Два события, совершившиеся в конце XVI века, во многом определили церковно-историческую и богословскую проблематику последующего столетия: установление патриаршества в Москве (1589) и заключение унии с католиками в Польше (1596). Первое в конечном счете повлияло на церковно государственные отношения, второе – на судьбы просвещения и богословской науки. Кроме того, катастрофой, потрясшей самые основы народной жизни, стала смута начала XVII века, и хотя яростное неприятие польских обычаев самозванца и его свиты послужило одним из важных поводов к свержению Лжедмитрия, польское культурное влияние стало одним из решающих факторов, сказавшихся в русской жизни уже к середине XVII века.

Принято считать, что избрание на царство Михаила Федоровича Романова положило конец «смутному времени»; но если это верно с точки зрения династической, то столь же верно и то, что внутреннее брожение в русском народе продолжалось еще на протяжении всего последующего столетия. Оно обнаруживало себя не только в мятежах и бунтах, но и в богословских спорах, а развитие книгопечатания способствовало расширению круга участвовавших в них лиц. Широкие возможности печатного станка обостряют проблему книжной «справы» и понуждают более внимательно относиться к богословскому содержанию вновь издаваемых книг. Это резко обостряет потребность в людях с филологическим и богословским образованием, способных к критической работе с текстами.

При этом, хотя Москва на протяжении всего XVII века честно стремилась завести у себя греческое образование, побуждаемая к тому как собственными потребностями и исторической памятью, так и настояниями греков, усилия эти оказались тщетными. Попытка стать преемницей Византии в смысле прямого наследования византийской культуры оказалась неудачной для Руси. Во многом виноваты в этом были сами греки, с одной стороны, понуждавшие Москву завести у себя греческие школы, с другой – не желавшие или не способные обеспечить их необходимым числом достойных учителей.

Итак, развитие традиции в XVII веке обуславливается рядом противоречивых тенденций: опорой на национальную «старину», что было важно для молодой династии Романовых, и польским влиянием в быту и светской культуре; традиционной ориентировкой на греческий Восток и необходимостью прибегнуть, за неимением собственных кадров, к адептам «западной» учености; идеей «Третьего Рима», во многом определявшей русскую внешнюю политику, и воспоминанием о перешедшем на Русь «белом клобуке» как символе преобладания священства над царством. Все это обнаруживало себя на фоне усугубленного смутой падения народной нравственности и церковного благочестия.

В сороковых годах XVII столетия на преодоление этого падения и была направлена деятельность «боголюбцев» – кружка сторонников широкомасштабных религиозно-нравственных реформ, который состоял преимущественно из представителей белого духовенства: царского духовника Стефана Вонифатьева, протопопа Казанского собора Ивана Неронова, позднее присоединившегося к ним протопопа Аввакума (1620 – 1682) и других. Влияние «боголюбцев» на царя Алексея Михайловича до определенного момента было весьма ощутимым, так что даже архиерейские хиротонии совершались только по их рекомендации. Целью «боголюбцев» было восстановление «над-исторических» идеалов русского уставного благочестия: как к грекам, так и к латинянам они относились, пожалуй, с равной недоверчивостью. Однако именно они выдвигают из своей среды на высшие иерархические должности будущего патриарха Никона, ставшего последовательным проводником грекофильства. Его конфликт с бывшими единомышленниками, возможно не менее личностный, чем идейный, стал катализатором раскола, хотя и без него намеченная еще XVI столетием эсхатологическая абсолютизация традиции рано или поздно не могла не привести к столкновению с историей. Прот. Г. Флоровский считал, что для старообрядцев вместе с реформами Никона кончилась священная история. Но не столько внеисторичность была следствием раскола, сколько наоборот: раскол – следствием внеисторичности русской жизни. Судя по всему, одним из важных источников этой внеисторичности и была идея «третьего Рима», привязавшая русскую жизнь к призраку мертвой империи. Как бы то ни было, раскол поколебал и второй источник богословского авторитета для древнерусской традиции – «божественные книги», окончательно расчистив поле для серьезной богословской работы.

Какие требования предъявило традиции начало Нового времени?

Почему деятельность «боголюбцев» стала одной из причин раскола?

Какое влияние на развитие традиции оказала в XVII в. «римская» идея?