Семья никогда не делалась у нас предметом философского исследования, оставаясь темой богатого художественного (беллетристического) воспроизведения, поэтического восхищения, наконец, - шуток, пародий и чем дальше - тем больше переходя в пищу последних. Таково явное, en face, к ней отношение. Позади, в темном фоне, стоит странное к ней недоброжелательство ли или недоверие, сомнение о ее силах и плоде: женщина - это "причина греха человеческого", внимание к ней - недоброкачественно, любовь - обольстительное и тем более опасное ощущение, сладкий яд "искушения"; дети, плод сближения, уже с самого рождения - осуждены. И только молитваочистительнаянад роженицею смывает, очищает грех появления человека на земле. При этом мало замечается следующее. В то время, как наши радости "en face" семьи самое большее если доставляют удовольствие чтения семейным людям, - печальный и унылый на нее взгляд из-за спины, будучи менее видимым, видимым только в немногие минутыначаласемьи (заключение брака) илиокончанияее (развод), в сущности, кратким и веским своим суждением определяет ее судьбы, течение, всю нормировку. Удивляться ли, что ноты уныния, прозвучавшие au fond (в основе (фр.)) явления, в самом его начале, отдают унынием потом и до последних уголков семьи. Счастлива та семья, которая по свойствам мужа и жены,по удаче- ибо непогрешительное предвидение тут невозможно -их взаимного сложения, вышла счастлива. Она нежится в парах собственного благоухания. Я повторяю - "собственного": это необходимо. Но горе, если ее постигла судьба Улисса после Трои, - бури, лукавство, случайности, препятствия, - живые обстоятельства всего живого. Тогда унылый голос из-за спины выдвигается во весь рост. Он звучит "отходную": люди погибли, и навсегда, люди, иногда в обеих сторонах здоровые и нравственные (см. в I томе, письма г. Геннадия Ел-ва), иногда порочные, но только в одной стороне, при цветущем нравственном здоровье другой (см. поразительное письмо Анны С-н). Об них - нет суждения. В их судьбу - нет вглядыванья. Несчастные получают судьбу "утопленника" в стихотворении Пушкина:

И от берега крутого

Оттолкнул его веслом...

И мертвец наш поплыл снова

За могилой и крестом.

Судьба эта ужасна. И поразительнее всего, что само общество как будто стало на защиту своей темницы. Увы, поэзия и беллетристика пела прекрасное. Но едва случалось несчастие, как вся сила любви к прекрасному обрушивалась, преобразившись в черную ненависть, именно на тонущий-то корабль:

И от берега крутого

Оттолкнем его веслом, -

Пусть плывет мертвец тот снова

За могилой и крестом.

