Что такое «новый атеизм»?

Эта глава навеяна чтением книги известнейшего этолога, эволюционного биолога и популяризатора науки Ричарда Докинза «Бог как иллюзия» (2006). Книга признана самым последовательным и непримиримым манифестом «нового атеизма», построенного на современном научном мировоззрении[294]. Нов этот атеизм в основном по времени возникновения, а по существу аргументов восходит к XIX и даже XVIII вв.

Мы не будем здесь затрагивать социально–исторические аспекты религии, которые критически освещаются новыми атеистами со ссылками на новейшие проявления религиозного фундаментализма и фанатизма. Не только исламского. Растущее разочарование в протестантскополитическом мессианизме, обернувшемся тяжелыми потерями иракской войны и падением престижа США в мире, тоже породило запрос на свежие подходы к религии. Если учесть, что, по данным 2004 г. (опрос ICM), 91% американцев верят в сверхъестественное, 74% — в загробную жизнь, а 71% готовы умереть за свою веру, то можно понять жалобы Ричарда Докинза на то, что в начале XXI в. Америка все еще живет в эпоху «теократического средневековья». «Буйство джинна религиозного фанатизма в современной Америке ужаснуло бы „отцов–основателей"»[295].

Одна из особенностей нового атеизма — его непримиримость не только к религиозному фундаментализму, но и к религиозному либерализму и даже к агностицизму, который на вопрос о существовании Бога предпочитает ответить не твердым «нет», а уклончивым «не знаю». Такие компромиссные варианты неприемлемы для Докинза так же, как в свое время были для В. И. Ленина, который в известном письме М. Горькому (1913 г.) обрушивается на либеральнейших богоискателей и даже социалистичнейших богостроителей, поскольку они создают иллюзию возможного компромисса между религией и социальным прогрессом. Католический поп, растлевающий прихожанок, для Ленина лучше, чем какой–нибудь профессор, проповедник философски утонченного теизма, ибо первого легче разоблачить, а второй предлагает опиум высшего качества. Вот так и Докинз суровее всего обличает тех собратьев по науке, которые допускают совместимость научного и религиозного мировоззрения, делают уступки фидеизму, мистицизму и т. д. Докинз приводит данные по исследованиям IQ, которые якобы демонстрируют, что коэффициент интеллектуальности и религиозные убеждения испытуемых находятся в обратной корреляции.

Религия, по Докинзу, несовместима не только с наукой, но и с нравственностью. Это не только большая ложь, но и большое зло, и всякий, кто хотя бы отдаленно допускает истинность религиозных верований, способствует укреплению социального зла, неравенства, жестокости, милитаризма и т. д. Бог вообще как личность, как герой и вдохновитель Библии не вызывает расположения Докинза. Он называет Бога «самым неприятным персонажем всей художественной литературы», «мелочным, несправедливым, злопамятным деспотом», «мстительным, кровожадным убийцей–шовинистом», «жестоким мегаломаном, садомазохистом» (49), «неумным психопатом» (58). Но самое существенное не то, что Бог плохой, а то, что его, слава Богу, нет. Поэтому Докинз великодушно снимает вопрос о безнравственности Бога. «Я не собираюсь нападать на личные качества Яхве, или Иисуса, или Аллаха…» (50). Все эти нападки не стоят труда, поскольку «бог — это иллюзия» (50).

Теоретическое обоснование Докинзова атеизма — совершенно каноническое, можно даже сказать «старообрядческое», если иметь в виду, что у атеизма есть своя догматическая традиция. Это отрицание какой бы то ни было реальности за пределами «материи, данной нам в ощущениях». Я приведу основополагающий тезис Докинза, который можно счесть дайджестом книги Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»:

«Мысли и эмоции людей возникают из невероятно сложных взаимодействий физических элементов мозга. По философскому определению, атеист — это человек, считающий, что за границами естественного, физического мира ничего не существует; за кулисами обозреваемой Вселенной нет никакого сверхъестественного разумного творца, душа не переживает тело и чудеса — помимо еще не объясненных природных явлений — не происходят сами собой. Если случается событие, выходящее, казалось бы, в нашем теперешнем ограниченном понимании мира за рамки естественного, мы надеемся со временем найти разгадку и включить его в ряд природных явлений» (29).

