Одетая в золото и парчу русская поэзия XVIII века, с ее пышными, грандиозными и нередко излишне громоздкими формами, с ее славяно–русскими оборотами, и в наши дни имеет многих недооценивающих ее противников в так называемых широких кругах русской интеллигенции. Повинен в этой несправедливой оценке ее не только невежественный, лишенный тонкого вкуса, постоянно противоречащий самому себе атеист В. Г. Белинский — предтеча русского нигилизма, а в дальнейшем советского социалистического мировоззрения. Повинен в этом также и безличный, меркантильный дух XIX века, бороться с которым не мог даже и сам Пушкин, вполне сознававший величие поэзии Державина и в некоторых случаях следовавший его заветам.

Восемнадцатый век был веком высокой динамики развития русского государства и всестороннего творчества всей нации. В ряду поэтических памятников, оставленных нам этим веком на первых местах стоят произведения М. В. Ломоносова и Державина.

И тот и другой были не только выразителями всего блеска и подъема своей родины, превращавшейся из полу–азиатского царства в могущественную мировую Империю, но совершенно сливались с духом нации и отожествляли себя в творчестве с Российской Империей. Радость, мощь, жизненный напор бытия и трагизм преодоления преград, поставленных на его пути — вот основной лейтмотив как биографии Державина, так и его поэтического творчества. В чисто русском мироощущении подобное полнокровие жизненных сил в здоровом организме неотделимо от чисто религиозного представления о своей зависимости от Бога, как Творца, Отца и Благодетеля. Такого рода переживания личности носят частично несколько "ветхозаветный" характер и даже оттенок пантеистически–языческого религиозного космизма. Но какими бы ни были эти переживания радости жизни и силы жизненного напора, они все же в поэзии Державина были всегда враждебны и глубоко чужды атеизму и материалистическому мировоззрению. Выраженные в поэзии Державиным любовь к жизни, восхищение ею и любование красотами мира в целом есть ничто иное, как громозвучный гимн Создателю этого мира, Богу–Творцу. Она является результатом потребности поэта выразить Богу свою благодарность за дары Его, прославить Отца всего живого, вознести Ему хвалу. Она словно молитва, славословящая и благодарящая. Она — своеобразный псалом, выраженный в литературно–поэтических формах современной Г. Р. Державину эпохи.

Подлинно–христианских мотивов мало как у Ломоносова, так и у Державина. Покаянных мотивов нет ни у того, ни у другого. Чисто христианская мораль у Г. Р. Державина украшается, а иногда и заменяется этикой философии стоиков. В этом дань, принесенная поэтом своему рационалистическому веку. Его религиозный мир, его метафизические представления наиболее полно и звучно выражены им в знаменитой оде "Бог", величавая музыка которой чрезвычайно близка произведениям созвучных ему композиторов Баха и Генделя.

Эта ода как бы подводит итог современному Державину представлению о Высшем Существе, созданном искусством, поэзией, музыкой и живописью Ренессанса, созвучными им течениями философской мысли и даже богословия. Державин, конечно, многого в этих областях не знал. Но там, где ему нехватало знаний, на помощь ему приходила его изумительная поэтическая интуиция, а главное — высокая артистическая культура, которую он носил в своей крови.

Несмотря на знойный темперамент, несмотря на всю свою страстность, любовь к наслаждениям, пороки и греховность, Гавриил Романович Державин был в жизни человеком высокой морали, обладавшим чистой, светлой душой. Более того, он был еще ревнителем чистоты. В нем было нечто, если можно так выразиться, от архангела Михаила, от апокалиптически–ветхозаветного духа, столь полно выраженного в сотом "Утреннем" псалме царя Давида: "Во утрие избивах вся грешные земли во еже потребите от града Господня все делающие неправду" (пс.100, 8). В русском переводе это звучит: "С раннего утра буду истреблять всех нечестивцев земли, дабы искоренить из града Господня всех делающих беззакония".