Позволяю себе маленькую переделку стиха Пушкина, потому что уж очень хорошо он выражает положение вещей. Здоровые на берегу всею силою своего здоровья и всею цепкостью за здоровье ненавидят "утопленника" семейного положения, в каком-то ослеплении не замечая, что он входит иостанетсянеобходимою составною цифрою в итоге общего благополучия, в картине нравов страны. Далее. В психологию внутреннюю таких семей никто не вглядывался, по крайней меределовым образом. Напрасно высшие живописцы, как Тургенев в "Дворянском гнезде" и Толстой в "Анне Карениной", показывали, что не все здесь мертво, что собственно "потонувшая" пара состоит из мертвеца и из живого, которого мертвец зажал в объятьях. Сама ошибка Толстого, бросившего несчастную Анну под поезд, при всем авторском сознании даров ее души, ее прямодушия, честности, ума -лучше всего иллюстрирует странный и темный фанатизм общества против несчастных семей. Даже гений впадал в безумный бред, видя здесь не бедствие, в которое надо вдуматься и ему помочь, а -зло,которое он ненавидел и в тайне души именовал "беспутством". Анна, видите ли, "чувственна", как будто сам Толстой, дитя-Толстой, 72 года назад не явился из чувственного акта. "Мне отмщение и Аз воздам" - будто бы слова эти звучат от Бога за преданность и последование людей Его же заповеданию: "Вкусите всехплодовземных,раститесь, множитесь;наполнитеземлю" (Быт. I), т. е. "огласите ее криками радости бытия своего и согрейте нежностью и ласкою друг к другу". Да, это поразительно, что два величайшие произведения благородной литературы русской, "Евгений Онегин" и "Анна Каренина", посвящены апофеозубесплоднойсемьи и -муке, страдальчествув семье. "Мне отмщение и Аз воздам" - слова, которые я отнес бы к не-рождающим, бесплодным, - печально прозвучали у великого старца с духовно-скопческой тенденцией, которая после "Анны Карениной" еще сильнее зазвучит в "Смерти Ивана Ильича" (чувство его отвращения к жене и дочери) и, наконец, станет "единым на потребу" в "Крейцеровой сонате". Любовь каклюбование, какприветиласка, обоихсогревающая, - это грех; "тело идух телесности- не чисты". Тогда мы, глядя на уклонение даже гениев, даже протестующих относительно всего другого, с ужасом догадываемся, что унылый голос из-за спины, звучащий редко, но фундаментально о похоронах семьи, пропитал все фибры европейского духа. Победить эту мысль невероятно трудно. Проходят годы размышления, пока наконец ум, вертящийся как белка в колесе, хватается в своем роде за ньютоновское яблоко. Это - соображение: "Да с кем же в конце концовсоюзитунылый дух?" Лизу Калитину он погубил, Лаврецкого - также, Анну - тоже; но нет ли такого, кому бы онпомогиобеспечилв пользовании всеми выгодами захваченного положения? Конечно, - это русская параллель Марты, подруги Гретхен, с которою, вы помните, прохаживается и любезничает Мефистофель. Унылый дух есть ужасный каламбурист и весельчак, и, в то время как поет панихиду Лизе Калитиной, он пьет за здравие m-me Лаврецкой и ее парижских и петербургских обожателей. Он ее не только не ведет в монастырь, но укрепляет за ней все земли Лаврецкого, его честное имя, возможную пенсию, - делает ее важною дамою и записывает в родословные книги как "столбовую дворянку", добродетельную не менее, чем Рахиль и Сарра. Я говорю, что догадка эта - ньютоновское яблоко. Ибо кто же бы мог подумать, что творец "Анны Карениной" запутался в тенетах "черного пуделя", он же Мефистофель, которому нисколько не обязательно ходить по земле в красной мантилье и в блеске пламени, но он может преспокойно переодеться в подрясник того бурсака, который, по Гоголю ("Сорочинская ярмарка"), перелезал через забор к своей возлюбленной Солохе. Таким образом, с распутыванием семейных узлов, именно с размышлением, отчего в Европе все тактруднов семье, около семьи, по поводу семьи, - мы входим в завязь глубочайших философских проблем. И вопрос практический становится религиозным и метафизическим, - который тем интереснее делается, содержательнее, тем сильнее волнует, чем зорче и долее мы к нему приглядываемся...

Вернусь несколько назад. Никогда поэзия и беллетристика, в силу отсутствия в них анализа и документа, в силу вмешательства здесь воображения и обольщения (своею темою) авторов, не может заглушить, подавить унылого голоса сзади, который решил: "не помогайте" о всем, о чем он же решил: "Это -худоеявление, вкорнеуже греховное". Здесь нужен анализ и документ. В настоящей книге, которая стоила автору изнурительного годового труда в одной толькоредакционнойсвоей части, и дана и собрана этадокументальная, доказательнаясторона вопроса о семье. К ней, как к некоему архиву и психологических и социальных свидетельств, а вместе и как к почти "Словарю" мнений, теорий по вопросу о семье, придется долго возвращаться всякому ее исследователю.