Увы, столетие, отделяющее книгу Р. Докинза (2006) от книги В. И. Ленина (1908), продемонстрировало 1) стойкость даже наивнейшего материализма как философской базы воинствующего атеизма и 2) убедительность его аргументов даже для выдающихся научных умов. Продолжая эту линию аргументации, приведу пример того, что с точки зрения наивного материализма можно считать иллюзией столь же нелепой, как Бог, хотя, может быть, и не столь вредной.

Представим материалиста, которой задался бы целью доказать, что «за границами естественного, физического мира ничего не существует». Несомненно, число должно было бы войти для него в область иллюзий. Материалист указывает на деревья: их пять, но где же здесь число 5? У нас пять пальцев на руке, но число 5 среди них отдельно не обнаруживается. Цифру 5 можно написать на доске, но это только следы мела, условный знак, и 5 по–арабски выглядит иначе, чем V полатински, значит, число 5 само по себе есть условность и иллюзия. Всюду материя, одна только материя: физическая, химическая, биологическая. Точно так же убежденно–материалистический взгляд Докинза обнаруживает повсюду только природу, вещи, тела, гены, организмы, а то, что организует их, придает им порядок и законообразность, объявляется иллюзией. Тот факт, что разные религии по–разному представляют Бога: то как Яхве, то как Аллаха, то как Брахмана, — по Докинзу, свидетельствует о несостоятельности религии вообще и должно послужить аргументом атеистического воспитания[296].

Если бы Докинз не был столь философски наивен и ознакомился для начала хотя бы с Платоном и Аристотелем, он научился бы отделять идею от ее копии, а форму от материи. Для человека, мало–мальски смыслящего в философии и математике, очевидно, что число 5 не менее реально, чем пять пальцев или пять деревьев. По существу, оно даже более реально, поскольку, в чем бы оно ни проявлялось: в пальцах, спичках, деревьях, — оно остается равным себе, все тем же числом 5, тогда как найти абсолютно идентичные пальцы или деревья невозможно.

Мифология генов. Атеизм как анимизм

У Докинза основой всего материального мироздания на биологическом уровне выступает эгоистичный ген, который страстно стремится к размножению. Начиная со своей книги «Эгоистичный ген» («The Selfish Gene», 1976), Докинз неустанно проповедует мораль генов как господ мироздания, причем организмы и популяции в этой картине мира — всего лишь рабы генов, точнее, их копировальные машины. На вопрос, что первично, курица или яйцо, Докинз отвечает четко: курица — это всего лишь средство для размножения яиц. Именно поэтому ген создает механизм естественного отбора — чтобы лучше размножаться. Все живое на этом свете, все существа, организмы, народы, история, культура, личности, страсти, гении, шедевры, религии, — это только ширма, за которой ведется борьба генов за овладение миром. Геноцентризм у Докинза оказывается гораздо редуктивнее средневекового теоцентризма, против засилья которого в современной Америке он протестует. Бог все–таки любит свои творения, а одно из них, человека, поставил венцом мироздания; мир не сводится без остатка к своей Первопричине, он самоценен, для Бога он цель, а не средство. Гены безразличны к своим носителям и пользуются организмами лишь как орудиями в схватке, безжалостно отбрасывая их, как только они утрачивают репродуктивную ценность.

По Докинзу, законы человеческой нравственности учреждаются тоже генами, эгоизму которых не препятствует альтруизм отдельных организмов. Например, матери жертвуют собой ради детей — гены заинтересованы в таких жертвах ради своего дальнейшего успешного размножения. И вот все борения чувств, все человеческие стремления оказываются лишь проекцией воли генов к саморазмножению. Если один человек убивает другого — этого хочет эгоистичный ген. Если другой человек отдает последнюю рубашку случайному встречному, это тоже волеизъявление эгоистичного гена. Что бы мы ни творили, добро или зло, мы выполняем волю эгоистичных генов. «Ген, программирующий организм безвозмездно помогать своим кровным родственникам, с большой вероятностью тем самым помогает размножению собственных копий» (304).

