20 Февраля. На Неве лед вырубают (снежная). Ледники набивают, значит, скоро весна. А Петербург весь в снегу, и морозы на редкость прочные стоят. Но свет не тот, у нас на севере не в тепле дело, а в этом особенном свете. Предчувствие весны — единственного великого праздника — начинается необыкновенным этим светом, небо словно раскрытое море стало, лед преобразился в прозрачные облака.

У меня предчувствие весны вызывает часто далекое воспоминание, когда, бывало, мы учимся в городе и все дожидаемся, когда нас отпустят на каникулы. Приезжаем домой в деревню — рай, а не сад! все цветет, поет, ликует. «Ну как, хорошо? рад ли?» — спрашивают домашние. Как же не радоваться! Еще бы не радость! Никто не думает, не может вообразить себе, что вот уже готово сорваться у мальчика слово: «нет, не рад!» И теперь даже жутко становится подумать: что если бы сорвались слова и открылась бы тайна вся, сколько бы тут насмешек и сколько мучений было и отравы, той ужасной отравы, которая и есть источник всякого греха: страх людей, недоверие, уединение и одиночество… А тайна была в том, что однажды, еще той весной, когда в городе ледники набивают и продают моченые яблоки, в окне дома, где живет мой товарищ-первоклассник, я увидел сестру его: снежная, с голубыми глазами, смотрела на меня просто, без улыбки и грустно, как смотрит снег весной с голубыми тенями.

Возле дома моего друга был забор, весь утыканный гвоздями, и на этих гвоздях были теперь маленькие снежные куколки. Каждый день украдкой я потом проходил, нарочно делая большой круг, мимо дома моего друга и видел, как одна за одной таяли снежные куколки в весенних лучах. Иногда, очень редко, и она показывалась в окне, куколки таяли, а она показывалась, и весь снег сбежал, подсыхать стало, на улицах в подножки играли, на заветном заборе одни только гвозди торчали, а она одна, моя единственная, снежная, не таяла и показывалась мне время от времени. И больше ничего! Я не сказал ей ни слова, ни разу даже не видел иначе как через цепь заборных гвоздей. Но что из этого! В душе моей была Херувимская, ей одной пела душа божественную песнь, и брату ее в тех же тайнах души моей я отдавал царские почести… И вот вся моя тайна этой весны: больше ничего: снежная <зачеркнуто: куколка>.

Как я ждал весны, как я ждал этого свидания с родным садом. И дождался невиданного, неслыханного: только в разлуке с отчим домом понял я, увидел все великолепие цветущего сада. Мне казалось тогда, что деревьев нет в саду, а [есть] зеленый особенный дом какой-то, я, кажется, никогда и не найду земных слов, чтобы выразить это особенное райское великолепие. Но вот спрашивают меня: рад ты? А я чуть-чуть не сказал, что не рад, и чуть-чуть не совершил ужасное: чуть-чуть не выдал тайну снежной куколки. В этом райском саду я, как первый человек, был теперь одинок и печален. И Бог сжалился надо мной, оставил неразделенной эту мою тайну до конца. И сейчас даже мне страшно подумать, что чуть-чуть не сказал тогда: не радуюсь этой роскошной весне.

Иней… Белые куколки на заборе. За одной веткой другая и третья, и в глубине ель. И чуть поводит береза. Идут мальчики, стучат по забору… сыплется. Одно мгновение — рассыплется. Для чего существует иней… мга. Красная мерзлая рябина в инее. Грезы. Воробьи и белый пух. В белой глубине красная труба. Метла дворника. Все кончилось: белые бесформенные кучи на снегу. Куколки белые с забора рассыпались.

Так оно и осталось. Когда небесный особенный свет начинается над землей, еще сплошь покрытой снегом, начинается в душе моей Херувимская далеким неведомым краям, я как будто отрываюсь от [земли] и куда-то лечу: чудесное путешествие над снежной землей навстречу зеленому лесу, и, кажется, тысячи лет еще пройдут, пока закукует кукушка и соловей запоет, и что там, в зеленом лесу, будет чудесный конец [путешествия]. И Бог знает чего только я не переживал в этом путешествии навстречу весне. А когда совершится все, оденется лес и поля, и дачники все двинутся из города, и начнется настоящая, обыкновенная, общая весна, то ничего моего не останется для меня: все как будто давно, давно прошло, и Бог знает сколько пережито. Так бывает с интимными праздниками почти у всех, почти всегда. Собираются, собираются, священнодействуют, а когда наступил сам праздник… Боже, какая скука: ветчина, творог, красные яйца… Я не верю, и никто не верит в эти праздники.

А ведь должны же быть праздники! И есть они, как тайна, у каждого, как проходящие облака, незримый свет…

Когда я, бывало, весной уезжал на Север и, постоянно двигаясь вперед, всегда был вестником весны и достигал таких краев, где только чуть зеленеющие мхи и оторванные громадные плавающие льдины своим движением говорили, что где-то началась весна, — как страстно хотелось мне хоть на минутку коснуться этого южного праздника природы, [коснуться] земли, покрытой цветами. И вот теперь я разрешаю себе этот праздник: я еду на юг зимой за началом весны, увижу южное море, лес, обвитый лианами. И вместе с летящими птицами буду лететь [вместе] с весной на Север: будет долгая чудесная весна. Со мной неотлучно будет мое снежное детское божество, моя снежная дама, единственная, не растаявшая…

На Невском под дождем, окруженные экипажами и толпой, глазеющей на мокрые флаги и электрические лампочки, мы где-то очень долго стояли, и наконец страх начал овладевать: опоздаем к скорому поезду, не вырвемся! Там, на юге, куда я еду, сегодня читал в газетах, миндаль цветет, а вот тут какое-то сплошное торжество инфлюэнции. И вот уже чихнул, и мысли несвязные, коротенькие мелькают: «Какой миндаль цветет, сладкий или горький, сладкий или горький? Сколько лампочек на доме? Насчитал пятьсот. А мне одна лампочка в месяц обходится три рубля. Сколько же стоят все эти лампочки?» Чтобы скоротать время, я начал уже лампочки [умножать] на число домов Невского, и все по три рубля, но вдруг поднялась палочка околоточного, и все извозчики двинулись.

Утром какое блаженство проснуться в поезде, мчащемся на юг по земле, в которую вглядываешься каждую весну с неослабевающим вниманием. И каждый раз задумываешься об этой тяге к земле. И странно! Вот уж сколько раз в [моей жизни] является мне на помощь член землеустроительной комиссии и начинает объяснять положение вещей. В этот раз мой спутник нотариус.

Как только я сказал ему, что живу зимой в Петербурге, он сейчас же начал:

— А, господин Петербуржец.

— Да я вовсе не петербуржец.

— Ну, как так не петербуржец — петербуржец. Чем вы занимаетесь?

— Пишу.

— Пишете, но что же…

В нашем купе ехал еще батюшка из И. И он попал в петербуржцы, и тоже попал в петербуржцы морской офицер. «Что вы делаете, что вы делаете, г-н Петербуржец!?» [Г-н] нотариус, что вы с землей-то делаете?

И начал нам рассказывать о хуторе… Обстановка рассказа. Земля…

21 Февраля. В путешествии самое главное — нужно как-нибудь заблудиться, чтобы исчез обычный расчет во времени и в месте. Помню, однажды летом на черноземе я так случайно заблудился: шел к приятелю, указали мне на лозинки, пошел туда, и вдруг поле вспаханное, не хотелось обходить, пошел прямо паром, очень устал. А когда добрался до лозинок, ничего там не нашел: просто были лозинки. Пошел в другую сторону, и опять напрасно: хутор был не тот. И все больше паром, черноземным паром приходилось блудить. Вдруг усталость от жары охватила меня страшная, и какая-то смертельная острая тоска схватила за сердце, и земля, родная черноземная земля, стала мне казаться просто каким-то чудным, посторонним всему моему существу минералом… Ох, сколько бы тут нужно еще рассказывать об этой смертельной тоске в полдень на черноземе… Знаю только <зачеркнуто: что смерть не страшит>. И вдруг откуда-то радость, острая неудержимая радость: ноги идут по чужой минеральной земле, а в душе родная, настоящая, бесконечно большая земля, необъятные пространства и удивительные люди, и уверенность, от этого уверенность и радость бесконечная, что я захочу и буду по всей этой необъятной земле бродить свободно и заходить к этим удивительным людям. С той радостью я шел совсем как-то в ином измерении. Иное измерение! но почему же радость моя продолжалась, та самая радость, когда я попал наконец в довольно серую семью своего приятеля? Попади я до этого, была бы скука, а тут радость, и знаю, радость я другим дал, и умей я тогда писать, то мне за простую передачу этого настроения дали бы даже деньги. Отчего же это? Вот я и думаю, оттого, что заблудился, потерял на минуту все привычное, насильно заданное, чужое, и осталось свое собственное, подлинное. И в путешествии, я думаю, весь интерес состоит в том, чтобы заблудиться, и тогда что-то открывается, и новая земля и новые люди будут действительно новыми. Но как это сделать, я не знаю, тут одно упование…

Я не посмел бы осудить город и сказать, что вот город плох, а деревня хороша, этого нет у меня. Но я в городе не могу заблудиться. Я не успеваю как-то овладеть одной атмосферой, как вступаю в другую, одно перебивает другое, и получается мелькание. Раздать бы город, чтобы все эти чудесные дома, и памятники, и дворцы, и люди были в своей атмосфере, чтобы одно совершенно кончалось, а потом начиналось другое. Но боюсь, что одного большого города хватило бы слишком на многие земли. Но я не могу овладеть городской атмосферой и завидую пролетающим над городом перелетным птицам: кажется, они на лету все понимают.

