Борис Пастернак, родившийся в 1890 г. был как бы явлением пограничным между двумя эпохами, как бы синтезом всевозможных антагонизирующих сил ведущих образов. Литературный диапазон его деятельности был в высшей степени широк. Он и мастерской переводчик, и ученый комментатор своих же переводов, и блестящий критик совершенно свободный от предвзятостей и тенденциозностей откуда бы они ни исходили, он и крупный поэт и пожалуй самый крупный прозаик СССР послереволюционной эпохи.

Миросозерцание его, как это ясно и из его собственных признаний, так и из текстов его поэзии и прозы — типичный, так сказать, ХРИСТОЦЕНТРИЗМ.

Это значит, что его основным ведущим образом, идеалом красоты нравственных оценок и основным стимулом творчества является внутреннее поклонение и внутреннее держание в себе живого образа Христа–Богочеловека. Это видно и из самого замысла романа "Доктор Живаго" — центрального явления его творчества. Это видно так же из его поэзии — как прикровенно так и совершенно открыто, т. е. из акта вдохновения почерпаемого из основных событий Евангелия, жизни Церкви и ее праздников.

Только исходя из хронологической и культурной принадлежности Б. Пастернака к духовным движениям конца 19, и начала 20 века можно должным образом подойти к его поэзии, прозе и литературно–критической и переводческой деятельности.

Одно из его лучших стихотворений, где так умно и тонко соединились мотивы Шекспира и религиозно–философской проблематики русского Ренессанса, так и называется — "Гамлет" (— невольно приводя на память стихотворение того же заглавия Александра Блока):

Так же как и у Шекспира смысл этого стихотворения — трагедия жизненного пути человека высших умственных запросов и высшей одаренности. Нести ему приходится двойное иго: не только иго личной драмы, того самого креста который предназначен нам Богом и у людей творчества определяется призванием, но еще и крест ужасов социально–политической действительности, тех ужасов которых кажется иногда никому не снести. Этот "крест" идущий не от Бога даже в сущности и не может быть назван крестом, но оказывается несносным дьявольским навождением; его то решительно и отказывается нести без ропота наш автор. Это стихотворение можно было бы еще назвать заглавием одной из знаменитых драм Бьернстерне–Бьернсона: "Свыше наших сил".

Это действительно и всерьез гамлетовское стихотворение есть лейтмотив не только всей жизненно поэтической и писательской темы Бориса Пастернака, не только лейтмотив его романа "Доктор Живаго", но еще и показатель его совершенно особой манеры — удачной органической цитации целых стихов, строф из Священного Писания и литургических текстов. В этом смысле наш поэт действительно явление исключительное. Ибо у него в большом синтезе взято все: и русская напевность, и русский пейзаж, и русская природа, и, что самое главное, русская молящаяся душа:

Только Борису Пастернаку было под силу, оставаясь самим собой, "цитировать" Блока, — иногда перенося в себя его внутреннюю музыку, иногда целые обороты. Например, у Пастернака:

у Блока:

В декорациях — обоих поэтов роднят мотивы ужасов и грандиозных красот русской природы — особенно зимы и весны, и жуткие ужасы русского города. Но у Блока религиозные мотивы внутренно обессилены глубочайшим отчаянием (это самый трагичный из великих русских поэтов); у Бориса Пастернака есть сила преодолеть это отчаяние упором в подлинную религию.

Труднейшая тема для поэтов — гефсиманское борение Господа Иисуса Христа взято здесь Пастернаком в том ее богословском разрезе, который именуется "КЕНОЗИСОМ"; этим богословы обозначают вольное совлечение Иисусом Христом своего божества и предстояния перед Богом ввиду грядущего распятия как бы в качестве обыкновенного человека, каждого из нас.

Глубокий смысл этого стихотворения не только тот, что есть в жизни народов и отдельных людей громовые чудеса, чудеса неотразимые и не подлежащие отрицанию, но и что само имя Божие поражает как верующих так и неверующих, как гром в самое сердце.

Не нужно особенно настаивать на том, что по замыслу поэта его "Дурные дни" действительно "дурны", несказанно ужасны как приговор на муки без исхода тех, кого не только не потрясло чудо воскресения четырехдневного мертвеца, но послужило последним толчком для расправы над Воскресителем.

Из приведенных стихотворений видно, что Борис Пастернак хотя и утонченнейший человек возрождения и знаток своего мастерства, тем не менее вполне вошел в русло литературно–стихотворческой манеры царящей в СССР. Там он вполне свой человек, его поймет и оценит всякий, и всякий отзовется глубочайшими тайниками своей души на его мелодии. Это совсем не значит, что он какой–либо стороной своего творчества чужд и зарубежной молодежи, зарубежному читателю. Наоборот, кажется еще никогда струны арфы Давида прозвучавшей в русской поэзии и прозе так не задели вообще русского читателя, независимо от его положения эмигранта или жителя СССР. И те и другие одинаково будут обязаны этому большому поэту, прозаику и мыслителю лучшими литературно–стихотворческими творениями современности.