Все мы, русские люди, настолько привыкли любить и ценить солнечность, жизнерадостность великого Александра Сергеевича Пушкина, настолько зачарованы кристально–ясными каскадами его светлых стихов, что нам трудно представить себе этого поэта иным — скорбящим, кающимся, жаждущим очищения и возрождения своего духа. Но есть и такой Пушкин. Он наиболее ясно виден в стихах "Безумных лет", "Возрождение" и в особенности в стихотворении "Когда для смертного умолкнет шумный день", которое философ В. В. Розанов сопоставляет с пятидесятым псалмом Давида "Помилуй мя, Боже". Это стихотворение оставило по себе глубокий след во всей русской литературе, даже, казалось бы, в столь несозвучном Пушкину творчестве А. П. Чехова, который в повести своей "Дуэль" изображает падение и возрождение человеческой души. Взяв зерно от Пушкина, а через него от царя–псалмопевца, Чехов делает в ней даже больше, чем удалось сделать Пушкину. Его Лаевский падает безмерно низко, но потрясенный приходит к моральному возрождению. Эта повесть так же глубока и убедительна, как вдохновившие ее стихи. Также и знаменитые стихи :

Основная мысль этого стихотворения — путь очистительного страдания и принятие дара жизни, как имеющего положительную ценность.

Другое стихотворение, посвященное той же теме, не напрасно названо выразительным именем "Возрождение". Его необычайная, поражающая нас и до сих пор своей новизной внутренняя тема — суд над самим собой, своим собственным "я", анализ этого "я", ведущий к искуплению и очищению.

Как все то, что приближается к сфере божественного, очищающего и переплавляющего огня, это стихотворение чисто, ясно, понятно и точно. В нем каждое слово и каждый эпитет на месте, но вместе с тем все необыкновенно, непривычно, быть может, даже, парадоксально.

"Я", то–есть искаженная грехом природа творящего духа лишается художественного дара. Ведь призвание поэта выражается во всем, что он пишет, освещает каждое его творение. Гений, подобно благодати священства, или, брачного союза, неотменим и неразделим. Его дар есть тайна Божия. Но неотменим также и закон греховности. В грехе содержится то чуждое, "варварское", приходящее к человеку извне, не всегда, но лишь в особых случаях. Говорят тогда, что этот человек "гибнет", или, что он уже совсем "погиб"… Но сам грех в качестве чужеродного гению элемента, хотя бы и замаскированного гениальною формой, чернит, пачкает скрывает дар Божий, потому что грех сам по себе метафизически несовместим с самой природой гениальности. Он — метафизическое беззаконие, "насилие чуждого", "работа вражья". Он находится в полном противоречии с Логосом, с творческой мыслью, противустоит образу, по которому создан человек и, следовательно, сам антилогичен, "метафизически глуп", даже будучи блистательным для очей, ослепленных "похотью плоти и гордостью житейской". Греховные краски лишенные органического скрепления с сердцевиной, лишены и божеского благословения и увядают, спадают, подобно листам бесплодной смоковницы. Единственным источником свежести, молодости и красоты является сам Бог. "Обновится, яко орля, юность твоя", поет царь–псалмопевец, ощущая всем существом этот единственный источник молодости и красоты. Греховность же несет с собой старость, уродство и смерть. "Ветхая чешуя" — вот чем в конечном счете является грех. Преодолевший его, отвернувшийся от него, избравший иную дорогу, то–есть покаявшийся в глубинном смысле этого слова получает возрожденную душу, очищается для вечной молодости перед лицом Дарующего эту молодость.

В дивном стихотворении "Когда для смертного умолкнет шумный день" с необычайной силой выражены красота покаянных обновляющих слез и глубочайшее органическое отвращение А. С. Пушкина ко всему безобразному, искажающему и греховно искривляющему пути человеческой жизни.

В этом идущем от самого сердца поэта стихотворении он стремится осознать вины своего прошлого и искупить их страданием, выстрадать себе выздоровление. Только такое выздоровление и будет истинным и вечным. (В дальнейшем эту тему углубит и широко развернет Федор Михайлович Достоевский). Проф. С. Л. Франк не ошибался, когда отнес Пушкина к числу подлинно христианских поэтов. Для христианства самым типичным является сознание своей греховности, омерзение к себе и к ней, и слезы раскаяния. Всем этим Пушкин был наделен с избытком. Косвенных данных в пользу этого тезиса — не оберешься. Среди же многочисленных прямых данных, кроме уже приведенных, назовем еще "Отцы пустынники":