Снял с пальца обручальное кольцо… Зачем оно в путешествии, где я должен быть совершенно свободен и готов делать самые бесстрашные опыты. Мне не стыдно, жена моя знает… она совершенно свободна делать такие же опыты. Да нас и не это соединяет, мы все это пережили. А все-таки как-то стыдно… Одно извинение, что бессознательно: посмотрел на нее, поговорил немного и незаметно снял и положил в кошелек. Ее зовут Ванда, она архитектор и страстный охотник. Мы познакомились с ней в Севастопольском поезде еще у Николаевского вокзала. Две подруги ее, некрасивые барышни, провожали и слушали подобострастно. Она явно позировала, то и дело слышалось: когда я строила дом на Морской, когда я строила дачу в Финляндии. Но очень уж она была интересна, эти тонкие змеящиеся губы, изогнутые брови черные — серые глаза — все было ей простительно. Я снял свое обручальное кольцо совершенно бессознательно, больше: если бы я заметил, как снимаю, то ни за что бы не стал снимать.

Мимо окна проносили золоченую клетку с двумя кошками. Это были генеральские кошки, я их хорошо знал: Лялька и Милька. Они тоже ехали в Крым. Их целую зиму лечил мой приятель, ветеринарный врач. Кошки страдали инфлюэнцией.

1 Марта. Симеиз. 22-го вечером из Петербурга. — 24 утр. воскрес. Симферополь. — 25-го Алушта — Ялта — Байдары. — 26-го Байдарская долина. — 27-го Узунджа. — 27-го вечер Симеиз. — 28-го Симеиз.

— Одно из красивейших мест! — сказали Анатол. Тим. и Б., лежа на пляже. Описание их сада (глицинии и проч.)… — Италия или юг Франции — что же может сравниться! — И задумались, и вдруг один говорит: — А представь себе, что это болото, а не море… — Смотрели долго, глупо смотрели: море ведь очень глупо, если смотреть нарочно — но на лодке нельзя, рыбу нельзя, и наконец воспоминания, и вдруг: а представь себе, что это болото! мочежинками — и в Турцию.

Вызывают друг друга пищиками от рябчика.

Калифорнийский перепел.

Миндаль цветет с января: а вот уже март, а он цветет, все цветет.

В Ялту с заведующим и доверенным табачной фирмы Бостонжогло: новенькие… Табачное производство: синдикат скупщиков.

На перевале Чатыр-Даг: один поворот — и кипарисы, кучки кипарисов-монахов, там два, там три, приближаются, встречают.

(Крымские контрасты).

Можжевельники и камни — вот основная природа, а потом природа в горшках. Скала Кошка, и там в сезон всегда демон поет.

Нет весны! Дождь не мокрый, снег не холодный. 1-го Марта. Метель в горах, солнце в долине, море волнуется. Через час горы сияют, море спокойно, тепло. Пришли к Лебеди — стало холодно, вышли — тепло. Дождь не мокрый, снег не холодный, нет весны. Страна, где два времени года: теплое и холодное. Среди зимы в декабре и январе расцветают подснежники. Кажется, тут нет правил: почки на дубе не торопятся, знают… просто… что им? — тут нет поста, нет правил: выглянет солнце зимой, и зимой расцветают цветы, когда пишут в газетах: «зацвело», что это значит? И осени нет.

На автомобиле ночью по берегу Черного моря. Большие звезды и разговор техников и мыс Одиссея, к которому корабли приставали. И разговор о Юрской формации и о том, как швыряют с высоты: бук, граб, дуб, орех… И вдруг среди этого воспоминание… Плыл дельфин, и все так просто было, и вдруг погрузился в морскую глубину, на поверхности разговоры, а там полуночное солнце и тревога белых ночей.

Как я увидел Байдарские ворота.

Море. Комната с окном на море и радость обладания (спокойного) — синее, зеленое, серебрится остров на синем…

Туманно… море как земля, как от земли пар поднимается, ветер прогоняет… прогонит, и [станет] тепло и ясно.

Байдарская долина. Крокусы на полях. Омелы на деревьях. Орехи в долине… срубили орех из-за тени… а что собирают с земли… поле не поле, лес не лес, река не река (каменная река), Черная река из-под скал, плодороднейшие лессы… чашечка кофе… Мустафа — орел. Татарки — цвет[ные] из-за углов, из-за плетней, посмотрели и метнулись, шли и исчезли… группа женщин смотрит… мулла… благородные профили… Турки на дороге… [Готское] кладбище. За железной решеткой женщины. Русский и татарин — их семейный быт.

И над всем — море! Сколько бы его ни бранили, что бы ни врали, оно все — море.

Можжевельники — хозяева. Страна без народности. Природа — проститутка: кто ни придет — всем улыбается синее море: пришли генуэзцы — от Афин до курорта.

То, чему студент изменил: никогда не видеть!

4 Марта. Осман — Пастух.

Стучатся — проводники. Слава Богу, начинается, вот обрадовался — весь город ожидает гостей: в крахмальном воротничке, синей куртке, и, наконец Осман, робкий и скромный старик, бедняк. — Если бы у меня была своя кофейня! — Проводники живут хорошо! — Ну да! — А как же вы живете, плохо? — Ну да, плохо: на ботинки нет. А чтобы открыть кофейню, нужно 100 руб. Вот если бы я как Ахмед, у него своя гостиница, лошади [хорошие], и живет с русской барыней… — Это нехорошо! — Нет, это хорошо: у него своя кофейня, своя гостиница… на деньги барыни, и даже лошадь [хорошая] мальпост. А потом, когда барыня ему денег перестала давать, он бил его кнутом.

— Это плохо, Осман! — Ну да, это плохо! Я прихожу раз к барыне, [принес розмарин], говорю: чего ты хочешь? «Чего я хочу, у тебя нет, Осман!» Я принес [ему] черешен. «Не нужно черешни, чего я хочу, у тебя нет, Осман». — «Чего же ты хочешь?» — спрашиваю его. Она молчит и смеется. Тогда я привел ему молодого татарина Махмета, и он его… — Это нехорошо, Осман! — Нет, это очень хорошо: у Махмета теперь гостиница своя и лошадь мальпост. Нет, это очень хорошо! А потом Махмет совсем стал богатым и бил барыню кнутом. — Кнутом, это плохо! — Ну да, плохо…

Что-то детски-милое, в то же время джентльменски-скромное и почтительное было в старике. Такой мне не помешает, я согласился взять его. А он, обрадованный, вынул свою книжку, где туристы расписываются. Много было всяких рекомендаций, что Осман хороший проводник, скромный, и между ними вдруг теплая надпись: «Милый старик! все благодарим тебя, помним Османа», и подпись сорок двух дам.

— А это я по дороге расскажу, пойдем и расскажу, а то времени нет. Ну да! Барыня тихо ходит, а со мной их шли сорок две барыни. Вот цветок — я прошел мимо, а он мимо цветка не прошел, один остановился цветок срывать, а другой идет, [отстал] и кричит, а третий ушел смотреть, как баранов пасут. Когда я с барышнями иду, у меня труба. Я трублю в трубу, и барыня собирается. Ну да! Летнее время дама туда-сюда ходит: там цветок увидит, землянику, там барашка, там камень. А я затрублю, он и собирается. Зато так тихо и ходят, ну да! А дама молодой, старый мало ходит, самый молодой восемнадцать лет, самый старый двадцать пять. Привык ко мне, и вместе кушать. Как отец родной. Кошелек потерял, я нашел. Прошел немного и опять потерял. Я был ему как отец родной.

Овцы, молодые ягнята медленно передвигаются по Яйле…

Я говорю ему: у нас воды нет, [еды] тоже нет, нельзя идти на Яйлу, заказали моджара с провизией везти на гору.

