Опыт о немецком католицизме, выпущенный кем–то, кого никак нельзя считать уполномоченным Центрального Комитета немецких католиков, заведомо обречен попасть в разряд сочинений сомнительных. К тому же название — «Капитуляция», к тому же с послесловием автора этих строк, чьи высказывания к тому же несколько раз цитируются в книге, — я уже слышу, как официозные соловушки заводят песню о двух негодниках, которые во всем друг с другом заодно. Что ж, они правы — я с Карлом Амери79заодно.

Душевный настрой этой маленькой книжицы — пока что не отречение, а всего лишь меланхолическое раздумье, и она почти в одиночку противостоит разбухшему публицистическому аппарату, что всегда наготове к услугам немецкого католицизма. Книга Амери непреклонна, точна в историческом анализе, но вовсе не исполнена непримиримости, она благородна — и противостоит аппарату, для которого благородство отнюдь не самое знакомое и употребительное из человеческих слов.

Книга немецкого католика о немецком католицизме — тут не обойтись без некоторых предварительных замечаний. Что такое немецкий католик — еще как–то можно объяснить: это тот, кого крестили по католическому обряду, не отлучили от церкви, не лишили немецкого гражданства и кто сам от него не отрекся. Немецкий католицизм, как он понимается у нас, представлен в гремиумах, комитетах, на конференциях. Немецкие католики и немецкий католицизм — не одно и то же, тут нет единства, существуй оно, это единство, Райнхольду Шнайдеру80дали бы возможность выступить на съезде католиков со своей речью против ремилитаризации. На примере Райнхольда Шнайдера лучше, чем на каком–либо ином, можно видеть, сколь оскорбительно и безжалостно умеет немецкий католицизм обращаться с немецкими католиками. В Райнхольде Шнайдере было все, что только мог пожелать немецкий католицизм: он был по–рыцарски консервативен, этот поэт внутреннего сопротивления, осыпанный похвалами и почестями, то и дело выставляемый напоказ, но стоило ему выступить против первых симптомов капитуляции немецкого католицизма перед послевоенным оппортунизмом, как его партнеры немедленно обнаружили свою истинную сущность—они предали его и оклеветали. Еще бы, ведь тот, кого так удобно было «подавать» в качестве образцового консервативного католика, вдруг «заупрямился». Где, спрашивается, были пастыри и верховные пастыри церкви, обязанные его защитить?

Немецкий католицизм никогда не высказывается официально, а тем паче ex officio81(сноска) — всегда только официозно, в церковных бюллетенях, в католических ежедневных газетах или через КАН82. Слово «официозно» выражает эту манеру как нельзя более четко, ибо официальная точка зрения нигде не излагается, однако во всех высказываниях сквозит мысль, которую воспринимают как официальную, а именно: что бывают хорошие и плохие немецкие католики. Хороших— в жаркое под названием «немецкий католицизм», плохих — в помои, на прокорм КАН. Кому при этой рассортировке на хороших и плохих уготована роль отбросов, никто толком не ведает. И лишь одно, конечно, досадно — что плохие немецкие католики все равно католики и все равно немцы и отнять у них два этих свойства никак нельзя.

Впрочем, речь в книге Карла Амери не о том, чтобы уберечь нескольких «отщепенцев», индивидуалистов и сектантов от немилосердной подчас опеки родного немецкого католицизма, речь о гораздо большем, по сути — о самом важном, о том, как исцелить немецкий католицизм от его навязчивой шизофрении. «Оплошность» Райнхольда Шнайдера была политической, не религиозной, но ни один из верховных пастырей церкви не решился публично взять его под защиту.

Безжалостный мир и безжалостные нравы. Как тут не вспомнить о роли, которую сыграл господин фон Папен83: последняя ключевая фигура немецкого католицизма, член партии центра, которого Гинденбург, вообще–то, не слишком жаловавший «этих католиков», звал не иначе как «мой дорогой младший друг», господин фон Папен совместно с Оскаром фон Гинденбургом направил беду в столь любезное сердцу немецкого гражданина русло легальности. Фон Папен подружил Гитлера с крупным капиталом, он же вкупе с Каасом84принес немецкому католицизму самый почетный трофей—конкордат85о рейхе. А всего лишь год спустя после заключения конкордата, 30 июня 1934 года нацисты учинили свою кровавую варфоломеевскую ночь. Ближайший советчик Папена Эдгар Юнг86был расстрелян, сам Папен выжил, жив до сих пор87.