А для чего генам нужно множить собственные копии, почему они наделены такой страстью к саморазмножению? Стоп, говорит Докинзова наука, здесь наш метод перестает действовать, мы можем лишь показать, что все нравственные, как и безнравственные, отношения между людьми определяются волей эгоистичных генов, которые ради своих целей создают организмы, способные к проявлениям как эгоизма, так и альтруизма.

Весь мир живой природы и человеческих отношений предстает подмостками, где разыгрывается лишь один–единственный спектакль под названием «Гены тиражируют собственные копии». Люди оказываются марионетками этих эгоистичных кукловодов, безотчетно и бесцельно стремящихся к самоумножению. И такой «генный атеизм», по Докинзу, оказывается основой нравственности более высокой, чем нравственность религиозная.

Но переносить на ген свойства разумной воли и нравственности — разве это не древнейшая форма суеверия: анимизм, одушевляющий неживые предметы, явления природы? Чем этот генный атеизм/анимизм лучше более древнего «атомистского» атеизма, который приписывал такое же стремление неживой материи? И вообще: зачем нужно свойства нравственности и разумности приписывать не Нравственному и Разумному Существу, а атому или гену, при этом еще утверждая такой перенос как высшее достижение научного мировоззрения? Почему элементарные частицы материи или элементарные частицы информации более достойны признания в качестве начал разумности и нравственности, чем постоянно наблюдаемое нами проявление тех же свойств у нравственных и разумных субъектов?

Эпиграфом к книге Докинза взяты слова замечательного фантаста и сатирика Дугласа Адамса: «Неужели недостаточно того, что сад очарователен; стоит ли шарить по его укромным уголкам в поисках фей?» Честно говоря, я охотнее поверю в добрую волю фей, созидающих мир красоты и очарования, чем в добрую волю эгоистичных генов, созидающих тот же самый мир. Если сад очарователен, как очаровательны бывают лица, облака, деревья, озера, значит, очарование и в самом деле существует, как и число 5. И как для представления числа 5 выбирается условная фигура «5», так для представления очарования выбирается условная фигура феи. Наверно, можно было бы представить очарование как–то иначе, но многие поэты и мистики, да и целые народы в своих сказках и поверьях представляли его именно так, в образе чарующих женщин, парящих над землей. Почему именно от эгоистичного гена исходит все очарование этого мира, книга Докинза так же не доказывает, как и не опровергает очарования фей.

Конечно, Докинз может меня поправить: феи как носительницы очарования в мире природы — это только метафора, и я с ним соглашусь. Но ведь поэты и даже мистики не настаивают на буквальной, научной достоверности своих созерцаний. А вот ученые настаивают на точности своих наблюдений, и тогда я спрошу Докинза: разве его излюбленный научный концепт, переходящий из книги в книгу и ставший опорным в его атеистическом манифесте, — не метафора? Только вдумайтесь: «selfish gene», «эгоистичный ген». Значит, у гена есть свое self, эго, «я», — иначе как же он может быть эгоистичным? Допустимо ли переносить на ген, на частичку хромосом, передающую элементарный наследственный признак, свойство высокоразвитого организма, обладающего самосознанием и чувством эго, следовательно, и способностью к эгоизму? Или в основе всех научных построений Докинза лежит крайне условная антропоморфная метафора, персонификация гена как человекообразного существа, наделенного волей к самоутверждению?

По сути, «эгоистичный ген» даже не метафора, которая всегда признает свою условность, а миф, который притязает на полную правду и объяснение фактов. Наука, которая пользуется метафорой как аргументом, сама превращается в миф, и «эгоистичный ген» Докинза не более научен, чем Юпитер, превращающийся в быка. Но что дозволено Юпитеру или вдохновленному им поэту, то не дозволено «быку», ученому, стоящему на почве строгих фактов и наблюдений. Поэтому Докинзова «наука», выступающая против Бога как иллюзии, не только столь же иллюзорна, как поэзия, но, в отличие от последней, не условно–метафорична, а самонадеянно–мифична, т. е. иллюзорна вдвойне, поскольку выдает образы за факты. И если Докинз «научно» выводит из эгоистичного гена все свойства человеческой нравственности, то не потому ли, что он заведомо вводит нравственные понятия в само определение гена, т. е. под маской науки действует как мифотворец?

