Мысль о том, что якобы существует такое понятие, как «христианский роман», трогательна, но, к сожалению, лишена оснований. По укоренившейся традиции христиане ожидают от романа, написанного христианином, литературного подтверждения догматов веры, доказательств той истины, что порядок является залогом счастья. Они напоминают мне тех здоровых людей, что то и дело бегают к врачу. Как сердце — не пошаливает ли? А кровь — надежно ли она циркулирует? Да и пищеварение — в порядке ли? «Да, да», — отвечает врач, скрывая свое раздражение, — ведь это, в конце концов, его хлеб насущный, и с частными пациентами надо обращаться бережно. «Да, да, — говорит он, — все в полном порядке», — и здоровый человек, успокоившись, отправляется восвояси: впереди у него целый день, который можно прожить, не заботясь о здоровье. Или, быть может, врач что–то скрывает? Да, он скрывает что–то — смерть, приход которой режиссуре врача не подвластен.

Странное заблуждение: христиане ожидают отсвоейлитературы то, чему в категорической форме учат их детей на уроках Закона Божьего — «Не убий! Не желай жены ближнего своего! Не…» — словом, учат тем правилам, какие можно найти в Священном Писании. К литературе, создаваемой христианами, следует подходить с теми же мерками, что и к литературе вообще; нет христианского стиля, и христианских романов тоже нет; есть только христиане‑писатели, и чем больше такой художник заботится о стиле и форме выражения своих мыслей, тем более христианским становится его произведение. Язык — это дар Божий, один из самых великих, ибо в своем откровении Бог всегда пользовался языком; для того, кто пишет, язык — это возлюбленная, у которой всегда наготове бесчисленные дары; язык— это дождь и солнце, роза и динамит, оружие и брат, и в каждом слове, пусть невидимо, неслышно, всегда присутствует это что–то — смерть, ибо все, что написано, направлено против смерти.

Писательство — опасное ремесло, потому что возлюбленная противится легализации своей связи: она не желает выходить замуж, превращать любовь в обязанность, а кое–что отпугивает ее больше всего — это когда партнер втискивает ее в корсет своих мыслей; она мстит тем, что приносит ему деревянных детей— христианскую литературу (или такую, которой подошла бы униформа социалистического реализма). Бывали счастливые исключения, когда кто–то был одновременно и гением, и святым, например, святой Франциск Ассизский со своими гимнами солнцу или Сан–Хуан де ла Крус со стихами и поэмами; это литература, созданная христианами, но она же и христианская литература, однако ни святость, ни гениальность анализу не поддаются.

Если бы писатели–христиане признавали за расхожим понятием христианской литературы значение некоего критерия, они уподобились бы врачам, которые со своими частными пациентами обращаются куда как бережнее, чем с теми, что пользуются услугами больничной кассы.

Христианская литература — это понятие рыночное, но рынок, о котором мы ведем речь, велик; пишут ни для, ни против него. Тот, кто пишет, подчиняется законам, выходящим за пределы его религии.

У литературы своего богословия нет. А если бы таковое было, оно приводило бы порою к ошеломляющим выводам: кое–кого из нехристиан ему пришлось бы возвести в ранг «провозвестников», а иного христианина — предать анафеме, потому что, потакая рыночным вкусам, он нарушил законы искусства, а значит, и порядок нарушил.

Много мистической литературы остается пока что под спудом, ибо она и то, и другое — и роза, и динамит, благоухающая взрывчатка, изъятая из архивов, охраняемых ангелами, но также и злыми духами; тайна еще не раскрыта.

1960