Поэтический дар — великая милость Господня, даруемая им своим избранникам. Поэт одновременно и вдохновенный псалмопевец и проникновенно смотрящий в будущее пророк. Этой глубокой, древней, еще библейской теме Пушкин посвятил одно из лучших своих стихотворений — "Пророк", — теме божественного призвания и пророческого проникновения. Оно органически связано с другим — "Поэт и чернь", ибо тайна подлинного призвания есть вместе с тем и тайна очищения своего духа. Не может быть сомнения, что "зерном" для "Пророка" Пушкина послужили слова пророка Исаии: "И сказал я: горе мне, погиб я! Ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа… Тогда прилетел ко мне один из серафимов и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника, и коснулся уст моих и сказал: Вот это коснулось уст твоих и беззаконие удалено от тебя и грех твой очищен. И услышал я голос Господа говорящего: кого мне послать? И кто пойдет для нас? И я сказал: Вот я. Пошли меня" (Исаия, 6, 5–8).

Сравним эти строки древнего библейского пророка со стихами нашего великого поэта:

Какой поразительный параллелизм не только в содержании слов пророка и слов Пушкина, но даже и в общности внешних поэтических красот. Напомним, что эта тема потрясала изможденную страданием душу Ф. М. Достоевского, и он сам столь пламенно и увлекательно декламировал "Пророка", что его просили об этом при всех его публичных выступлениях.

Стихотворение "Пророк" дает гениально написанную картину самого процесса преображения всей природы человека, вскрывает тайну его личности, раскрепощения его воли. Ведь "Пророк" Пушкина, не теряя своей свободы, преображаясь, обретает новую волю и новую свободу для подвига исполнения воли Господней, в открытом ему познании того, что пребывание человеческой души вне Бога — позорное рабство, у "варвара", у сатаны, а не свобода. И в "Пророке" и в ряде других созвучных ему стихотворений Пушкин утверждает, что эта дарованная "варваром" обманчивая свобода только завлекательный призрак, что она лжива, так как исходит от сатаны и его рабов, на оскверненной грехом и кровью земле.

В метафизическом смысле стихотворение "Пророк" драгоценно тем, что являет собою точную картину преображенных вдохновением органов чувств, окончательно разрывающих свою связь с низменным, пошлым, ползучим. Эти чувства и их органы путем преображения ведут человека в область космического, всеобъемлющего знания.

Перейдем к другой, гениально разработанной А. С. Пушкиным теме — теме подвига иноческой аскезы. В образе Пимена ("Борис Годунов") Пушкин рассматривает эту тему в чистом национально–русском духе. И снова звучат покаянные мотивы… Ведь в русском религиозном сознании монашеский чин есть прежде всего чин покаянный. В основе всей русской религиозной идеи лежит именно иночество, как идеал, как образец для подражания ему, и не случайно, что почти все московские великие князья и русские цари, вплоть до Смутного времени, принимали постриг на смертном одре. Принимая смиренный иноческий чин, русский человек, будь он царь или нищий, был объят стремлением стать иным, очиститься, освободиться от "ветхого Адама", стать самому новым, с обновленной и обеленной душой, чтобы таковым предстать перед Господом. Русская религиозная мысль и русское религиозное чувство чрезвычайно близки в этом порыве к боговдохновенным главам Откровений Иоанна. В русской же литературе образ русского инока с максимальной силой и собранностью выражен Пушкиным в его Пимене.

Раскрывая перед читателями грядущих поколений сущность иноческого подвига, Пушкин видит в центре его монашеский обет отречения от соблазнов мира сего и прежде всего от своего собственного греховного прошлого.

Пушкин в целом похож на бушующий океан: на поверхности — разъяренная стихия, а в глубине — великая тайна божественного бытия — благодать. Эту тайну он глубоко чувствует, и не раз подходит к ней в своих лучших творениях. Тайна эта пророческая, молитвенная, иноческая…

Тайна этой внутренней концентрации всех своих духовных сил влекла Пушкина на всем его жизненном пути как вечный "ведущий образ". Поэтому, будучи в суетной жизни грешником, Пушкин был вместе с тем и проникновенным христианином. В нем, быть может в связи с его огненным темпераментом, кипели и бурлили пламенные героические порывы, прежде всего сказывавшиеся в идее жертвенной борьбы за родину. Герой и гений были в самом Пушкине как бы в наличности, а святость была в потенции, в возможности, в стремлении к ней. Не будет парадоксом сказать, что к ней самого поэта вели его порочность и греховность, вызывавшие в нем неудержимое отвращение к греху и пороку, объединявшиеся с покаянными порывами. Это и делает творения Пушкина при углубленном чтении их — поэтически оформленной школой святости и красоты, а через святость и красоту — ведущей к восприятию и утверждению в себе религиозно–христианской морали. Но для этого нужно уловить и понять ведущий образ Пушкина, его "звезду надзвездную", его "светлый идеал", о котором он с доводящим до слез, порывом говорит в послесловии к "Евгению Онегину":

Эти слова Пушкина написаны им, несомненно, о его таинственном и святом ведущем образе. Проливая слезы над тем, что "рок отъял" у него, Пушкин заповедует потомкам становиться таким же роком для самого себя, стремиться властвовать над собственной судьбой. Пушкин требует добровольного отказа от того, что он именует "праздником жизни" и что святой апостол Иоанн Богослов называет "похотью плоти, похотью очес и гордостью житейской". Ведь именно эти элементы, объединившись составили тот лютый круг, замкнувший поэта, в котором он был замучен и возведен на Голгофу тех двух страшных ночей очищения, которые он пережил прежде чем "взлетел во области заочные".