Мораль генов. Эволюционизм как пуританизм

Далее возникает вопрос: почему с точки зрения генного атеизма быть хорошим лучше, чем нехорошим?

«…Гены эгоистично обеспечивают собственное выживание, программируя организмы на альтруистическое поведение. <…> Ген, программирующий организм безвозмездно помогать своим кровным родственникам, с большой вероятностью тем самым помогает размножению собственных родственников. Частота данного гена может возрасти в генофонде настолько, что безвозмездная помощь родственникам станет нормой поведения» (304).

Отлично, значит в основе нравственного поведения лежит элементарный эгоизм генов, жаждущих размножения. Мораль — это своего рода иллюзия, посредством которой они достигают своих биологических целей.

Но что, если организмы, достигнув высокой стадии развития и осознав (в лице таких ученых, как Докинз), что они лишь инструменты эгоистической стратегии генов, сами пожелают перенять эту стратегию? Если они решат отвергнуть иллюзию нравственности и подчинить все свое поведение той же простой цели «самовоспроизводства», которую ставят перед собой гены? Собственно, отвергая Бога как иллюзию и возлагая на гены свою веру в прогресс, Докинз подает пример, как нужно расправляться с иллюзиями вообще. Получается, что для суверенных, сознательных, способных к самоконтролю организмов эгоистические интересы генов должны быть выше их собственных интересов. И тогда, следуя склонности своих генов к саморазмножению и воспринимая эгоизм как закон самой природы, почему бы каждому самцу не разбрасывать свои гены в лона всех встреченных самок, покоряя их силой или отнимая хитростью у соперников? Какой генный закон нравственно запретит мне наслаждаться теми благами, которые я отнимаю у соседа, разрушая его и тем самым раздвигая свое жизненное пространство?

Альтруизм в отношении родственников теория Докинза еще как–то объясняет, поскольку, помогая им, жертвуя ради них, мы все–таки имеем в виду интересы наших общих генов (хотя и непонятно, почему развитый индивид должен ставить их выше собственных интересов). Ну а как быть быть с неродными, чужими? Какой интерес моим генам в том, чтобы я, их носитель, делал добро чужим людям — а не грабил, насиловал, убивал их ради размножения своих генов?

«Наши предки имели возможность проявлять альтруизм только в отношении кровных родственников и соплеменников, реально способных отплатить добром за добро. Нынче это ограничение отпало, но шаблон поведения остался. Почему бы ему пропасть? Это — как сексуальное влечение. Мы так же не можем удержаться от жалости при виде несчастного рыдающего человека (даже если он нам не родственник и вряд ли отплатит добром за добро), как не можем не испытывать вожделения по отношению к привлекательному представителю противоположного пола (даже неспособному по каким–либо причинам к размножению). Оба эти чувства — ошибки дарвиновской эволюции, но какие драгоценные, прекрасные ошибки!» (311–312).

До такого редукционизма не опускался даже ленинский материализм. Докинз полагает, что единственная цель эволюции — размножение. Поэтому половое влечение как таковое, без привязки к оплодотворению, — ошибка эволюции. Как и то, что миллиарды людей соединяются не для того, чтобы произвести потомство, а ради эмоционального и сексуального удовлетворения (если уж придерживаться материалистического языка). Странным образом здесь у Докинза проглядывает самая аскетическая и консервативная из католических доктрин о том, что супружеская близость оправдана лишь целью зачатия, а в остальных случаях она греховна. Все основные христианские конфессии, включая католичество и православие, уже отказались от столь узкого утилитарного подхода к таинству брака, подчеркивая, что супружеская близость сама по себе, вне целей деторождения, имеет духовную и нравственную ценность: «Да будут двое единая плоть». Но дарвиновская эволюция в представлении Докинза оказывается гораздо более суровой, аскетической и ханжеской, чем божья воля в представлении иудеев, христиан, мусульман. Эта эволюция признает сообразной своим целям только сексуальную близость с целью зачатия, все остальное — ошибка!