Весы в здесь поднятых спорах, нет сомнения, склонятся и уже склоняются в мою сторону*. Читатели будут видеть, как встречена была моя мысль о разводе первоначально. В "Матерьялы" я не ввел только по ее обширности патетическую статью из "Богословск. Вестн.", принадлежащую г. Л.И.: "Христианский брак". Он писал в 1899 г.: "С великой грустью и болью читаю я статьи г. Розанова о браке и семье. Несомненно, намерения у автора добрые - защитить, поддержать падающую и разлагающуюся семью. Но автор не подозревает, какую недобрую услугу оказывает он семье, защищая ее такими доводами и предлагая к исцелению ее такие меры (т. е. развод). Он не догадывается, что рубит последний сук, после чего, несомненно, последует падение, отнимает у семьи то последнее, доброе и святое, чем еще она держится в настоящее время. Он средь бела дня сознательно грабит семью, безжалостно разрушает ее, разбирает это сложное здание до последнего камня. Не замечает он, как своею подобною проповедью о браке широко открывает двери тому ужасному произволу, о котором так красноречиво сам писал. Нет, не достигнуть семейного счастья, полагая его теории в основу семьи, и не сохранить брачного союза, освященного свыше властью, до гробовой доски. Положить его принципы в основу семьи - значит погубить семью. Если хотят залить землю еще большею грязью, большими стонами, большими кровавыми изъянами, то пусть сделают это. Но проклятия изрекут тому человеку всякие благородные уста". - С таким болезненным напряжением пишет автор, как бы забывая, что до "моих принципов" мы имели кровавые истории Скублинской, Коноваловой и tutti quanti (им подобные (ит.)), заставлявшие содрогаться всю Россию, да и целый европейский мир; что опыт насильственной, - насильственно-принудительной для одних пар и насильственно-запрещенной для других пар, - семьи прошел весь свой круг испытания в десятивековой истории Европы, всех ее народностей, и сказал все, что мог, в свое оправдание. Это "оправдание" - грязь; грязь и злоба; грязь и кровь. Нарыв болящий, невскрываемый, но сквозь оболочку которого просачивается бурый гной, перемешанный с пятнами темной, зараженной крови. Сам автор, г. Л. И., в цитированной статье пишет, попадаясь в сеть, мне же расставляемую: "Однажды я читал чин исповеди мирян по очень старинному требнику. В нем мое внимание невольно остановили грехи против седьмой заповеди, какие совершали миряне в то время. Здесь упоминался грех нарушения супругами супружеской верности, - далее перечислялись такие формы этого греха, какие без толковника или книги не только понять, но и представить невозможно! Человек погружался в такую бездну падения, глубины которой уже нельзя и измыслить. Как будто бы в это время дух лукавый руководил человеком, а не сам человек являлся творцом своих ужасных и омерзительных грехов. Оказывается, что не только эти грехи возможны и мыслимы для семейных людей, но и весьма часто в действительности совершаются ими и даже, может быть, они в данном случае не особенно много уступают людям неженатым" ("Богословский Вестник", декабрь 1899, с. 329). Я захлопываю на этом месте защелчку клетки и рассматриваю в ней попавшегося богослова.Чтоже он исповедует? Что "всяческая мерзость", недопустимая, невообразимая, жила и пусть живет в "Христианском браке" (заглавие его статьи, как бы противопоставляющей "христианский брак" моим принципам), - только бы развода не было и сохранилось единство квартиры и паспорта.Откудаже, кем женагнетена в семью грязь? Да вот этой самойпрощаемостьюснисходительного посетителя Солохи, он же и Мефистофель... Но уже начинается не одна грязь, а слезы и кровь, когда чистая сторона, не в силах будучи глотать грязи и, приходя в суд, испрашивать расторжения уз, встречает "воздыхающий" ответ: "Ох, все согрешили! Потерпи, матушка (или - батюшка); пал Адам; почитай требники и чин исповеди: то ли найдешь, что у тебя; уж как-нибудь понеси крест, а святого таинства нарушить нельзя". Наконец, чтобы анализировать, да что же, наконец, какабсолютноеsine qua nоn (непременное условие (лат.)) содержится в браке, которого наш моралист никак не хочет выпустить из обладания, мы ловим его на следующих словах: "Характерно и замечательно в данном случае и следующее: если над имеющими вступить в брак совершено таинство брака согласно со всеми существующими на этот предмет мудрыми церковными узаконениями, - то по нашим законам брак считается действительным и фактически совершившимся,хотя бы брачная жизнь после этого никогда не начиналась. И, не вступая в эти (т. е. плотские) отношения, сочетавшиеся считаются мужем и женою. История показывает нам немало подобных примеров. Но никогда брака не бывает там, где эти церковно-канонические узаконения не применяются.Страстьне образует и несоставляетбрака, а вовлекает только человека вгрех, падение, вгреховное состояние" (там же, с. 310).