Купаются все… рядом лежат, а я как увижу, кто идет, трублю. Как он услышит трубу, скачет все из воды и одевается… Нет моджары. Спать ложатся кучками. Я купил барана у пастухов и пришел. Топим большой костер. «Живой, нет, мы кушать не будем». Сварил, покормил.

Дождь не мокрый, снег не [холодный].

Комиссионер. Вначале я не мог отличить грека от турок…

В Ялте я зашел в лавочку купить себе апельсин, молодой человек в феске продавал фрукты. Я подумал, что он грек, и, желая завести с ним политический разговор, говорю, что греки взяли новый город [у турок] — Греки? — повторил торговец. — Да, греки, — ответил я. — Греки? — опять повторил он и посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Я понял, что со мной разговор вел турок, и не знал, как выйти из создавшегося затруднительного положения…

Турок завернул апельсины, а потом взял меня за рукав и подвел к какой-то книге. — Вот это книга? — Да, это книга. — Мулла говорит, что в ней написано: [пусть] греки возьмут Адрианополь и Константинополь возьмут, только через двадцать [суток] турки опять отнимут Константинополь. Но они будут стрелять не пушками. И не ружьями. А чем вы думаете? — Бомбами с аэроплана? — И не бомбами. Мулла говорит, они будут резать ножами. — Отмерив ладонью от кисти до плеча, он сказал: — Вот такими большими. — И посмотрел на меня глазами широко раскрытыми, большими, и в глубине их были темные маленькие черные точки. — Вот такими, булатными! — повторил турок, провожая меня из лавочки. С этого времени я решил узнавать: опасно. И, проходя мимо кофейни, зашел туда, кофейня полна была, облака дыму висели. Единственный столик незанятый был посредине, и я сел… Одновременно со мной сел какой-то кавказец, я спросил и удивился: в Феодосии (заходите).

Рассказ о том, как велика Москва…

Схема рассказа: как отличить турок от греков — необходимость явилась, когда я турку, покупая винные ягоды, сказал о победе греков… вон какие ножи! А потом в кофейной я обращаюсь с этим же вопросом к комиссионеру… и потом как я купил «Дюбек».

Черты всеобщего демократизма — до проводников.

Приезжие легко одеты, местные в шубах. Горячие полдни — миндаль — рояль черный — куры — лебеди — дворец Воронцова. 7–го четв. — из Ялты на Ай-Петри. 8-го в Кокозы. Зубцы и Трубы, разбросанные дрова, выкинутая зола и проч. Надпись: расстреляны…

Куда ты, туда я бросился.

Чахоточный учитель — отпуск на две недели лечиться в Крым, едет в Бахчисарай. Зимой Новый год встречает одинокий человек. На луне.

Великое и мелкое. Моя молитва. Пасха — Рассвет.

Солнце просто как удивление. 6° тепла — весенний [ветерок].

Альпинизм мало развит.

Pinus как рождественская елка.

Если бы не уставать! Объездил бы я весь свет, обошел бы все земли пешком, все моря, реки, растения, людей всех бы видел, знал бы и чувствовал весь земной шар как свою планету. Но каждый год осенью я думаю, что устал, что пора бросить. А наступает весна, и опять то же самое. Стоит только подняться.

Письмо, конверт с ее почерком — упоение, [письмо], а нет ничего и никогда не будет, нет надежды, нет ничего. И все-таки весенние сны…

Весна! Море синее и на нем острова разные, холодные и теплые, на одном маслины стоят, и море синее… на другом холодная сосна с тупым плоским верхом подпирает синие тучи, тис, камень, и чайка сидит на нем и наклоняется, ожидая холодной волны… и один остров знойный, и [стоит] кипарис древний, и цветы вокруг синие как море, миндаль цветет. Синяя долина. Идешь и собираешь по ней цветные камешки… Ветры разные, дунуло холодом, обдало теплом — каждую минуту меняется. Где же весна? Нет ее, нет тоски — делай весну! И поднялась голубая птица с зеленого острова и полетела на север, и невиданную все встречали с великою радостью — голубая птица летела. Кто терпел и страдал, тому и радость…

Где весна начинается?

На юге у синего моря понял я, как и отчего весна начинается — было так непохоже на все: остров серебряный, темные кипарисы и сосны на снежных горах подпирали тучи [синие]. Кипарис не знал, что делать с собой, и птица [голубая] пролетала [на север], а на море — серебряный остров… и что там где-то остров есть особенный, откуда все начинаются долины, и деревья «четыре брата», и голубая птица; и когда пришло время: ну, теперь пора! и полетела на север голубая птица, и кому надо, чей час был, радовались этому, и весна началась…

Здесь на юге все сразу: прошел теплый дождь, всю ночь с моря гуси летели невидимые — белые таинственные птицы… Утром <нрзб.> и весна…

Куры и зерно кукурузное. Кокозы: сады. Язык татарский, как и у киргизов, подчиняет все, почему это?

Лунный путь: из Петербурга… в гражданском чине или в военном? Видел, человек в красной феске копает сад. Он тоже из Петербурга… околоточный, живет с татаркой… Лунные горы повернули к луне [свои огромные] слоновые хоботы… крепость, замок над долиной… моджар крытое не украдет… лежит на кушетке человек и курит, а другие пьют кофе и разговаривают: на дороге белые кулиджи, и тополя до звезд, и кучи звезд (Стожары), и Венера с кулак.

Благословенная долина… Облака-горы, недоконченные творения, каждый может лепить [свои] образы животных. Настроение лунных гор то особенное: просыпается древнее, Египет, и былое, и звезды… Замкнулись сзади горы, и степь открылась, везде моджары, и переход к Бахчисараю, [едет] женщина на извозчике с [моджаром].

Хаос.

Мать в свет дочку выводит. Полная румяная дама с черными усиками и муж [чиновник] прокурорский. Лиля с модной болезнью и желанием жить вовсю в Ялте. Дама старая, с темными кругами вокруг глаз, и глаза играют, и, все понимая, смотрит на молодое поколение — сводница, и самой достается, учительница молодых.

Можжевельники мягкохвойные и можжевельники жесткохвойные.

Скала [сухая], а за ней гордые скалы равные встречаются с равными волнами, и только брызги [летят]. Дуняша — девушка, вечно отдается смиренно волнам и наверху вечно сухая скала. Солнце ее греет, и потоком сухим ссыпаются как ручьи шифера — сухой треск. Сухая скала.

Гул хаоса подземный… игра… в белой пене, как в сливках… довольная… тип доктора, который жениться хочет. Мужчин мало, все бросаются на нового, а он: жениться хочу, и физиологически объясняется так, что все от него разбегаются.

Хаос: камни, можжевельники, колючки… и там стучит молоток и бурки: фески, [гремят] бурки! Каменщик — грек, чернорабочий — турок…

Цветет айва японская, распускается камелия — восковая, безжизненная, словно накрашенная. А бамбук плохо перезимовал… Позеленела ива вавилонская… Розы пошли. Вечнозеленый [кипарис] освежился новой зеленью. Можжевельник — кора ободранная. Земляничное дерево. Бабочка-лимонница и [красный жук]… В горах красные мускулы тиса. Карагач одноплечный и двуплечный. [Маленькая] Соня: — Ты на лимане был? — Нет. — А я была… На Кошке был? А я была. — Маслиновые рощи, оливковые рощи… Тысячелетние маслины срублены, и камни бур[ками] взрывают турки: строится дача — новая мечта… Стремление к мечте так велико, что даже артистка одна назвала свою дачу «Мечтой», и в «Мечте» комнаты сдаются со столом даже и для приходящих. А над новой «Мечтой» воздвигается «Грёза» и еще выше «Эльвира», названная хозяином-полковником в честь своей возлюбленной «Эльвирой». Вилла [«Эльвира»] всем хороша, но всем стенки поставила: закрыли «Мечту» лепные украшения с факелом… дым от [огня]: факел горящий… Балконы, [кресла] и в креслах тела, потом тела перейдут на пляж: и постепенно чернеют.

Дороги: осыпанные деревья — кипарисы в пыли, туи в пыли, дождем омоет, и опять пыль. Цветение кипарисов — [летит пыльца] и пыль. Голубые бусы на лошади. Ишак.