И пусть это «драгоценная» и «прекрасная» ошибка, но ведь это гуманист Докинз допускает ее из любви к человечеству, из потакания его слабостям. А более строгий эволюционист может не допустить. Ученики Докинза и ученики его учеников, признав Эволюцию единственным двигателем прогресса, могут иначе посмотреть на все эти уклонения от ее воли в виде непродуктивных сексуальных влечений и немотивированных альтруистических порывов. Если, как объясняет Докинз, «побудительные причины доброты — альтруизма, щедрости, сопереживания, жалости» — это всего лишь прекрасные ошибки, то не будет ли следующим актом научного разоблачения всех иллюзий развенчание и этих последних? И вслед за книгой «Бог как иллюзия» будут написаны «Любовь как иллюзия», «Добро как иллюзия», «Жалость как иллюзия»… Неужели Докинз не понимает, в какой страшный тоталитарный тупик он загоняет человечество, объявляя Эгоистичный Ген и Дарвиновскую Эволюцию высшими судьями и учителями морали?

Никакой Бог, даже несимпатичный Докинзу «злопамятный деспот» Ветхого Завета, не сравнится с Геном в своекорыстии и самовлюбленности, а с Эволюцией в беспощадном практицизме. Бог любил свой народ и выводил его из рабства, Он учил людей любить не только себя, но и всех ближних, учил не убивать, не красть, не лжесвидетельствовать, не отнимать чужих жен, не домогаться чужого имущества. А Эгоистичный Ген все разрешит и даже потребует: и убивать, и красть, и насиловать, — если это нужно ему для самовоспроизводства. Эволюция же отметет всякие чувства, порывы любви и добра, если они не способствуют эволюционной цели. Мы знаем, как постепенно ужесточается догматика всех идей, основанных на разоблачении «религиозных иллюзий». Сначала просветители, потом марксисты, потом ленинцы, потом сталинцы, — и вот уже летят тысячи и миллионы голов, зараженных вредными «иллюзиями».

Да и почему, собственно, Докинз называет эти ошибки, вроде бесполезного сексуального влечения и альтруистического стремления помогать чужим, «драгоценными» и «прекрасными»? Как может настоящий ученый, да еще эволюционист, давать столь высокую оценку нерациональному поведению, которое идет вразрез с целями эволюции? Может быть, он еще не вполне изжил старые иллюзии о сверхъестественной природе добра и красоты? Может быть, он вовсе не стойкий атеист, каким считает себя, а интеллигент–гуманист старого типа? Не пора ли и с ним разобраться? Да и на что он ссылается в оправдание этих ошибок?! С каким гнилым идеализмом заигрывает, когда оправдывает преступления против природы расцветом каких–то жалких, никому не нужных искусств?! Разве не убогое оправдание: «Пожалуйста, ни на секунду не допускайте, что эволюционное объяснение как–то умаляет или обесценивает благородные чувства сострадания и милосердия. Или сексуальное влечение. Пропущенное через призму речевой культуры, сексуальное чувство дарит нам величайшие произведения поэзии и драматургии: любовную лирику Джона Донна, например, или „Ромео и Джульетту"» (312). Ах, как разжалобил! Да на что нам этот Шекспир и Донн к нему в придачу, если для генов и эволюции от них нет никакого толку? На свалку эволюции! Извинительный жест Докинза, его попытка объяснить полезность сексуальных влечений и альтруистических стремлений тем, что на их основе создается прекрасная поэзия, не могут вызвать ничего, кроме веселой насмешки, ни у «идеалистов», ни у «материалистов». Для идеалистов любовь и добро не нуждаются в оправдании стихами, поскольку они драгоценны сами по себе — и даже больше, чем стихи. А для материалистов какие–то там стихи не могут служить оправданием ошибкам против природы, потому что сами стихи еще ошибочнее и бесполезнее. Так что Докинзов компромисс способен вызвать лишь презрение с обеих сторон.

Это всего лишь непоследовательность робкого эволюциониста, мягкотелое и прекраснодушное введение к подлинной эволюционной морали, которая не потерпит таких уклонений от генеральной линии эволюции.