_______________________

* Сей час, как я готовлю это предисловие, в срок между отдачею рукописи в набор и ее корректурой, появился (29 июня 1902 г.) органический закон оматернате("Правила об улучшении положения незаконнорожденных детей"), в V, выполняющий то, на чем я настаивал печатно в 1899 - 1902 гг. и что было встречено неслыханно озлобленной полемикой. См. здесь, кроме частных писем, обширные "доклады" и рассуждения А. А. Дернова, Navicios 'а, А.А. Киреева и др. В. Р-в.

_______________________

Конечно, авторфактическипишет истину, - но каков же еесмысл?!! Из слов Спасителя: "и будут двав плотьедину, - что Бог сочетал, человек да не разлучает", вынуто главное слово "плоть", и таким образом формула эта в нашем теперешнем законе читается так: "и будут два в......едино, - что Бог сочетал, человек да не разлучает". Но что же - когда плоть и супружество выгнаны, исключены, - остается? - Да остается как sine qua попгражданскоеотношение,одно-фамильность, одно-имущественность, обще-юридичность! И совершенно очевидно, что мы и имеем, а автор-богослов защищает в богословском журнале так называемый гражданский брак, юридическую вещицу, но только в религиозной обработке и под религиозною номенклатурою. Я говорю, что Мефистофель - каламбурист и, когда вам кажется, что он плачет, он тут-то более всего и смеется:

Супружества как непременного отношения в европейском браке нет.

Детейкак conditio sine qua nоnнетже в нем.

Да иничего вообщереального в нем нет, кроме курульных кресел председательствующих: это - conditio sine qua non.

Я говорю, -анализане было; и настоящая книга прямо вводит нас в познание действительности. Это, так сказать, ревизионная поверка "наличной действительности" казначейства; и если в нем вместо золота лежат недостоверные бумажки, когда в книгах везде написано: "золото в слитках", "золото в монете", то это уже скорбь не ревизующего.

Приведенные цитаты писались в 1899 году, - после появления статьи: "О непорочной семье и ее главном условии". Длинно, сложно тянулась полемика, захватив в отголосках почти всю нашу печать. Истина так сильно стала входить в сознание, а обвинения, предъявленные к "воздыхающим о грехах мира", были столь явны, убедительны и тягостны по смыслу своему, что началось отступление по всей линии сперва консервативной печати, а наконец и богословской (см. II том), и, наконец, истину признали иерархические сферы. Всего несколько месяцев назад, когда в составе целой группы писателей - Д.С. Мережковского, Н.М. Минского, В.С. Миролюбова, В.А. Тернавцева и я вступил в покои Высокопреосвященного митрополита с.-петербургского Антония, для испрошения благословения на открытие Философско-религиозных собраний, то во время беседы, затем последовавшей, Владыко, касаясь разных вопросов, между прочим сказал, обращаясь ко мне: "Ну, вот вопрос о разводе почти кончен. Мы скоро вовсе устранимся от производства его и передадим ведение дела светским судам, сохраняя за собою только скрепление окончательного результата".

Но было бы напрасно думать, что этим вопроскончается. Нужначистаясемья Европе, а вовсе не то, чтобы она от церкви перешла в компетенцию государства. Это может составлять интерес отношений между государством и церковью, но это не интерес семьи. У семьи свое дело, своя цель, свои права, от Бога идущие, свои задачи:детии ихвоспитание, супругии ихжизнь. Государство, суды могут стать такой же "палкой в колесе", как были и консистории. Чем собрание чиновников лучше собрания чинов консистории? Суды и судьи могут быть прекрасны в первой четверти XX века, но ничто не гарантирует их качеств в последней четверти того же века. Да и вообще это дело - вековое, тысячелетнее, где "веяния" минуты и поколения ничего не гарантируют. Перевод инстанции разводящей, бывшей десять веков в руках церкви, в руки государства может окостенеть в несовершенных и подлежащих порче механизмах последнего. Опять все выиграют, кроме семьи. Опять все будут счастливы и властительны, кромеребенка, мужаижены, - которым почти из уст в ухо и даны все великие обетования и заветы семьи. Если эти будут в проигрыше - все дело остается проигранным; и автор этой книги имеет причины плакать. В этом отношении слова митрополита Антония, сказав мне новое, сказав даже утешительное, не сказали окончательного и открыли только перспективу новых будущих забот. Семья - aymo-кефельное (само-возглавленное, имеющеесвоюусебяглаву) явление; древняя, первая Богу церковь на земле. И что так славно, древне, велико, священно - не может получить господ ниже себя. Фельдмаршал Суворов да не марширует под командой капрала. Ксоветувсякого, - государства, церкви, философа, поэта, - уши семьи должны и могут быть раскрыты; и уважение семьи, "охранение святого таинства брака", и должно быть, конечно, не юридическим, а нравственным и выразиться во всеобщей, - как личностей, так и учреждений, - готовности помочь, посоветовать, облегчить,во всех видах ей послужить, в случае крушения - ее оплакать; а не в этом "атуканьи" на семейных людей, которое до сих пор одно неслось на ребенка, мать и отца его, на супругов со стороны чиновников, полиции, но более всего - в этом нужно признаться - от "оплакивающих грехи мира" людей. Этих "окриков" на себя, ни с которой стороны, фельдмаршал семьи вправе просто не выслушивать от окружающих ее капралов.