Ялта. Кофейня… Комиссионер. Кофейня полна турками и греками. — Я — армянин… — В Феодосии холодно, а здесь тепло. — Ничего, что тепло, — сказал «интеллигентный человек», — зато здесь погода ненормальная… Вино здесь хорошо. — Комиссионер толкнул меня ногой. — 40 коп. ведро — мускат, сейчас есть партия 2 руб. ведро (мусульманское вино). Лафа! Есть партия табаку: 40 пудов, что если вашим знакомым? Розмарин яблоко, не желаете ли? Повез розмарин в Москву. Думал, москвичей миллион, смотрю, извозчик №34000. И везде на улице костры, и у костров извозчики греются. У меня лицо все чёрное в угле — топил вагон с розмарином. Хотел помыться… спросил у городового самый лучший ресторан. Самый лучший ресторан — помыться — прогнали, и в другом прогнали. Пошел, взял яблок розмарин и дал швейцару — пропустил, дал лакею — пропустил, обед подали: борщ так себе, без капусты! опять дал яблоко, и с тех пор постоянно в ресторане принимают как своего… Не угодно ли партию табаку…

Пошли искать табак… [Пришли] в деревню… [Идем] на Мордвинове. Заблудились. Умирающий проводник: я его лечу. Зашел. На дворе: дети, жена, собаки, куры. На траве положил… Грязевые ванны не помогли, электричество не помогло. Я сделал ванны из коровьего помета — не помогло, сделал из свиной требухи — не помогла! — Табак не контрабандный? Нет. Идите… Заблудитесь… переходите… к фонтану, за мечетью, но там собаки сердитые… Убит? лежа подумал, что убит. Селям-алейкум. Девушка у фонтана змееглазая с кувшинами… дорога широкая открылась, пошли и очутились на краю дома, это и дорога, и крыша, а на соседней крыше смотрит старик на идущую девушку. — Табак ищем не контрабандный. — Из Петербурга? Знаешь ты Османа? — Как же знаю, знаю! — ответил я. Обрадовался: на чашечку кофе. Изба, увешанная платками, девушка положила сахар, кофе; ногти, крашеные волосы… смесь русского с татарским. Когда мы уселись, старик опять: — [Скажи], ну так ты знаешь Османа! — Как же, как же — он продается в розовых пачках. — Осман? — удивился старик. — Да, табак, фирма Осман. — Э! Не табак, а человека Османа в [Петербурге] нельзя не знать, он в черкеске ходит…

Катакомбы, хохлацкие песни, хохлушки — гарем, перекладывают листики [табака]… «Дюбек». За 200 руб. не продам. Принес самый лучший. Деньги. Чем же я могу… ничем: а только найди Османа и поклонись от меня Осману. Вышли: женщина машет рукой: на чашечку! Шепчет: ну, поклонись Осману.

Психология движения: на автомобиле через горы — от гостиницы… вид наверх… дешево… Есть какая-то неправда в движении, хочется — цель — двигаться, но препятствия… весь смысл — спешить. Чудесно путешествие, но есть в нем мука, сердце движения — в муке: двинулся — нужно двигаться, всякое замедление раздражает — и вот свободный автомобиль: тут одно движение…

Быки в канаве трясутся, глазами не смотрят… и страх, ужасный страх, а их за рога держат, и моджары… Тройка лошадей, три [делают] один круг, а глаза мигают, кровавые белки, храпят, глядят смело, бесстрашно, готовы в бой… Овцы так и остались лежать, а коалы поднялись… Какая-то незнакомая деревня… и камни гор… покрыты полями снега… радость, что бодро, быстро… смело необычайно… Я слишком глазами утомился и вот не смотрю, а слушаю помощника шофера; роман: она была слепая и зарабатывала ему шитьем, а он учился в консерватории и стал знаменитым музыкантом и забыл слепую девушку. Однажды он ехал на моторе, взорвалось и глаза ему опалило, он стал слепнуть и нашел девушку, и стали они примерными мужем и женой… Снег на Четыр-Даге, выше и выше… снег, снег… наверх выше — снег глубже, и вот один поворот — и дохнуло теплом и показалось голубое облако, поворот за поворотом, облако растет, теплое дыхание оттуда; на горах внизу — темные [кучки], я узнаю их — кипарисы! В виллах [много кипарисов], они выходят из домов — монахи, собираются кучками, становятся возле дороги рядами… Виноградник, пыль на дороге и синее море, и вас первые встречают кипарисы у дороги и чуть-чуть колышатся… Кофе, вино [хлеб] и брынза… Пока перекладывают почту — чашечку кофе: старик с голубыми глазами у печки — море просвечивает… Кипарисы вверх, сюда вышли кипарисы, и море.

От Алушты до Ялты. Табачные люди из Москвы. Перевал… Табачные плантации. Гурзуф… поломка… Молодожены и табачные купцы… Ялта — зяблик поет, а у нас — когда еще запоет?

Из Ялты в Байдарскую долину. Автомобиль ночью: горы, ночь, море, звезды, на поверхности разговор: Юрская формация и шифера, оползни… Спускаюсь в глубину моря — ухожу в себя… Море Черное — пустое море, сероводород, и оттого оно синее… Ночевка в больнице и на моджарах по Байдарской долине.

Заходят в кофейню и спрашивают: нет ли по пути моджара?

Выгода владельцев вся в том, что они сидят: цены на землю растут и все остальное… с дачи подсобным промыслом.

Тип В.: сердится… я сейчас пойду… а я буду продолжать… увлекается и опять: а я буду продолжать — и потом уже не знаешь, как уйти, и лошадь даст, и кормит.

В конце марта в гостинице нет комнат, дачи холодные — ютятся в уголках. Крик ребенка: прислуга — система перекричать, и так звон в ушах. Кофе пьют — привычка, как мы табак. Бублики.

Итак: 20–21 — Феодосия, 22–23 — Отузы, 24–25 — Судак, в ночь на 26 в Алупку. 26 — в Ялту. 27 — Ялта. 28 — Алушта, 29 — Симф., 30, 31.

— Если бы летом приехали. — А разве теперь зима?

И потом, зависит от турок: спустят турки лодку или нет.

Карадаг: желтые жуки и черные… холм: гора смотрит на солнце и проч. Асан. Путешествие. Могила и спина.

Шурф — легенды Крыма.

6 Марта. День яркий, знойный. Утро. Море белое. 4-го приехал в Ялту, 5-го в Ялте: Учан-Су… 6-го Никитский сад. 7-го Бахчисарай через Ай-Петри.

Ненормальная погода! — сказал интеллигентный человек.

Утро яркое, море белое, миндаль пахнет, пчела гудит. Прибой зашумел… прибой рассыпался… пчела гудит возле миндаля, незнакомое дерево. Проснулся, и море…

Человек удил бычки.

Фиалки в Массандре: ящерицы с змеиными спинками, чужие, незнакомые деревья. Глицинии. Вечером спустился к стене, за стеной кипарисы и луна через них и в кипарисах ключик от потайной дачи, на море прибой, из-под моря искорки… золотое лунное море.

Впадина Учан-Су: говор потока спокойный и настойчивый и всплеск волны-борьбы и… спокойное море.

Бахчисарай 9 Марта после перевала пешком через Ай-Петри. Думал, дождь, а это фонтан на дворе…. Зубцы Ай-Петри.

Византийская часовня и устрицы.

Март… Жара… Мороженое… Небо синее и облака… будто сжали в кулак и выпустили спрессованные… Вид на долину — тополя… сады… Кизил цветет… Запах земли… луж запах — родины, и невыразимое: суть. Из марта в апрель.

Лунной ночью на моджаре по долине: горы-животные… львы, слоны на луну смотрят. Крепость… Пещеры… Степь… Горы и… — А, из Петербурга! А, видел… в феске — он околоточный — он тоже из Петербурга… Из Петербурга — в гражданском или военном чине?

Бахчисарай… дома… Женщина в белом на извозчике… Мечеть — он воздел руки, и женщина… за ним и тоже руки…

С греком на Ай-Петри… Лес и дачи — у моря. Ялта — легкомысленный город. Грек из Трапезунда…

В Кокозах дворец князя Юсупова.

Жена Вас. Ив. кукурузой кур кормит — у нас кукурузой не кормят — и я тоже не… Да как вам сказать.

Мой товарищ говорит мне: Господи!

Встреча с муллой… Кофейня: кушать хочу… в лунном свете моджары.

9 Марта. 1-й день в Бахчисарае.

Сфинксы… Каменная пустыня под городом… Собак много! бешеные? Садится солнце… Спешу к закату и к караимам в синагогу, но тропы нет. Собаки еще, и женщина тащила по камням куст колючего растения, и с ней дети: здравствуй! я подошел — все разбежались с криком… За лощиной на утесе показался человек — путник в чалме… Сфинкс повернулся к солнцу. Путник… метался: солнце садилось, и он не успеет: ему не виден минарет — наконец он подошел и… и когда солнце коснулось земли, поднял правую руку и замер… А в это время на всех минаретах муэдзины кричали: аллах, аллах! и стая галок поднялась, и ударили в православной церкви Великое! Солнце село — путник сидел на земле… Я спускался, всходила луна из-за сфинксов и… я стал наблюдать, медленно двигаясь, и первый раз я увидел, что двигалась земля — луна неподвижна, а земля двигалась, один за другим отроги перерезали луну, земля уходила влево и книзу, а луна была неподвижная, мертвая и мертво светила — заблестели полу[месяцы] минаретов. Я спустился вниз. Еще виднелась заря, и на ней я видел много летучих мышей, на улице… летучие мыши.