Тот же мотив отрешения слышится и в уже приведенном отрывке речи Пимена в "Борисе Годунове":

Ведущий образ Пушкина был органическим сочетанием преподобного и мученика. Преподобничество и пророческая лира были в нем разъединены, но их соединило мученичество поэта в последние ночи перед переходом к Вечности.

Пушкин любит свой ведущий образ, стремится к нему всей душой и видит этот образ не только в облике русского инока. Ему столь же понятны и близки возвышенные, одухотворенные порывы западно–католических воинов рати Христовой, рыцарей–крестоносцев. Он преклоняется перед их жертвенным отречением от благ земных и воспарением их душ к лучезарному христианскому идеалу. Чтобы понять это, перечтем "Рыцаря бедного":

Как же совместим мы блистательный поэтический облик упивающегося радостью бытия и много грешившего в своей земной жизни Александра Сергеевича Пушкина с высокой, величественной умудренностью всю жизнь не покидавшего его, но владевшего им ведущего образа?

Мы все любим и помним балладу Пушкина "Песня о вещем Олеге", учили в детстве ее наизусть и всегда считали это его произведение данью русской исторической романтике. В глубокий философский смысл этой баллады редко кто пытался проникнуть. А между тем "вдохновенный кудесник, покорный Перуну старик одному, заветов грядущего вестник" не кто иной, как двойник самого поэта. Это легко доказать. В другой своей замечательной диалогической поэме "Поэт и чернь" Пушкин сравнивает себя со жрецом Аполлона, таинственного античного божества, повелителя вдохновлявших искусства муз. В античном мифотворчестве Феб–Аполлон являл собою божество Логоса, проникающего в самую суть вещей, составлял некоторую ступень по пути человеческой мысли к Богу–Слову. В миропонимании античного человека Феб–Аполлон сочетал в себе мудрость знания с мудростью провидения и интуиции. Также в балладе "Песня о вещем Олеге" сходятся для проникновенной беседы–диалога два представителя и выразителя мудрости, два вещих существа. Одно из них грозный государственный муж и воитель, любимец победы, но вместе с тем и "вещий" Олег, другое — таинственный мудрец, отшельник, прорицатель, углубленный в себя интуит, отвергший все потерявшие для него цену земные блага с их суетой.

Первый — весь на земле, на людях. Он, как и всякий герой внешнего, даже блистательного дела — существо социальное. Его мудрость в умении управлять человеческим обществом, вести его к материальным победам.

Кто он, этот незримый хранитель, и когда он допустит к Олегу неизбежную смерть, сам Олег, мудрец материального мира, не знает. Но это ведомо мудрецу мира надматериального, мудрецу–интуиту, покорному лишь высшему существу кудеснику — двойнику Пушкина. Два эти образа исчерпывающе характеризуют разницу обоих видов мудрости: земной, материальной Олега, и, потустороннего прозрения кудесника, поэта, прорицателя, которому ясна и понятна книга судеб. Также сочетались и в богатой всеми дарами Господними многогранной душе Пушкина владевшие им земные суетные страсти и ведший его к подъему в горние высоты ведущий образ, его глубоко христианский религиозно–моральный идеал.

По свидетельству близких друзей Пушкина, присутствовавших при его последних минутах, умирающий поэт, уже впав в агонию, несколько раз повторил слово "Лестница, лестница, лестница…" Его искаженное страданием лицо при этих словах просветлело, и присутствовавшим казалось, что он действительно видит какую то ведущую в высь лестницу, озаренную горним светом.

Вся жизнь Александра Сергеевича Пушкина была именно такой лестницей, по ступеням которой он постепенно, поднимался к познанию воли Всевышнего. Начав свою поэтическую деятельность с подражания чисто языческим образцам Анакреонта и его позднего последователя Парни, Пушкин шаг за шагом углублял свое религиозное мироощущение. Последние два дня его жизни были окончательным просветлением. Хочется верить, что в свои предсмертные минуты, он действительно видел открывшуюся ему лестницу Иакова со ступенями, ведущими в рай.