Читатель увидит в "Матерьялах к разрешению вопроса", что во всех официальных и неофициальных, во всех юридических и канонических суждениях о семье - отсутствует самаяналичностьсемьи как нравственной и авторитетной силы, как уважаемой силы. Просто - этого не приходит в голову судящим. Об ней толкуют как о перегоняемом из губернии в губернию убойном скоте, который своих интересов не имеет, а в нем имеют другие свой интерес. Вот - загнали в консисторию; вот вывели оттуда - и гонят в окружные суды. Что семья должна быть пассивна, молчалива, терпелива; что семьи вовсе как живого факта нет, а есть почти только "ревизская сказка о мертвых душах", передаваемая из одних рук в другие, без фактического перевода "душ", положим, из Калужской в Херсонскую губернию, - в этом никакого нет сомнения у рассуждающих. Не только сто лет секретарь духовной консистории выходил барином перед лицо Лаврецкого и Калитиной, людей праведных, людей прекрасных, людей сравнительно с ним святых: и, высокомерно смерив их глазом, "отказывал" им в праве брака, "приказывал" Лизе идти в монастырь, а Лаврецкому из Тамбова жить вместе с m-me Лаврецкой из Парижа "или все равно - делать вид, что они живут вместе"; не только, повторяю, это было: но мучитель-господин считал себя почти оскорбленным в существовании самым бытием Калитиной и Лаврецкого, появлением перед собой этих "илотов" брака, чем-то недовольных, в чем-то не устроившихся, когда он все устроил для них, "приказав" - как говорят о покойниках - "долго жить".

Между тем, все решительно слова, в Библии, в Евангелии, и сказаны Лаврецкому и Калитиной; все -имдано,однимим, без посредствующего третьего. Муж и жена выслушаликсебе иобсебе такие слова из уст непосредственно Божиих, каких ни государства, ни народы, ни иерархические учреждения и приблизительно не слышали себе и о себе. Право, с какою-то завистью короли и кардиналы должны бы обходить вокруг Ромео и Юлий: "Ах, чтовамбыло сказано! О, если быи намподобное услышать! Но нет, слова о нас коротенькие, неясные, скорей намеки, чем слова; а о вас все так полно и полноценно вСвященном Писании. Счастливцы. Завидуем и не завидуем: ибо вы какие-то кроткие и, сияя счастьем, - точно хотите его раздарить всему миру". Таким образом, совершенно поразительно, что семья, т. е. ребенок и родители, из того царственного положения, столь ясно в документах за ними закрепленного, перешла в позор ну хоть вот сегошнего газетного сообщения (сохраняю и петит, и даже пропуск "ъ"):

"20 июня на огороде по Петергофскому шоссе одна из работниц, крестьянская девица Анна Иванова, не вышла на работу. Иванова жаловалась на головную боль, но окружающие не поверили ей, а, ввиду беременности ее, послали за акушеркой. При освидетельствовании ее последняя нашла, что Иванова уже разрешилась от бремени. Когда несчастную стали спрашивать, куда она девала своего ребенка, то после попытки запирательства и видя, что это ни к чему не ведет, она рассказала, что родила в сарае накануне, ночью. Младенец плакал; из боязни, чтобы крик его не был услышан, побуждаемая чувством стыда, решилась задушить дитя и для этого набила ему рот песком. После этого младенец затих и перестал дышать. Тогда Иванова завернула его в платок и спрятала в бане. Труп младенца найден в указанном Ивановою месте. Детоубийца арестована".

