Чарльз Тейлор о бедной религии

Чарльз Тейлор (Charles Taylor, p. 1931) — канадский философ, один из самых известных и влиятельных западных мыслителей, лауреат Темплтоновской премии, католик по вероисповеданию. Его основные работы посвящены социальной философии, религии, интеллектуальной истории. Его последний труд — «Секулярный век»[369]. Здесь на широчайшем материале прослеживается история секуляризации Запада от Средних веков до наших дней. Для Тейлора секуляризм — это не просто разрушение религиозной картины мира и ослабление социального статуса церкви, но и создание предпосылок для новых духовных движений, как религиозных, так и светских. Несколько страниц Тейлор уделяет российскому феномену «бедной религии» (в переводе на английский я называю ее «минимальной», этим термином и пользуется Тейлор, но в переводе на русский я буду придерживаться оригинального наименования). Он рассматривает ее как проявление новой секулярности, преодолевающей свою историческую ограниченность и враждебность вере, как знак исчерпанности прежних секуляризационных процессов и нового поворота к «пострелигиозной» духовности. Нижеследующие цитаты приводятся по вышеуказаному изданию книги Тейлора «Секулярный век» (с. 533—535 и 849).

«Михаил Эпштейн вводит понятие „бедной религии". Он также соотносит ее с категорией людей, которые считают себя „просто христианами", в отличие от тех, кто придерживается определенной христианской конфессии, например православия или католичества. Эту религиозную позицию (р. 533) Эпштейн рассматривает как „постатеистическую", причем в двух смыслах этого термина. Воспитанные режимом воинствующего атеизма, который отвергал и подавлял любые формы религии, эти люди находились одинаково далеко от всех конфессий и в равной степени были лишены знания о них и свободного выбора между ними. Но эта позиция постатеистична и в более сильном смысле: эти люди противились своему воспитанию, они приобрели каким–то образом чувство Бога, которое, хотя и мало оформленное, вывело их за рамки внушенных им стереотипов.

„Бедная религия" — это духовность, которая проявляется в тесном кругу семьи и друзей, а не в храмах. Она сознательно тяготеет к уникальному как в человеческих индивидах, так и в окружающих их вещах и среде. Вопреки универсалистской заботе о „дальних", которая подчеркивается в коммунизме по Марксу, эта бедная религия почитает „образ и подобие Бога" в отдельных личностях, с которыми мы разделяем свою жизнь.

Но поскольку эта религия зародилась вне конфессиональных структур, ей присущ свой универсализм, род спонтанного и нерефлективного экуменизма, для которого само собой разумеется сосуществование множественных форм духовности и богопочитания. Даже когда люди, поначалу склонные к духовности такого рода, в конце концов приобщается к какой–либо церкви, как это часто и происходит, они все–таки сохраняют прежнюю широту взглядов.

„Чаще всего бедный верующий присоединяется рано или поздно к какойнибудь исторической традиции, становится православным или иудеем, но раз пережитое чувство гулкого пространства пустыни остается в нем навсегда. Ведь именно там, среди мирского, безо всяких приготовлений и оглашений, Бог неожиданно открылся его душе.

Можно предположить, что этот порыв к религиозной реформации будет определять духовность в России XXI в. Восстановление доатеистических традиций — доминанта текущего (1995) религиозного возрождения, но атеистическое прошлое, опыт пребывания в пустыне, не может пройти без следа, и этот след „пустоты" обнаружится в стремлении к полноте духа, преодолевающей границы исторических деноминаций. Для тех, кто обрел Бога в пустыне, слишком тесны стены существующих храмов, их нужно раздвинуть".

См.: Mikhail Epstein, „Minimal Religion", in Mikhail Epstein, Alexander Genis, and Slobodanka Vladiv–Glover, Russian Postmodernism: New Perspectives on PostSoviet Culture (New York/Oxford: Berghahn Books, 1999), pp. 167—169.

Возможно, нечто подобное можно сказать и о ситуации в „постсекулярной" Европе. Я пользуюсь этим термином не для того, чтобы обозначить эпоху, когда вера, претерпевшая упадок в прошлом веке, переживет подъем; это кажется не слишком вероятным, по крайней мере сейчас. Я подразумеваю эпоху, которая станет бросать один вызов за другим господствующему ныне сверхнарративу секуляризации (р. 534).

На мой взгляд, именно это сейчас и происходит. Но поскольку, как я полагаю, эта гегемония [секуляризма] способствовала упадку [религий], ее преодоление откроет новые возможности. „Духовность без религиозности" — один из тех западных феноменов, который имеет общее с эпштейновской „бедной религией" в России. Это обычно означает духовную жизнь, которая держится в стороне от власти и догматов религиозных конфессий. Конечно, эта отстраненность на Западе отражает реакцию на амбиции религиозного авторитаризма и недоверие к клерикальной элите; между тем в России преобладает реакция на опустошенность, произведенную воинствующим атеизмом, и отчужденность от вероисповеданий поначалу вызвана невежеством, незнанием о них. Но в обоих случаях широко распространяется некое размытое экуменическое чувство, и даже те, кто впоследствии приходит к церковной жизни и становится „религиозными", сохраняют первичную свободу от конфессиональных делений. Важно и то, что и на Востоке, и на Западе осознается значимость следования своим собственным духовным маршрутом и мысль, выраженная Бердяевым, на которого ссылается Эпштейн: „познание, мораль, искусства, государство, хозяйство должны стать религиозными, но свободно и изнутри, а не принудительно и извне"[370]. В любом случае мы находимся в самом начале нового века религиозных исканий, итоги которых никто не может предсказать» (р. 535).

«Кажется, что скотизм Хопкинса[371] предвосхищает с почти пугающей точностью ту „бедную религию", которую Михаил Эпштейн находит в постатеистической России. Вопреки заботе о „дальнем" атеистического коммунизма, бедная религия преимущественно озабочена нашими отношениями с близкими, с частными индивидами. Для Эпштейна в основе этого лежит определенное теологическое вйдение. „Минималистская теология… воздерживается от пантеистических предпосылок. Бог не во всем, но в каждом, в каждости всех вещей". „Собственный предмет теологии есть мир единичностей, единственность всех вещей, созданных по образу единственного Творца". „Каждая вещь единична лишь потому, что единствен сам Бог"» (р. 849).