925 году был разоблачен как провокатор; к тому времени шустрый, живой Ваничка давно превратился в старика с пустыми и холодными глазами. Наконец, есть еще третий вид предателей, «коронных свидетелей», дающих суду и следствию показания о революционерах, — таков девятнадцатилетний Николай Рысаков, которому Трифонов также дает слово: «Но что я мог рассказать, какие тайны раскрыть? Одно я знал основательно, одну тайну постиг: тайну голода. Я голодал, если так можно выразиться, по всем статьям. Меня терзал обыкновенный голод по куску мяса, и голод по лишнему рублю, чтобы зайти в лавку и купить башмаки, и голод по людям, голод по женщинам. …Даже за пять минут до казни Добржинский (тот самый прокурор, в чьи сети угодил Гришка Гольденберг) из меня что–то выпытывал. А я все верил. И уж саван надели, петлю накинули, а я еще верю, что мне сейчас будет пощада объявлена; палач из–под меня скамейку вышибает, а я за скамейку ногами цепляюсь — цепляюсь, цепляюсь, цепляюсь, потому что надеюсь до последней секундочки!»

А потом еще будет допрос Желябова, который объявляет себя «последователем Иисуса Христа, признающим сущность его учения»: «Это учение занимает почетное место в кругу моих нравственных принципов». А ведь такое, согласитесь, не очень–то отвечает требованиям канонического жанра «жития» заговорщика — классово и идеологически «чистого». Помимо того, Желябов, в глазах которого и этот допрос, и последующее выступление на суде в присутствии прессы и общественности — всего лишь неотъемлемая часть революционной борьбы, использует любую возможность для ведения пропаганды, чтобы тем самым сеять страх перед несуществующей гигантской организацией заговорщиков.

Одно понимаешь в конечном итоге — да это было бы ясно и тому, кто не имеет ни малейшего представления о последующем ходе истории, — весь этот ужас, весь этот мрак, все эти тлеющие запальные шнуры, все это будет продолжаться до последних дней этой несчастной империи, когда во главе ее будет стоять сумрачный кунктатор «Ники». Ошеломляющее воздействие романа Трифонова заключается в следующем: события современной истории, происходящие на наших глазах, оборачиваются предвосхищением; повинуясь магии романа, читатель словно переселяется в год 1880–й, когда предугадывалось все, о чем мы сейчас «просто» знаем. Историческая хронология расплывается в месиве форм, в сплетении различных типов романа, где исторический жанр образует лишь рамку, окаймляющую вневременность проблем. И еще одним важным дополнительным знанием обогащаешься благодаря весьма содержательному биографическому комментарию автора к последующей судьбе своих героев, — избежавшие петли революционеры дожили до глубокой старости. Якимова369— до восьмидесяти шести, Вера Фигнер370, также появляющаяся в романе, — до девяноста.

1975