У графа Льва Николаевича Толстого есть дивный рассказ "Чем люди живы". В основу этого рассказа писателем положен древний апокриф, повествующий о том, как архангел Михаил за непослушание Господу был послан им временно на землю и как он страдал, пребывая там в человеческом облике, в то время как его ангельский дух стремился в надзвездные миры. Носивший его имя великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов всею своею жизнью и всем своим кратковременным, но безмерно глубоким и насыщенным мыслью и эмоциями творчеством как бы повторяет этот рассказ. Чем ближе знакомимся мы с поэтическим наследием Лермонтова, тем более становится он для нас загадочным и вместе с тем религиозно одаренным, возвышенным, устремленным к небу, тоскующим о нем. Душа Лермонтова представляется нам именно такой ангелоподобной душой, временно водворенной в бренное человеческое тело, но беспрерывно тоскующей по утраченному ею потустороннему миру. Конечно, такой ангелоподобный внутренний образ очень трудно совместить в нашем сознании с физической внешностью Лермонтова, блестящего гусарского корнета одного из лучших полков Императорской гвардии, Лермонтова — светского кавалера, Лермонтова — остроумного насмешника в духе его века и порою даже бреттера.

Ангел в расшитом золотом доломане, с волочащейся саблей, распахнутом за плечами ментике, звенящий серебряными шпорами… Как будто бы до нелепости дико и вместе с тем:

Это стихотворение написано М. Ю. Лермонтовым в 1831 году, то–есть когда поэту было всего семнадцать лет, когда "звук песни" ангела, несшего его душу в мир, был еще свеж в его сердце, не был покрыт наслоениями земных впечатлений, сопряженных со страдальческой юдолью, ибо вся земная жизнь безвременно погибшего поэта была томлением его духа — терзанием и тоской.

Страдания этой принесенной в земной грешный мир ангелоподобной души вели прежде всего к ее обособлению и одиночеству среди людей, самому тягостному виду одиночества. Мотив этого одиночества сквозит почти во всех стихотворениях Лермонтова. Он тесно, неразрывно сплетен с другим, также основным для поэзии Лермонтова напевом о влекущем и манящем его далеком, неведомом мире, то ли утраченном, отзвуки которого сохранились лишь в подсознательной памяти, то ли грядущем, переход в который — тайна смерти.

Припомним некоторые черты из биографии Лермонтова. В противоположность его ближайшему предшественнику в поэзии и современнику в жизни" (с которым он, между прочим, никогда не встречался) А. С. Пушкину, имевшему множество душевных друзей и еще более владевших его сердцем женщин, — ни одного глубокого сердечного друга не было у М. Лермонтова и ни одна женщина не владела его сердцем. Мы знаем, что наиболее близким ему был родственник по матери — Столыпин, но разве можно сравнить дружбу с ним М. Лермонтова с сердечной близостью Пушкина с Пущиным? Мы знаем также о его полудетской влюбленности в Сушкову, не встретившей отклика у нее и вызвавшей в душе поэта лишь злобное, мстительное чувство. Мы знаем о его изящном эпистолярном флирте с Лопухиной.

Но куда же ведет оно душу поэта? Только к утраченному, но духовно не забытому надзвездному миру.

Что это — лирическое стихотворение или молитвословие Создателю среди внемлющей его гласу пустыни от тоже внемлющей ему души "гонимого миром странника".

Либеральные критики, а с их слов столь же либеральные учителя русских гимназий внушали нам, старому поколению, а теперь внушают и новым, подрастающим русским людям, ходячий ярлык о том, что Лермонтов был байронистом, подражателем крупнейшему английскому, бесподобному по форме но трудному в духовном отношении поэту Байрону. Свои утверждения они основывают прежде всего на крупнейшей поэме М. Лермонтова "Демон", героем которой является прекрасный по внешнему облику Люцифер, он же гордый Манфред, он же сверхчеловек позже пришедшего в мир Фридриха Ницше.

Так ли это?

пишет сам о себе Лермонтов — ив своей поэме "Демон" не следует люциферианской схеме Байрона, но разрушает и преодолевает ее. Припомним конец этой поэмы. Во что превращается безмерно прекрасный ее герой, когда его злая природа вступает в борьбу с посланником Бога, носителем любви и всепрощения, ангелом, отнимающим у царя ада душу девы Тамары, уносящим ее в горние страны, к Престолу Господню. Как разом преображается его лик, исчезает красота и на смену ей проступает жуткий всеистребляющий огонь зла.

Демонический эрос обращается в безобразного носителя злобной сатанинской силы, в символ тьмы кромешной. Но может ли небытийственный хаос победить светлый райский луч?

Не душа ли самого Лермонтова, струны которой были созданы Творцом из лучшего эфира, изображена в этих строках, душа, созданная не для нашего бренного, земного мира, но для иных, высших миров. В этом случае мы встречаемся как бы с поэтически–словесной иконописью. Пред нами уже не поэма, а картина борьбы небожителя — слуги Господня с воспрянувшим из царства тьмы владыкой зла, борьба за человеческую душу, то–есть именно то, что представляет собой наша земная жизнь. Чем заканчивается эта борьба?