Как страшно. Сколько предмета для мысли. О, какая тут философия! Позвольте. Да что же такое совершилось в истории? Ведь это очевиднона исходедлинной - как говорят ученые - "эволюции", каких-то перемен, трансформаций, перерождений, "перевоплощений" почти; ведь несчастнаяо себеничего не понимает, как и окружающие о ней ничего не понимают, ибо сейчас уже действует один механизм, привычка, заржавевшая гильотина. Но... "от начала было не так"! - как сказал наш Спаситель в единственном случае, когда по поводу развода он заговорил с книжниками о браке. В начале было не так!! Акакже было? Открываю книгу документов и выписываювсеместа параллельно: 1) о младенце, 2) о пресвитере.

О младенце

Марка, 9, 33-37. Спаситель спросил учеников: о чем дорогою вы рассуждали между собою?

Они молчали, потому что дорогою рассуждали между собою о том, кто больше.

И сев, Иисус призвал двенадцать и сказал им: кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою.

И взяв дитя, поставил его посреди них и,обняв его, сказал им:

Кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня; а кто Меня принимает, тот не Меня принимает, но и Пославшего Меня.

Лука, 18, 15-17. Приносили к Нему и младенцев, чтобы Он прикоснулся к ним; ученики же, видя то, возбраняли им.

Но Иисус, подозвав их, сказал: пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, иботаковых есть Царство Божие;

Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него.

Матфея, 21, 15-16. Первосвященники же и книжники, видевши чудеса, которые Он сотворил, и детей, восклицающих в храме и говорящих: "осанна Сыну Давидову!", вознегодовали и сказали Ему: слышишь ли, что они говорят? Иисус же говорит им: да! но разве вы никогда не читали: "из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу"? (Псал., 8, 3).

Иоанна, 16, 21.Женщина когда рождает, то терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, то уже не помнит скорбиот радости, потому что родился человек в мир.

Матфея, 21,31.Иисус сказал книжникам: истинно говорю вам, что мытари иблудницы вперед васпойдут в Царствие Божие.

Откровение, 12. И явилось на небе великое знаменье - жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из 12 звезд.

Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения.

И другое знамение явилось на небе: вот, большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадем:

Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю. Дракон сей стал перед женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца.

И родила она младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным, и восхищено было дитя ее к Богу и Престолу Его.

А жена убежала в пустыню, где приготовлено было для нее место от Бога, чтобы питали ее там тысячу двести шестьдесят дней.

И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним.

И начал он преследовать жену, которая родила младенца мужского пола.

И даны были жене два крыла большого орла, чтобы она летела в пустыню в свое место от лица змия и там питалась в продолжение времени, времен и пол-времени.

И пустил змий из пасти своей вслед жены воду как реку, дабы увлечь ее рекою.

Но земля помогла жене, и разверзла земля уста свои и поглотила реку, которую пустил дракон из пасти своей.

И рассвирепел дракон на жену, и пошел, чтобы вступить в брань с прочими от семени ее...

О пресвитере

Послание Иакова, 5, 14.Болит ли кто из вас, пусть призовет пресвитера церкви.

1. Тимофею, 5, 17.Достойно начальствующим пресвитерам должно оказывать сугубую честь.

К Титу, 1, 5.Для того я оставил тебя в Крите, чтобы ты довершил недоконченное и поставил по всем городам пресвитеров, как я тебе приказывал:

Если кто непорочен, муж одной жены, детей имеет верных, неукоряемых в распутстве или непокорности.

Деяния, 14, 23.Рукоположивши же им пресвитеров к каждой церкви, они помолились с постом и предали их Господу, в Которого уверовали.