«Огромная доля человеческих амбиций и усилий объясняется сексуальными желаниями, и многие из них можно классифицировать как „ошибку". Это же можно сказать и о желании быть щедрым, проявлять сочувствие, если, согласно моему предположению, все это является „ошибочным следствием" полуизолированной жизни наших предков. <…> Эти давно возникшие шаблоны продолжают управлять нашим поведением и поныне, хотя обстоятельства жизни уже не соответствуют их первоначальному смыслу» (312).

Так если не соответствуют, к черту эти шаблоны! Обойдемся без них. Вперед по светлому пути Эволюции под руководством всесильных Генов!

Скажите всему обществу, что «желание быть щедрым и проявлять сочувствие» — это ошибочное следствие примитивных нравов и уже не отвечает современным обстоятельствам. И пусть общество это глубоко усвоит, поверит, переварит, путь живет в согласии с Докинзовой максимой. Через двадцать лет общество взорвется от внутренних распрей и взлетит на воздух, и некому тогда будет передавать гены и увеличивать разнообразие вида.

Плагиат у религии и самоопровержение науки

Там, где генетико–эволюционный атеизм Докинза последователен, он безнравствен, а там, где он нравствен, он непоследователен, он вводит мораль контрабандой, ссылаясь на какие–то ошибки, пусть и прекрасные, и на шаблоны, впрочем устаревшие. Все, чем Докинзов атеизм может объяснить собственно творческие, нравственные, духовные мотивы и цели поведения, он берет у религии, эстетики, психологии, культуры, а то, что он прибавляет от себя, придает этому «научному» объяснению нелепость, поскольку редуцирует личность к материальным основам организма, генам, хромосомам, которые якобы «человечны» сами по себе, независимо человека. Чтобы вывести большее из меньшего, атеизм наделяет меньшее свойствами большего. Притязание на полную научность оборачивается гротеском, когда частица материи наделяется волей, разумом и нравственным побуждением. Атеизм сетует, что религия отчуждает у человека его свойства (творчества, разума, нравственности) и передает их Высшему Существу. Но сам атеизм тоже отчуждает их у человека и передает «низшим» материальным частицам. Отказывая духовному в самостоятельной реальности и наделяя духовностью материю, «новейший» атеизм обнаруживает свою близость к древнейшему анимизму.

Иллюзорно ли Высшее Существо? Допустим, но принадлежность ему или происхождение от него таких высших способностей, как воление и разум, вполне реальны, более реальны, чем разумность атома или воля гена.

Иллюзорны ли атомы и гены? Нет, реальны. Но принадлежность им или происхождение от них высших человеческих свойств вполне иллюзорны.

Это значит, что, делая выбор в пользу «иллюзии», мы мыслим реалистически, а выбирая в пользу реальности, мыслим иллюзорно. В том и дело, что реализм мышления определяется не физическим существованием его предмета, а логикой самого мышления. Как носитель высшего разума Бог гораздо реальнее, чем атом или ген.

Самая слабая претензия, которую можно предъявить Докинзу, — это философская и теологическая наивность. Он понимает теизм как веру в Бога, прямо управляющего каждой частицей Вселенной и действиями каждого живого существа. Бога он понимает в качестве Сверхобъекта, отвечающего за поведение всех объектов. «Теизм утверждает, что каждый существующий объект появился и существует только благодаря одной–единственной сущности — богу. Он также утверждает, что каждое свойство каждого объекта существует лишь благодаря тому, что бог создал его таким или позволил ему быть таким» (214). Докинза раздражает, что такое теистическое допущение сводит все мироздание к простой причине, отменяющей научные вопросы и объяснения. Почему это так? — потому что так создал Бог. Воспринимая Бога как простейший механизм, состоящий из одного винта, одним поворотом заводящего Вселенную и все в ней, Докинз предпочитает этому «одновинтовому» Богу более сложный механизм эволюции и естественного отбора, который позволяет разобраться в частностях мироустройства. Сначала соорудив себе, пользуясь оплошностями некоторых теологов, модель Бога как «простого» существа, типа амебы или инфузории, Докинз затем успешно развенчивает ее. «Бог, способный постоянно контролировать и исправлять состояние каждой отдельной частицы Вселенной, не может быть простым. Его существование само требует грандиозного объяснения. Что еще хуже (с точки зрения простоты) — другие уголки гигантского сознания бога одновременно заняты делами, чувствами и молитвами каждого отдельного человека, а также всех инопланетян, возможно, населяющих эту и другие сто миллиардов галактик» (215).