унося с собою в горние высоты заблудшуюся на грешной земле, но чистую во всепрощении Христа душу Тамары. Тайна лермонтовской поэтической музы и одновременно таинство его внутренней жизни выходят далеко за пределы того, что мы можем проанализировать и понять нашими органами чувств. Весь Лермонтов потусторонен. Реальная, земная, весомая и ощутимая жизнь для него только временное марево, декорация, которой он сам не верит. Его физический двойник и вместе с тем темный лик самого Лермонтова "герой нашего времени" Печорин не верит ничему, ни любви преданной ему женщины (Веры), ни страсти увлеченной им девушки (княжны Мэри), ни дружбе простоватого, честного офицера (Максима Максимовича), ни даже самому себе. Им владеют сомнения во всем окружающем и его влечет куда–то в неизвестность таящаяся в нем сила. Куда? Двойник Лермонтова Печорин этого не знает, но знает это сам Лермонтов: только к Богу, только в тот мир устремляется его тоскующая на земле душа. "Внутренний," ангелоподобный Лермонтов, смиренно принимает наложенные на него Творцом земные испытания, не ропщет, не протестует, не богоборствует. Молитва — единственное русло, по которому устремляется его дух в тяжкие минуты земного бытия.

Какова же эта молитва? Только ли славословит Господа поэт, приносит ли он покаяние в содеянных им самим грехах, просит ли у Бога облегчения от давящей его тяготы? Нет. Не только это. И сама личность поэта, его "я" остается как бы вне молитвы. Для себя — ничего "не за свою молю душу пустынную", но за душу человеческую, за искру, вложенную в тело человека Господом, за очищение и охранение этого священного огня.

Последние строки этого стихотворения сокращенно повторяют мотив заключительных глав "Демона".

Образ пророка, богоизбранного всеведца, волнует Лермонтова столь же сильно, как Пушкина, и его пророк развивает и продолжает пушкинскую идею. Но в то время, как Пушкин не изображает неизбежного конфликта избранника Божия с окружающей его грешной толпою, Лермонтов ясно ощущает этот конфликт и ставит его основной темой стихотворения. Его "Пророк" не столь могуч и властен, как пророк Пушкина. Он не может или не хочет "жечь глаголом" загрязненные сердца людей; и вот его проповедь правды и любви встречена градом камней и сам он, гонимый, обречен на одиночество в пустыне.

Это стихотворение написано Лермонтовым в 1841 году, то–есть уже в год его смерти, когда он на печальном жизненном опыте познал все тяготы пророческого дара. Отсюда глубокий реализм его строк, и образ пророка, пророка наших дней встает перед глазами читателя.

Но подлинный пророческий дар, столь близкий к дару поэта, был ниспослан Лермонтову много раньше. Уже шестнадцати лет он пишет свое замечательное стихотворение "Предсказание", каждая строчка которого теперь, через сто лет, осуществляется на наших глазах.

Можно ли назвать чем–либо иным, кроме пророчества, эту точную до деталей картину нашей многострадальной родины, написанную за сто лет до того шестнадцатилетним мальчиком, Лермонтовым? Материалисты и позитивисты пытаются, конечно, заменить религиозный термин "пророчество" другими словами типа эмоция, подсознание и т. д. Но изменяется ли что–либо от этого? Субстанцию пророческого дара Лермонтов сохранил до конца своей жизни и замкнул цепь своих предсказаний картиной своей собственной физической смерти.

В первой части стихотворения со снова изумляющей нас точностью даны все подробности первых часов после роковой дуэли, когда оставленное на месте секундантами тело поэта двенадцать часов пролежало под палящим солнцем и ливнем разразившейся грозы. Во второй же части поэт рассказывает о какой–то тоскующей о нем, как о человеке, деве, о сне ее души. Но биографические сведения о поэте не дают нам не только никаких указаний, но даже намека на то, что эта дева существовала в действительности. В реальном мире ее не было и вместе с тем она была. Не только была, но и живет теперь. Эта чистая дева — та идеальная человеческая, очищенная от зла душа, которую ангел принес на землю в своих объятиях и которая, томясь в своей юдоли, смиренно ждала возврата в горние миры, потому что "звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли".

Чтобы лучше понять "ангелизм" лермонтовской музы, присмотримся к ней в часы, когда она созерцает отблеск божественной красоты в природе.

Последняя строфа и последняя строка приведенного бесподобного по своей музыкальности стихотворения Лермонтова исключает не только материальные, но и формальные основания по обвинению в пантеизме. Следует вспомнить, что у Лермонтова не только Бог, Христос, Божья Матерь, Ангелы и Святые — строго определенные личные существа, но таковыми оказываются и начальник тьмы — демон и его духи.

В отрочестве и в юности местопребыванием души Лермонтова было с небожителями… и если и бывал он "падшим ангелом" — то не надолго и подымался потом все выше и выше…