Вот документы в параллельном сопоставлении. Теперь, может ли кто-нибудь объяснить, почему учение о дитяти, столь сложное, не кристаллизовалось, однако: 1) в догмат, 2) священную науку как отдел богословствования, 3) не вошло членом или главою в катехизис, 4) ни в живопись религиозную, 5) ни в служение религиозное, хотя бы во исполнение слов: "из уст младенцев устрою хвалу Себе"? Разумеется, тогда, так сказать, литургическая часть религии имела бы совсем другое сложение, тон, чин, - допускающее в нем деятельное участие детей и их матерей? Оно не было бы ученым, требующим школы, училища, подготовления, "книжничества", а каким-то наивным и простым, почти не отделяющимся от быта, от обычаев?*

______________________

* Нельзя не обратить внимания на слова Иисуса, звучащие какою-то неясной и чудной гармонией уЛуки, 7, 32: "Они подобныдетям, которые сидятна улице, кличут друг друга и говорят:мы играли вам на свирели - и вы не плясали, мы пели вам плачевные песни - и вы не плакали". Слова эти вовсе не получили себе какой-нибудь исторической разработки, а между тем на какие чудные формы песнопений, открытых, под воздухом и небом, - и песнопенийнародных, семейных, детских, они намекают?! По крайней мере намекают как навозможность, как набылое и будущее. В. Р-в..

______________________

Второе учение, "о пресвитере", - о чем и читать почти нечего в приведенныхединственныхцитатах, - тем не менее выросло: 1) в систему догматов, 2) да и заняло вообще весь небосклон исторического христианства, так что они одни в нем: 3) учат, 4) служат, 5) действуют, 6) изображаются в живописи, 7) имеют себе поклонение, 8) которого вовсе не имеет ребенок, о коем, однако, было сказано: "Если не станете такими, не войдете в царство небесное", ни блудница, о которой тоже было сказано: "Она впереди книжников идет в царство небесное".

Не явно ли, что дитя и его мать куда-то запихано ногами, в какую-то яму: и отношение родившей к рожденному до того опозорено, заплевано, загажено, в такой погреб бытия спрятано, что на фоне этого позора вырезанный нами из газеты факт уже не есть что-либо удивительное и неожиданное.

Ибо он - ежедневен; в каждом городе, селе, в столице; в каждом номере газеты. А как бы закричала цивилизация, забили набаты, заволновалась пресса, двинулись кпомощивсе силы государственные, общественные, духовные, если бы... вдруг ежедневно по городам и селам, то там, то здесь, стали находить в погребе, в яме, в пруду

1) не младенца,

2) а пресвитера.

Вот плод, что вселевыетексты не развились, а правые развились чудовищно непропорционально.

Пример и сравнение я взял резкий, потому что нужно чрезмерное, нужно как бы "вагон пошел по шпалам", дабы пассажиры очнулись, т. е. очнулся вообще читатель, общество, христианин.

Вцивилизациицелой потух младенец. Просто - это эмпирический факт, без религии вокруг себя. Когда однажды я предложил в печати ввести толькоодну строчкув эктению, и именно "прошение о мучающихся родами", -дабы, повторяя его за священником на службе, могли помолиться оженахмужья, оматеряхдети, одочеряхотцы и матери, осестрахбратья: то слова мои были приняты в одном духовном журнале за шутливость, и на них был написан следующий "ответ редакции":

"Нет никакой надобности в отдельном прошении о болящих родами, потому что тогда и другие больные, напр. чахоткой, ревматизмом и проч., пожелают отдельных о себе прошений, и из церковной эктении выйдет тогда что-то вовсе не серьезное. Но как относиться к подобным газетным словоизвержениям? Как к газетным фарсам: очевидно, фельетонисту приходится измышлять разные курьезы, оригинальности и небылицы, чтобы развлекать читателя газеты (журнал "Православно-Русское Слово", 1902 г., № 1, рубрика: "Недоуменные вопросы и ответы редакции")".

Ответ классический. Я просил не какписательтолько, но как отец, муж; как имеющий сестру замужнюю и имевший родителей. Полный недоумений, да пожалуй и гнева, я открываюругательнуюна евреев книгу: "Книга кагала" Брафмана и со страниц 228 и 240 (изд. 3-е. СПб., 1888) цитирую:

"...Вечером, в первый день появления младенца-еврея на свет, его приветствуют будущие товарищи и спутники жизни: к нему является целый хедер (училище меламеда) маленьких детей с своим бегельфером (помощник меламеда) и читают новому пришельцу в мир молитву на сон грядущий. После чтения, мальчиков обыкновенно потчуют своеобразным набором из отваренных бобов, гороха, пряников и проч. Чтение этой молитвы хедерными мальчиками происходит ежедневно до самого дня обрезания. В первую пятницу после рождения младенца, после шабашевого ужина, собираются к родильнице и взрослые евреи на "бел-захор" и, после легкого угощения, читают ту же самую молитву. Утром, в субботу, отец новорожденного отправляется в синагогу или иную молельню, где, при чтении Пятикнижия, его призывают к Торе и кантор поетми-шейберах, "многие лета",ему, его супруге, младенцуи проч. По окончании молитвы родственники и приглашенные лица отправляются к родильнице нашалом-захор- поздравление с ребенком. Накануне дня обрезания, т. е. вечером на восьмой день рождения, бываетвахнахт- ночь стражи. Тут собираются так называемыеклаузнеры(бедные молодые евреи, занимающиеся изучением талмуда в ешиботах) и проводят ночь у родильницы в бдении и чтении талмуда или мишны".

Бог точно руководит меня в нахождении текстов. Брафмана я и не читал никогда, но мне сунули эту книгу со словами: "Нате и вразумитесь" (о евреях, которых "нужно презирать"), и япервоеже, что открыл, и открыл приведенное место, и, еще перелистав, напал на следующее:

"Лиюбим, т. е. лицами, которым в синагоге все должны уступать алию (первое почетное чтение Торы, т. е. Св. Писания) считаются следующие: 1) борлишва, т. е.отрок, достигающий совершеннолетия(ихнего, т. е. 13 лет), 2)жених в субботу перед свадьбою и после оной, 3) муж родильницы, 4) справляющий годовщину по родителям, 5) окончивший первую неделю траура".

Как это все трогательно! Вот - религия! Какая нежность и деликатность разлита. И дивиться, дивиться ли, что у них не запихивают несчастные роженицы песок в рот новорожденному, "дабы не увидели и не застыдили" (незаконнорожденные у них получают непременно почетное имя "Авраама" и как бы усыновляются целым народом; да их почти и нет, ибо еврею нельзя не жениться). Напротив, прочтя грубый "ответ редакции" на просьбу молитвы о роженице, - ответ в XX веке, писателю, громко заговорившему о беспощадности к матерям, - невольно закрадывается сомнение и вопрос: а как говорили сплошьдвадцать вековроженицам по деревням, по селам, в темноте, в глухоте, работницам, девицам, безгласным, запуганным: и песок во рту младенца, запиханный несчастною перезрелою девицей, не удержавшейся родить его, а может быть, даже и любившей несчастною любовью какого-нибудь солдата, которомузапрещеножениться, говорю я - смерть этого младенца так становится понятна и объяснима.

Все в связи. То-то и ужасно, что все - неслучайно, неэмпирично, а раскрывает в себе члены огромной неподозреваемой философии. Значит, рождение - не член таинства брака, не зерно супружества; это - случай болезни, как ломота в костях или узкогрудость и тяжелое дыхание. Но тогдачтоже так думающие "благословляют"? И не нужно ли им или отказаться от "благословения" рождению, - или уж "возвести в таинство" ревматизм и чахотку и сложить "чин" "напутствия" в эти болезни?! Но я не виню о. о. Лахостского и Дернова, в журнале которых мне было так отвечено: sancta simplicitas (святая простота (лат.))... Они не ведают только того, что забыто всею цивилизациею. Рождение ребенка, "стыдное", как сифилис (см. во II томе письмо ко мне о. Титова), случайное, как ревматизм, вовсе не желательное, как чахотка, - мудрено ли, что оно утаивается, "зажимается ему рот", - т. е. что родившемуся запихивается матерью песок в рот, "дабы не вошли и не увидели".

Теперь, где же слово Божие о детях, блудницах ("впереди идут книжников") и плоти ("два в плоть едину")? Или мы им не поверили, не поверили с самого начала; или уже мы стольнесчастны, что слово проведеномимо наси, пав на землю, - ушло в нее, как капля дождя в кремнистый песок.

Но тогда я вспоминаю последний еще текст - слова Спасителя Сирофиникиянке: "Дай прежде насытиться детям, ибо не хорошо взять хлеб у детей и бросить другим"(Марка, 7, 27). - В тексте сказано более жестко, - но я не хочу излишеств в осуждении.

СПб., 5 июля 1902 г.

В. Р.