Котов много… извивая хвосты, шли они по черепичным крышам, но из черепичных крыш какие-то высокие стены, а над стеной лепятся еще крыши-балкончики и мавританские окна… Кот пробирается выше и выше… и где-то в высоте стоит минарет.

Центральная гостиница — фонарь… единственный. И кто-то остановился и сказал: — Какой чудесный фонарь! — Единственный…

Гулял в саду ханского дворца. Соня Кефели — зубной врач. Религия караимов и зубной врач — «Женский вестник». А вывески и главная улица… описать вывеску: зубной врач.

У Гаспринского… европейцы… муллы — враги просвещения… <нрзб.> мед… (Гаспринского). Царь есть тень Бога… Туберкулез от курорта.

Стена за стеной, лунное небо и на нем видны верхушки тополей и минаретов ханского дворца. На балконе вечером: лай собак — как в ауле, и стало ясно, что я в ауле…

По узкой улице автомобиль — пыль, мелькнули на лавочке ноги (торговец фруктами вымывался — воду разлил)… хозяин кофейной выбежал — не выпьют ли кофе.

В Бахчисарае все время на людях: извозчик, у которого я вчера спросил дорогу в Чуфут-Кале, подает мне руку… Хозяин кофейной встречает радостно… Палку я спрашивал — не было, а теперь я иду по улице, и все спрашивают: ну как, достали вы палку? И, в конце концов, мне дают палку… качающий головой, оттого что с детства у хозяев кофе молол… на улице кушают чебуреки… уют от тентов и балконов — все открыты.

Толстые яркие халаты: одни широкие, как море, штаны, кумач и рубашки.

Подсолнухи посыпались со стены: мальчишки в фесках.

Мулла идет на минарет.

Успенский М.: монах…

Нигде луна так не восходит, как в Бахчисарае: из-за горы со Сфинксом между тополем и минаретом: прутики тополя движутся по луне… Полнеба звезд смотрят чудно, дивятся.

Я открываю сезон: проводники рады.

Число кофеен… проводники — один проводник имеет гостиницу и живет с русской барыней и… золотом растет, другой вот уже сколько лет мечтает кофейню открыть и не может.

11 мартав 12 час. — Севастополь.

Морские офицеры. Чистота. Белое — чистое, большое. Закат — что после заката? море. Закат — выстрел. Аэроплан. Европа! Трамваи. Вещи расставлены… а там шурум-бурум. Солдатская песня на море… На бульваре в уголку: луна-прожектор — ожидает луну офицер с дамой, налево и направо одинокий господин: но луна-прожектор, и звезды-фонари, и недоступное море — в Бахчисарае все доступно, тут море — зеркало… и дух плененный, и обрывается мысль: сапоги почистить, а особенно резиновые подметки. Электричество, а там единственный… фонарь.

7-го в 8 час. утра пошел на Ай-Петри и 12-го вечером в 8 вернулся в Ялту: итого, был в ходу 5 1/2 суток и видел Ай-Петри, Бахчисарай-Херсонес.

1) Яйла в бурю — луна. 2) Восход солнца на Ай-Петри. 3) Переход по Яйле в Кокозы — снежная человеческая тропа, Март-Апрель, Кокозы. 4) Бахчисарай. 5) Осман-пастух. 6) Севастополь — Европа. 5) По морю: повторение пройденного.

Крым и Петербург — внутренняя связь: мечта о юге в Петербурге, жалобы на Петра Великого. Осуществление мечты: покупка участка в Поповке. Природа мечты о воле весной: кочевники… Белокопытовы оседают, не уезжают, а немногие попадают на юг. Я не был на юге… Мне он всегда казался каким-то пиром природы, незаслуженным мной. Но я столько уже времени посвятил Северу, что кажется, заслужил. Ранняя весна — любимое мое время года. У нас весна… бывает в конце марта. На юге…

15 Марта. Симеиз. Колючки. Глициния. Иудино дерево. Тень под цветами магнолии, а листьев нет. У нас цветы на фоне зелени, здесь цветет миндаль, а кругом деревья. Уксусное дерево и терн… Земляничное дерево (красное). Дикие груши цветут, абрикосы. Садовые большие фиалки. Дачи-корабли на море: будто плывешь, встанешь — море и все море, корабль так идет, и большой свет, и все синее… Здесь — синяя птица… Вавилонская ива — зеленые листики. Старые маслины на берегу моря, тысячелетние, видавшие настоящих греков и генуэзцев и скифов-тавров. Молодые кипарисы как дети-послушники в монастыре и, старые, прекрасные, стоят и чуть-чуть колышатся, и кажется мертвые, а близко — каждая веточка колышется, дышит. А наша береза? Ясень, бук, дуб, граб. Сосна итальянская. А вокруг камни и можжевельники — коренные обитатели.

Выбор участка: 1) вода 2) поставка припасов жизни 3) сообщение.

Курорт-сад, а подлинная природа — сосны, можжевельник, камни и недоступные — высоко — сказки сосен на высоте. Яйла — дети: за Яйлой Москва.

Ящерицы… на стенах из-под плюща и лиан. Не лови за хвост — оборвется.

Вернулся с Яйлы — лето: миндаль листья пустил, днем жара, а вечера еще не глубокие, серые и прохладные…

Рак-отшельник…

Цветные камешки — хорошее занятие… Шиферы текут — ручьи из шиферов: солнце село, влага ушла, и посыпались горы ручьями в море.

Поток упорный, вливающийся в море, волна прикатит — отбивает его, а татарин сочиняет стихи: ты не любишь меня, я стану утесом среди моря и буду дожидаться — так и поток… и конец — вдали спокойное море.

В двенадцать часов взошла старушка-луна, оборванная, бледная, над морем.

На Яйле торчком… стоит, все говорят о лесных насаждениях: — Видите, какие прекрасные сосны. — Не вижу!

— А вот, чудесные…

Не вижу и сказать страшно, что не вижу — вижу!

Катер к Симеизу… Дорога — железная дорога — над Кошкой от Фороса. Южный берег — маленький. Психология движения (путешествие) — все новое и новое, автомобиль — это одно чистое движение, чудесное как движение и… как музыка… и в тоже время смешно идти пешком, когда можно поехать.

16 Марта. Шторм на море разыгрывается. А ветер теплый, и на душе, будто в теплую волну вошел, 27 градусов, и где-то глубоко в душе упреки: о, если бы ты был холоден или горяч, но как ты тепел, то…

Подснежники и… и ветер…

Награда ученому: лето…

Цель ученого: засадить лесом, собрать воду. Когда это совершится — спустится вода, а когда это будет, то и в лесу будут дачи и дачи (цель византийской часовни: там был образец, а теперь использование…)

Ай-Петри.

Возможно? — Возможно. — А мне сказали, что невозможно. — И я говорю, невозможно, а когда ты пройдешь, будет возможно.

Мальчик на дороге: ходил за земляникой на Яйлу.

Зимняя Яйла — камни торчком.

Земля — новая земля… звезды близко и луна близко… Ай-Петри — утес над морем… облака… чайки… море без горизонта… туман… долина светляков…

На краю Яйлы: южный берег, пыль, виноградники, табак рассада, кофейня: хаджи в красной феске и другие: черные брюки, синие жилеты, красные рубашки — читают газету — безделье, на почве безделья — бескорыстные услуги.

Вид на долину не поддается описанию, превосходит всякое описание… философские рассуждения. Тополя, дворец Юсупова, минарет. Шум поезда.

Вечер теплый, первый весенний дождь (какой в Крыму дождь), кое-где звезды… Фонарь мраморный.

Кофейные дежурные.

Ручей Массандра: прекрасно это усилие… прекрасно путешествие как усилие геройское выйти из своего мира и увидеть общий мир, как свой собственный.

Аллея роз — листья раскрыты (и бутоны) и стоят как незажженные канделябры.

Шторм при солнечном свете… без дождя вырастают цветы странные.

Весна в Крыму.

17 Марта. Мои хозяева с утра сидят за планом нового дома. Ехали вместе из Ялты, стали подсчитывать, и оказалось, без нового дома никак не обойтись, и тут же решили устроить новый. Это очень просто.

Вот и Белокопытовы… никак не обойтись без третьего дома: сначала построили для себя только, потом стали отдавать комнаты, увлеклись, построили другой дом, и вышло так, что без третьего нельзя… — Не обойдется без третьего! Выйдет гулять, и только о [том, сколько] комнаток… Супруга хочет вогнать побольше комнат, а он — чтобы красиво было, вот и думают. Маленькая Настя тоже дает советы.