Этот псалом можно считать путеводной звездой, ведущим образом как жизни, так и творчества Державина. Из него вытекает вся его так называемая "гражданская поэзия", направленная на борьбу с окружающим злом, обличающая его, то–есть именно псаломная. Здесь мы встречаемся с удивительным парадоксом в творчестве Державина: непосредственно религиозные его произведения, как например ода "Бог", отстоят далее от их религиозных прототипов, чем его "гражданская поэзия". Но если принять во внимание, что Державин всю свою жизнь буквально "провоевал", борясь за искоренение неправды и за водворение законности, под которой он прежде всего разумел защиту обездоленных и обиженных, то этот парадокс, станет нам вполне понятным. Для иллюстрации приводим некоторые образцы его "гражданской поэзии".

Тот же мотив, но в грандиозно–расширенном, столь характерном варианте мы слышим в "ВЕЛЬМОЖЕ". Здесь, как и в других обличительных стихах краски и выражения сгущены и приближаются по своей безпощадности к знаменитой 23 ей главе книги Пророка Иезекииля: Обличение Иерусалима и Самарии под прозрачным символом двух сестер Оголы и Оголивы).

Неоспоримое преимущество обличений заключенных в псаломных и пророческих текстах, или же в блестящих вариантах то, что они выходят за пределы какой бы то ни было злободневности, за пределы какой бы то ни было политики, применимы ко всем эпохам и нациям, ко всем культурам и превращаются из картины социально–политической в образ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ГРЕХОВНОСТИ.

Из этих поэтических образцов мы видим, сколь сильно было в Державине стремление к законности, к защите беззащитных, и что его действия в этом направлении были для него прежде всего религиозным служением. В этих его стихах нет ни следа социально–политической агитации или бунта, но звучит чисто апостольский мотив "грех есть беззаконие" (Первое посл. Иоанн, 3—4). Жизнь и гражданская деятельность самого Державина подтверждает это, ибо в своей обширной государственной деятельности он так же неустанно боролся с грехом–беззаконием, как и в поэзии.

Анакреонтические стихи Державина, в которых он воспевает суетные радости жизни — вино, любовь, веселье — создали ему репутацию эпикурейца, то–есть личности, от которой внутренний метафизический мир закрыт красочноцветистой декорировкой внешности физического бытия. Да, Державин, несомненно, любил эти суетные прелести, упивался ими и воспевал их в своих пышных строфах. Но что таилось под этой внешней радостью? Не благодарение ли Господу за щедро рассыпанные Им людям жизненные дары? Ведь и Христос сотворил чудо в Канне Галилейской, превратив воду в вино на потребу людям, ради услаждения их земного, суетного бытия.

Параллельно с этим невольно встает и другой вопрос: был ли скрыт от поэта глубинный, религиозно–метафизический мир, простирающийся за пределами земной суеты? Ощущал ли Державин тщету той суетности, которая, несомненно, пленяла его? Да, несомненно, видел, ощущал и глубинно понимал. Подтверждением этому служит его поэма "На смерть князя Мещерского":

Таким образом, пересматривая теперь все поэтическое наследство Г. Р. Державина, жившего и творившего в рационалистическом и атеистическом восемнадцатом веке, мы приходим к совершенно ясному выводу, что этот великий русский поэт, современник Вольтера и материалиста Дидро, владевших умами многих людей того века, не шел у них на поводу, но, наоборот, противостоял им. Его подлинно русская душа, даже воспринимая непреоборимые в тот век тлетворные тенденции западно–европейской мысли, не подчинялась им слепо, но бережно и твердо хранила себе основные устои всей русской культуры — ее религиозное мироощущение и направленность к Богу.

"Без Бога ни до порога" гласит выраженная в пословице русская народная мудрость. Она же звучит и в пышных, громозвучных и даже громоподобных строфах лучших поэтических памятников, поставленных Гавриилом Романовичем Державиным своему пребыванию на грешной земле.