У нас двадцать шесть миллионов западногерманских католиков и только один западногерманский католицизм. Вопрос, насколько и как он способен представить интересы всех двадцати шести миллионов, никогда толком не задавался. Зато у нас любят при случае порассуждать о так называемых «католиках по метрике», о «равнодушных», которые лишь исправно платят церкви свои налоги, но, видимо, эти «нечестивые» деньги все же не настолько грязны, чтобы с возмущением их отринуть. Нет такой теологической возможности — назвать человека «католиком лишь по метрике». И кто представляет в немецком католицизме интересы этого несметного числа «равнодушных»? Не знаю, были бы церковные власти столь же щепетильны, если бы одновременно с автоматическим отлучением прихожанина или прихожанки от церкви ввиду неправомочного брака давали своим финансовым службам указание не принимать больше деньги от такого–то грешника или такой–то грешницы? А кто представляет в немецком католицизме «плохих» католиков, тех, кто имел несчастье угодить в отбросы? Да их просто «зачисляют в разряд», не важно, откуда и какими путями они попадают в «плохие» — «справа» ли, как Райнхольд Шнайдер, или, наоборот, «слева», как многие другие.

Но в книге Карла Амери вовсе не о том речь, чтобы выработать вспомогательную классификацию и распределить католиков на «правых» и «левых». Есть ведь и среди «правых» неисправимые упрямцы, и среди «левых» вполне податливые приспособленцы. Речь о двусмысленном капитулянтстве, с которым немецкий католицизм покорился одному–единственному политическому образцу, объявив его — и только его — истинно душеспасительным. Как же это должно быть скучно — изо дня в день муштровать сплошь образцовых пай–мальчиков, обучая их лишь одному — и дальше быть образцовыми! На это, пожалуй, сгодились бы и электронные мозги, напичканные катехизисом и исправно выдающие вопросы и ответы. А уж тогда можно всякое мышление, даже попытку размышления объявить «разлагающим интеллектуализмом», исторический опыт зачеркнуть как «мстительное самокопание» — и желанное единство было бы установлено.

Немецкий католицизм самым прискорбным образом связал себя с интересами и делами той партии, которая единственная из всех включила в свое название буковку X, присвоив себе право именоваться христианской. (Да простят меня за то, что я не провожу между ХДС и ХСС особых разграничений, которые, допускаю, во имя соблюдения формальностей и стоило бы провести.).

Настойчивый, уже почти жалостливый призыв ХДС к общению и контактам с интеллигенцией, то есть с теми, кто этой партии возражает, — не рожден ли этот призыв убийственной скукой при виде собственной, напичканной функционерскими словесами свиты.

Книга Карла Амери — это не приглашение к диалогу и не просьба о нем, нет, патетически выражаясь, это голос поколения, которое, само о том не ведая (нам было по пятнадцать—шестнадцать лет, когда поддержанные нашими отцами католические партии благословили приход Гитлера к власти), разделило ответственность за капитуляцию немецкого католицизма, получив свою долю расплаты и оказавшись в весьма двусмысленном положении. И не вполне чистоплотно со стороны немецкого католицизма сегодня, тридцать лет спустя, щеголять своими борцами Сопротивления, то и дело поминая этих многих и многих смельчаков; сопротивление отдельного католика, даже отдельного католического священника — это его личное дело. Немецкий католицизм весьма ловко устроился: когда требуется подтвердить его лояльность, он предъявляет конкордат, пагубные последствия которого Карл Амери очень точно описывает; когда же эта лояльность подвергается нападкам, немецкий католицизм предъявляет своих борцов Сопротивления, но повторяю: сопротивление было личным делом, официальный же статус определялся именно конкордатом. Впрочем, в этом умении ловко устраиваться немецкий католицизм успешно соперничает с другими общественными группами. Однако выбор между неисчислимыми безымянными, теми, кто отважился оказать сопротивление, и Францем фон Папеном, не так уж трудно сделать.

В том–то и главный вопрос книги Карла Амери: останется ли сопротивление неискоренимому оппортунизму партий, сопротивление усугубляющейся политизации мира по–прежнему только личным делом каждого? Будет ли молодой немец–католик, решившийся отказаться от воинской службы, вынужден идти по стопам Швейка, с помощью всевозможных трюков и уловок уклоняясь от воинской повинности, либо он сможет рассчитывать на защиту своего высшего духовного пастыря? Но верховные пастыри безмолвствуют, для них, судя по всему, существует только немецкий католицизм и его органы, иные из которых принадлежат к числу самых одиозных в Федеративной Республике. Быть может, голос Карла Амери все же пробьется через стену немецкого католицизма и дойдет до слуха пастырей, а также тех, кому так нужна уверенность в своем неодиночестве.