Бакланы Крыма.

Доктор — все бросились на мужчину, а он каждой барышне: я жениться хочу бескорыстно… Физиологические основания — страшный доктор.

Арендованный приват-доцент — комнату дешево сдал, все разбились на две партии, и кончилось тем, что он ночью попал в спальню враждующей партии.

На камни. — Царева площадка… камни, можжевельники… Сладкие миндали переродились в горькие.

Поэзия домохозяйства: постройка дома. Бурка! бурка!

Дом строят: муж с женой, а ватерклозет где? Она… а он… и все сбил.

Родителям за Яйлой видится особенный мир: непременно мои дети увидят поля ржаные и всё, а дети, бегая возле моря синего, создают за родителями синюю птицу за Яйлой: там хорошо!

Настроение весны — в хозяйстве пахота, здесь комнаты держат в ожидании гостей-дачников.

Я привез весну в Бахчисарай: случайно упомянул слово «Чуфут-Кале», и вот появляются проводники в синих куртках. Франты в крахмальных воротничках не понимают, что я пешком пришел.

Калифорнийский перепел в клетке, а дело идет:… ставят соседи.

Кипарисы-минареты.

Семья: кот Тифон, бабушка и дети — за хвост: надо бы обидеться, ну да Бог с ними; камешки и между ними красный жук и бабочки; чтение произведений больших писателей; врешь! — я никогда не рву!… из своего окна я вижу розовые бутоны персиков.

Обыск: дама знакома с проводником.

Опрокинутый Петербург. Дачи из татарских деревень, а Симеиз — нарочитое, как Петербург. Буря — море раскачалось. Сиракузы — ненормальность природы и вдруг холодно, светит ярко и мертвая зыбь… и вся природа угасла и магнолия на моем столе закрылась. А то вдруг покажется такой соблазнительный мир цветов, наслаждений. Погода в Крыму как самая капризная женщина.

18 Марта. Прибой — гул осады и вдруг удар и… галька катится, и гул… стих… а остается острие — лезвие ножа, и что-то жуткое в этом, словно все после них было — дорезали…

С Царской площадки… теплое место… в Крыму кипарисы, а вокруг пустыня — дубовые мелочи… земля… капиталу не[куда] приложить — татарские видения: не работают, потому что земли мало и мало потребностей у них. И вообще Крым — это непочатый край.

В Алупке — грязно и камень… татарин старый… и под Ай-Петри, а внизу «тихий уголок» — дачи: рядом кузница, внизу караван-сараи, а в доме становой пристав, и «Мечта» и «Грёзы».

На Царской площадке тишина, природа, а то нет ее: или город, или суровая страна: камни, дубовые мелочи или можжевельник… обработка первоначальная 1 руб. сажень.

Лошадей на дачах не держат — дорого и нечисто, и стойла — места нет. Комнату устроить 500 руб., а берут за нее 300 в год. Капиталу приносит 10 %.

Соня: пойдемте гулять… не могу — босой… он — индийский принц; нельзя «он», а почему же ты назвал «он». Дразнит: а ты… В мешок посадим… Ссора из-за яичницы: не хочу есть, ты меня не любишь, если заставляешь. Братовские. Чай все сами наливают, как в Братове, и я слышу первый, а то сольют, и самовар весь день.

Подала какую-то жареную рыбу к столу. — Это кефаль? — Это навага!

Та самая беломорская навага! кефаль дорога, в Черном море мало рыбы… Керченские сельди, которые во всяком городе можно достать, нельзя достать в Ялте.

Ливни и потоки, валом идущие с гор.

А мальчики, смеясь, стоят и хохочут под волнами.

Купил миндалю — особенный такой же… Яблоки дороги — в Симферополе нипочем: потому что курорт — все дорого. Фрукты — серьезная статья.

Яйла, окруженная высокой стеной. За стеной Яйлы живет голодная Россия. Тепло… Холодно сегодня, а вот стены дачи высокие… за ней бук… вечнозеленый и кипарис… за ней, за этой стеной, нет ветра и жарко так, что куртку снял, а прошел стену, опять стало холодно.

19 Марта. Тихо. Солнце сияет и море — все зыбь на море. Кипарисы недвижимые, блестит лавр. Змеей змеится… и кипарис у моря горизонтальный. Холодно: осень, зима или весна — четкость кипарисов… в осеннем прозрачном свете (после бури на севере — вост. ветер).

Турок с апельсинами и Джоконда… и все-таки не опошлела. Грек — чистильщик обуви. Синее море, а есть еще лучшее: мраморное море, где насквозь видна прозрачная голубая волна.

Полдень в холодный день за стеной такой горячий… и тогда удивительны эти высокие стены с белыми мечами-ребрами, и всюду цветущие деревья миндаля, и нежная зелень вавилонской ивы, и сияющая как лед вечная зелень буков.

Они живут там в теплое время, в холодное, когда останавливается движение, кошмаром кажутся эти незнакомые чуждые деревья.

[20 Марта]. Феодосия.

Гахам. Газзан — молодой и бритый. Старый газзан… непунктированная Тора: красива под стеклами, как аналой. Молодой газзан. Трагикомедия: в жизни бывает постоянно… комедия и трагедия — я не признаю классических форм и назвал «трагикомедия». Нужна беллетристика, и потому я занимаюсь.

Татары не способны к развитию, а караимы способны — но когда разовьются, то станут европейцами? да! в этом и есть трагикомедия.

Спросить караимские легенды.

Этот газзан, который сам понимает, растолкует по-турецки, а который… тот не может, значит, никто не понимает.

Конечно, да, конечно, существует какая-то универсальная религия… <нрзб.> все (Европа).

Погода — сев.-вост. ветер… штормы, опоздало равноденствие, или русские холода сказываются — и русская зима сказывается! В Одессу пришло…

«Караимская жизнь». Москва, Александров переулок, д. 5. Редактор журнала «Караимская жизнь» — Садук Рацкий.

Брокгауз и Ефрон — караимы.

Записки о караимах — Гаркави, в университете спросить профессора…

Феодосия, Караимская ул. д. Крым. Аарон Ильич, [пароход]. Караимск. газзан.

У каждого караима шкафчик для гостей. Боязнь смешать с евреями: целое <нрзб.> гахамов (Портрет в Чуфут-кале), герой Пятикнижия… Татарский язык… без эпоса… Уничтожение или спасение в реформации. Приготовление к Пасхе. Трагикомедия выборного начала, 3 тысячи: неслыханное дело в духовенстве: лукавый поп. Гахам за молодых.

Бакланы, уснувшие на бакене, встречают нас носами и, тяжелые, поднимаются нехотя, один едва, едва летит.

Змейка от фонаря набережной — единственная незаинтересованная на черной воде между кораблями и канатами — особые морские канатные [узлы] и змейки (это когда и в шторм я уезжаю в Феодосию).

Шторм — пароход уходит в черное…

Феодосия — утро, буря, зима, а через полчаса в течение нескольких минут наступает весна. Караимы, хохлы, старый караим у фонтана.

Павел Михайлович Богданов — ветеринарный врач. Фонтан Айвазовского, офицер, орехи, зубы. В настоящее время караимы без вождя… Помпулов — потомственный дворянин и духовный вождь Караимского народа, конечно, веровал по-старому, но, человек умный и внимательный к жизни, хорошо понимал, что старое старым не удержать, и при своей жизни стал назначать в газзаны молодежь.

[22 Марта]. Из Феодосии в Отузы.

Археолог — учитель, швейцарец, в чужой стороне отдался музею и создал его, а ученик — декадент… проходят, как народ Крымского полуострова: окаменелый старик.

Вот офицер-армянин… все дни по горстке орехов: сцена у фонтана Айвазовского, аристократия и демократия.

Никто не знает в Крыму, что будет через час или через два…

— Говорят о постройке нового клуба… начальники! — тихо сказал офицер.

Шашлык… Петров искупался в море, соблазнился и купил себе дачу на камнях, исключительно из-за… и купил.

В Керчи севрюга бывает свежая 20 коп. фунт, а белуга такая попадается, что сел верхом и ногами земли не достанешь.

22–23 Марта. Коктебель, Отузы.

Карадах, навозный жук, оранжевый жук.

Ученый? Да, ученый: набрал в мешок, завязал и на том свете развяжет. Коктебель и Отузы. Индийская партия… Тоги — все тоги надели. Отузы, утро, туман (первый туман) и скворец (признак весны)… а возле дороги мандариновое дерево. Перекопка виноградников. Чубук режут. Цветы на винограднике…

Кофейня — вечно открытая, кофе — табак.

Ирисы. Миндаль — цветами от мух.