Докинзу трудно поверить в такое сверхъестественное могущество — но почему бы ему не обратить внимание на компьютер, стоящий на его столе и способный за одну секунду найти, что думали о любом предмете тысячи людей, многие из которых жили за тысячи лет до нас. И это при том, что Интернет появился всего лет пятнадцать — двадцать назад. Легко допустить, что у Бога за тринадцать — четырнадцать миллиардов лет существования Вселенной (и тем более за вечность до ее возникновения) могли возникнуть более совершенные устройства, чем наш компьютер. Да и не нужно Богу «исправлять состояние каждой отдельной частицы Вселенной», для этого есть умные и точные законы взаимодействия частиц. Только очень плохой лаборант каждую секунду следит за всеми деталями процесса и вручную их исправляет.

Крайне наивно и представление Докинза о том, что научное объяснение должно быть проще объясняемых явлений. А поскольку Бог в религиозном мировоззрении оказывается чрезвычйно сложным, то этим «концептом» ничего нельзя объяснить, он сам нуждается в объяснении. Однако именно опыт науки демонстрирует, что простые явления, вроде падения яблока, требуют очень сложного объяснения: сначала на языке ньютоновских законов всемирного тяготения, а затем — релятивистской теории искривленного времени–пространства. Если отмести «Бога» как чересчур сложное объяснение более простых явлений, тогда придется отмести и науку, поскольку предлагаемые ею объяснения природных явлений, как правило, гораздо более трудны для понимания, чем сами эти явления[297].

Аргументы «старо–нового» атеизма, представленные Докинзом, несостоятельны по трем причинам. Во–первых, этот атеизм пытается доказать то, что уже содержится в его посылке: если Бог существует, то, наряду с прочими объектами природы, он обладает бытием материальным и объективным, а поскольку обнаружить такой Сверхобъект не удается, значит, его не существует. Этот атеизм, выступающий от имени науки, выводит за ее пределы все, что относится к жизни субъекта, а потому такие чувства и свойства личности, как любовь и надежда, мужество и страх, щедрость и ревность, оказываются лишенными какого бы то ни было основания в бытии и, наряду с Богом, приравниваются к иллюзии. Об этом далее идет речь в разделе «Теология личности» (в главе «Персоналистический аргумент бытия Бога»).

Во–вторых, новый атеизм обнаруживает свою несостоятельность и по отношению к самой науке, которую берется защищать против «религиозных иллюзий». Поскольку всему «идеальному и субъективному» всетаки нельзя отказать в существовании, атеизм настаивает на их происхождении от материи, а тем самым прямо или косвенно наделяет атомы, гены или другие элементарные частицы материи такими свойствами личности и свободной воли, как «эгоизм» или «альтруизм», т. е. впадает в анимизм и мифологизм, что противоречит критериям научной строгости, провозглашенным самим атеизмом.

В–третьих, новый атеизм, как ни парадоксально, глубоко архаичен, поскольку проходит мимо главных тенденций современной науки, которые все более выводят нас за границы «естественного» и «материального», установленные позитивистской наукой XIX в., и перешагивают в область «трансцендентного», прежде считавшуюся исключительным достоянием «запредельного» опыта. Теперь становится все менее ясным, где кончается научное открытие и начинается религиозное откровение. Даже миролюбивый постулат, указывающий на то, что наука и религия не противоречат друг другу и их сферы подлежат разграничению, — даже этот доброкачественный компромисс представляется ныне уже ограниченным и близоруким. Преграда между наукой и религией рушится по мере того, как наука, прорывая границы очевидного, вступает в «области заочны» и предоставляет все больше аргументов в пользу того, что религия может быть причастна истине не вопреки и не независимо от науки, а в союзе с ней, в новом, растущем симбиозе знания–веры.