Облака в горах: кочующий туман, на небо не смотри…

Карадаг — могила камней.

Отузы. Целомудренные… и Отузы. Что хорошо? Люди хорошие.

Могила и татарин… святой Азис смотрит глазами на Мекку, а ноги и голова…

Мулла что знает? Мулла, мулла и есть!

Птицы и весна — птицы, а не растения.

Самое плохое — весна в Крыму, лето — не жарко, самое хорошее осень и зима, как наша осень.

В Ялте хорошая зима, а в Судаке лето, не такое жаркое…

Шторм и холод, ясный день, а потом туман.

Отузская долина, поиски участка… Говорит татарин о разделе участков.

Кутлак — староста…

Чуть погода захмарилась…

Купил… пять ведер вина.

Шампанское, реймское…

Зимой не поют — табу… сюда, в горы дятлы… татарское кладбище.

Зимой не поют (зяблик). Певчий… дрозд… в феврале…

Кизил — белыйанемон(в феврале белый), крокусы (с января по балочкам); фиалки… миндаль.

Ящерицы — в январе, пчелы на дворе — зимой в декабре… сидят.

Мало воды — птиц мало. Заповедный корабельный лес.

Полезный зверь — волк, из тамана — лес, даже корову держать нельзя.

В Бессарабии на 10 р. больше вина, чем в Крыму, но хуже… Крым как Швейцария.

Сохранение берега. Сатрапы и…

Порт и курорт, это не город или деревня, а просто Судак: борьба за пляж… Алушта — дорого досталось… Для иностранцев, как памятник природы: пусть видят, но не… уничтожать… Бичевник на реках. Коктебель, Феодосия, пляж… Цивилизация повторяется. Атлантида — древние искали лучше, во всяком случае, не хуже искали воду. Турки… не те турки… Вопрос о халифате в связи с войной — не Константинополь, а что? арабы, да они же, известно, магометане…

500 артезианских колодцев исключительно благодаря Головкинскому… под ред. Головкинского — лучший путеводитель по Крыму: статья «артезианские колодцы» и в Новороссийском календаре за 81–82 годы.

Яшма, аметисты, халцедон в Карадаге. От Байдарских ворот до Карадага — 150 верст.

24 Марта. По дороге из поселка в Судак к морю возле Генуэзской крепости услышал я самый мой родимый звук: где-то тут в сумраке наступающего вечера пела лягушка-турлушка, совершенно так же пела, как у нас в пруду в апреле, когда обогреется после первой грозы, когда первые соловьи пробуют запеть в начинающем зеленеть саду. И тут у Черного моря она пела, а весны не было: из тумана едва виднелась гордая Генуэзская крепость. Я вспомнил, что где-то на днях слышал лягушек-квакушек. И скворцы поют, и весна!

Природа крымская вся для использования, даже воздух — целебный, а не просто воздух и воздух, как у нас бывает, — хороший обыкновенный весенний воздух. Свет весной такой, будто вот его тоже отпустили по заказу вовсю: ярко-ослепительно сразу — убавьте, убавьте: ста| ло холодно, прибавьте, прибавьте; нет облаков и жарко) ослепительно ярко, слишком много для весны, и воздух целебный — это не просто воздух, а что-то лекарственно очищенное, как дистиллированная вода.

Весна: перекопка виноградника и обрезка чубука, корявые лозы черные и на них ярко-красные фески и синие пояса. А там и тут без зелени цветет вовсю миндальное дерево.

Борьба винограда с пляжами-дачами: с одним виноградом выдержать не может, обречено на гибель…

Птицы зимуют и не поют зимой, а мало их, потому что мало воды. Птицы зимуют, но зимой не поют, и кажется, что они, как дачники больные, прилетают сюда лечиться, что только больные птицы прилетают в Крым… Зимой птицы больные зимуют.

Мне говорили, что около Судака есть греческая деревня, вся целиком перешедшая в мусульманство, что греки в этой деревне до того отатарились, что только в Пасху еще сохранили старинный обряд дарить красное яйцо…

Отатаривание есть, вероятно, подчинение личности массе. Масса татарская, многие говорят по-татарски, и в массе тонет личность слабеющая. [Правда], в Ялтинском татарине еще можно узнать образ генуэзца и грека-эллина по чертам лица, но вся жизнь его татарская.

Так сады культурные дворянских усадеб, иногда брошенные, зарастают дикими растениями.

В кофейне Судака: Кейфах Хорум Корван-оглы. Кейфах — хозяин, сидит за столом, на нем феска, толстые черные усы, лицо с тонкими чертами… утонченное, а глаза прекрасные; когда он задумается — обращены куда-то в другую сторону мира, куда-то на Запад, где солнце садится и где женщины прекрасные… бескорыстные восточные искрятся его глаза. Но вот кто-то спросил чашечку кофе, и он тупыми черными глазами смотрит на спрашивающего и — странно! — понимает тупыми глазами. И кажется тогда, что есть вторая душа на земле.

Скиф пришел и пьяный…

Образ татарина-созерцателя… лентяя, раздвоенного: «кулак» Мехмет и «жулик» с прекрасными глазами, предлагающий купить участок. Если есть мешок хлеба на неделю, то зачем думать о другом мешке, пока не съест, не станет работать.

I. Весна.

Крокус

клочок поля

омелы

держи-дерево

орех

сели

II. В Узунджи: морозец, как у нас осень в октябре.

III. Шторм-хаос

IV. Черкай

Караим: у караима есть что-то неподвижное и тон… во взгляде как у филина, только тот, когда долго смотрит в лицо, кажется, и ушки филиновые показываются. Филин, филин! неотвязно потом лезет нелепый образ человека-птицы.

На фоне татарской обывательщины как резко выделяется русский человек — сила протеста, молодость.

Отузы в глубине и Генуэзская крепость… Приятно, когда видишь виноградники, но большинство их принадлежит не татарам, и их уже охватили строения, где филоксера — болезнь… дачники: себе винограду хватит.

Погода — мать: был туман в Отузах, с туманом приехал, утром — туман! — но в крепости свет; тут [дачи] русские на склонах — прямо на хаосе довершены, и так величественно-холодно; так просто и красиво в простоте: камень и море; история-мгновение, дома-дачи-цветы, на мгновение вырастающие, бактерии, что уже и стыдно думать о родных, о погоде, весне; кажется, тут вечно…

Тарпейская скала: я думал, что вот упасть — и бросались и разбивались о скалы… и как это красиво, когда большие люди и война, и как страшно: коварная пушка в окопах и веревка на шее. И <нрзб.> наверху, что все это не так понималось: церковь наверху и татарская могила, и вопрос: о смысле готики и магометанства: татарская масса, [личность] поглощающая, а там личность — и что же такое личность: почему европейцы будто бы дали личность, а мусульмане — массу.

Погода… как мать… спускался к даче — цветет миндаль, и вдруг так тепло, так прекрасны эти цветущие деревья и пустынные горы, громоздящиеся одна на другую, и <нрзб.> где-то желтый и труд удивительный: преображение берега людьми для мирных целей. Интеллигентный хозяин: для общественных целей пожертвовал все свои деньги, и шурин д-р Фогт и Егерь.

На четыре-пять месяцев квартира в две комнаты и кухня 200 рублей, комната квартирная 25 руб., комната с верандой 40 руб., не на море 20 руб. и есть в 15 руб. и музыка… [Новые дачи] и особняки в три комнаты 250 руб. Страдания из-за воды: воду бочками.

Погода — только хочешь рассердиться, и вдруг в ту же минуту такая роскошь, так все ожило, что стыдно становится, и винишь самого себя, и покаялся, и все зовут вот сюда, на самое море. Но только сказали это, вдруг тут же и холод, и опять самому совестно за свою слабость, что поддался очарованию минуты. И, в конце концов, уезжая, конечно, видишь, что погода ни в чем не виновата и не думает о нас: она здесь по своим законам, когда улыбнется, когда рассердится мгновенно без всяких причин.

Маслины

Бурки, новая дача: тысячелетняя маслина срубленная, роща маслиновая, и среди нее возвышается дача в мавританском стиле.

Бахчисарайская луна и солнце

Путник вздымает руки [вверх]. Стаи собак голодных. Дети и мать влекут кустарники держи-дерева, испугались… Галки вихрем. Муэдзин на минарете Бахчисарайского дворца. Каменные сфинксы. Горные впадины — вид Бахчисарая, кофейня [сверху], башмаки. Как мне палку дали. Луна и косяк гор и тополя ханского дворца… Лунные женщины. Летучие мыши.

Соединить: Чуфут, газзанов, Соню, Бахчисарай, Феодосию и луну, Севастополь — выстрел, аэроплан, дети и телескоп: Сатурн.

Цепь: Чуфут — газзан — Соня — Солнце — Луна — Джейлау, пещеры-пастух.

О влаге

Бывает, [боишься] весны: когда рано сбежит вода и распустятся деревья (ранняя весна — страшно!), и вдруг жарко, и земля-зола, и птицы пугаются и не поют, все прилетят и ждут… (граммофон и соловей). Так и тут: диво-деревья цветут, сухие виноградники без поливки. Леса вырублены, лавина воды даром, и в результате жизнь камней, русло реки и рядом держи-дерево… пустыня; даром прокатилось. Источники: из-под скал.

Весна севера и юга.

На севере не бывает того старчески-расслабленного состояния природы, когда жара, все цветет, но не живет (от недостатка влаги), там жизни много: всегда или сурово, или по-детски чисто: старик и ребенок.

Весна: березы и морозец ночами, темные ели и сосны как сердитые староверы.

Крым — непочатый край

Треневы. Коктебель. Пахота плугом. Дача Алчевской и Авдотьи. Вид на лиманы с Кошки: город, скалы и можжевельники… Орех и семья Узунджи и Мордвиновы: малоземельные 10%, сторож земли. Непочатый край и переселенцы; Белокопытовы, Кузьмин, Богдановы, леса под Ялтой для санатория…

Воздух Крыма.

Коррэспондэнт, кор-рэс-пон-дэнт!

Весна. В Ялте дом Мордвинова — зяблик поет: на два месяца раньше… К приятелю: миндаль: с января цветет. Ненормальная погода! Зяблики [не] улетают.

Когда у нас в Средней России после дружной весны вдруг все зазеленеет и дождя нет, то вот так же природа в Крыму.

Ключ к вальдшнепу, к гусям…

Как будто палитра, краски разведены для того, чтобы строить весну: из этого материала создается весна, там запах весны, здесь только пробы, муки…

Все, не стесняясь своим цветом, цветет… Когда зимующих птиц застанет холод и гибнет масса птиц: вальдшнепы…

Движение.

Поломанный автомобиль и <нрзб.> шофер. Проклятие… [ехать] на лошадях. Лошади — существа инфернальные: гудок в горах — Невский Сепаратор!

От какой части населения: демократической или аристократической? Крым есть часть России. Первое, что встречается: держи-дерево и пустыня гор. <нрзб.> русского купчика за табаком и свежими улитками.

Сирах — широкий. Просто южный ветер. Нет, не просто: вот какое значение. К движению — автомобиль: звезды над Черным морем, шиферы и оползни: Черное море отравленное. Я погружаюсь на дно моря и слышу сверху высоко над собой… оползни, шиферы, шифер! После я понял их… сказку южного берега…

Медведь.

Земский начальник: иду без оружия, а вдруг медведь? Может быть, медведица в интересном положении… и не одна… как может медведь… Дачи, дворцы, из головы не выходит медведь: полезнейшее животное, леса охраняет.

Сказки.

В старину путешественники умели рассказывать небылицы о посещенных ими странах и тем совершенно испортили репутацию рассказчика в наше время. Стали бояться басен и сказок. Явились путешественники-ученые с вычислениями и фактами скучными, и после начались экскурсии с целью общественной и путешествие [стало] простым уравнением. Сказка, основанная на факте, чудеснее факта. В старину любили рассказывать сказку как действительность, почему бы не рассказать теперь действительность как сказку…

Необходимо это: я помню, в детстве мне привезли из Ялты разноцветные камешки и ракушки и рассказывали, будто там у них [горы] и если захочешь, то можешь подняться выше облаков. Облака… небо, а там за облаками: чудесно! Меня факт не страшит! [верю] в сказку о разноцветных камешках. Ничего не утаю, на все смотрю и сказку вижу. Необходимость сказки — вот что заставило меня ехать на юг, это детская сказка о разноцветных камешках, даю слово ничего не выдумывать и расскажу, как я встречал на юге весну…

Сказка о Жар-птице.

С мечтой о жар-птице я собрался на юг и взял билет в Севастополь, чтобы проехать всю Россию и очутится на юге 24 февраля. Когда я выезжал, был торжественный день и весь Петербург был увешан флагами. Экипажи… там моросил дождь, инфлюэнция. Дальше: движение, Крым с автомобилями и Кошкой — курорты.

Кто жил в Петербурге в доме без лифта и поднимался по три раза на шестой этаж, тому уже не страшны Крымские горы. Не о трудностях и опасностях путешествия, не о Севере хочу я писать в этот раз, а все о том же волшебном колобке: как он опять увел меня в неведомую мне страну, где другое солнце, другие небо и земля, и трава, ее покрывающая, и сказки. Все новое — главное, сказки другие… Бывают сказки весенние и бывают сказки зимние, и, пожалуй, можно сказать еще летние сказки, но уж осенняя сказка — как-то не хочется рассказывать. [Пусть] глубокий старец или бабушка [рассказывают] детям сказку о жар-птице. И дети встречают весну… и вот под звуки сказки слетает с крыши голубь в полдень в капель… В полдень весна начинается… и заря утренняя, и заря вечерняя. А потом зори расходятся одна к вечеру, другая к утру, полдни разгораются, и вот жаркий день, и сказка уходит в тьму ночи. И чем (ярче) горит жар-птица, тем глубже прячется сказка. Лето все в труде… Осень вся уходит в себя — и зимой снова начинаю сказку об Иване-Царевиче и Жар-птице… Что же это значит? Иван-Царевич поймал свою птицу– и нет сказки.

Я не забуду никогда одну зимнюю ночь. Мы ехали из Новгорода в Гатчину и в Тосне долго дожидались поезда. Ночь и станция, на диване спит мой мальчик, и мы возле него дремлем… Утром на рассвете бодрость радостная… глубокие снега. И вот что-то мелькнуло.. Что-то золотое? Вот опять мелькнуло. Это солнце восходит… Мчит золотое, мчит за поездом. — Это жар-птица летит! — сказал я мальчику. — Слава тебе, Господи, сказала старушка, — Спиридон-солнцеворот пришел, теперь уж больше света. — Жар-птица летит, — повторил я мальчику. А он так серьезно смотрел и не улыбнулся. — Она живет в этом лесу? — спросил мальчик. — Да, в лесу. — Мальчик верил этому, и все, улыбаясь, смотрели на него. А жар-птица все летела и летела за лесом, и все светлее и светлее крупная звезда… жар-птица летит… Я смотрел на мальчика… жар-птица летит… — Жар-птица? — спросил я. — Да, жар-птица! — ответил мальчик… и вдруг солнце сразу вышло из леса и уж там… на высоте больше не летит. Лицо ребенка было серьезно… — Слава тебе, Господи, стало светлее. — Жар-птица остановилась! — говорит мальчик. И я видел, что он уже не… и знает, чем больше обман… жар-птица все равно…

С детства я думал, что жар-птица живет где-то на юге…

Охотники.

Цветет магнолия, а вспоминаю о болоте: как цветет болото моховое! Комаров! Доступно только избранным. Комаров!

Земская деятельность есть какая-то общественная поэзия — ялтинская особенно — и у каждого своя, маленькая: у председателя — охота, у санитарного врача — <нрзб.>, у дорожного техника — оползни и шифер.

Какой Крым? Что-то вкусное, сладкое, похожее на крем представлялось мне, когда я старался вообразить себе Крым на Невском. Была масленица и царские дни. Я спешил к севастопольскому поезду с припасенным задолго еще билетом в кармане. Началось одно из моих весенних путешествий в новые, неведомые мне страны. Чудесным до сих пор кажется мне это весеннее соприкосновение моего тайного, никому не интересного мира с миром большим, интересным.

В этот раз я хотел где-то на юге найти весну в Феврале и привезти ее в Россию, на север. Крым был только этапом в этом моем путешествии. Крым-крем, сладкое блюдо. А в путешествии, я понимаю, как и все русские странники, необходим труд, почти пост, необходима вера в припасенный в кармане кусочек бублика и запас горячей благодарности тому, кто бескорыстно покормит в пути и укажет дорогу. Без веры в священный бублик нельзя понять новую землю и людей, на ней обитающих. С этими мыслями, торопя извозчика, я выехал на Невский в длинный ряд экипажей, автомобилей, трамваев. Трепались мокрые флаги, толпа глядела на бесчисленные электрические лампочки и взлетающие далеко где-то ракеты. Поскорее, поскорее бы только выбраться и не опоздать к скорому поезду. Вдруг поднялась палочка околоточного, что-то случилось впереди, и все движение было остановлено. Огромный флаг над моей головой качается и обдает зимним дождем, качается и обдает. А лампочки, не утомляясь, не мигая, не коптя, какие-то глупые, как бараньи глаза, и толпа собравшихся глядит в эти глаза исключительно для этого, и я между ними, собравшийся ехать за весной… Опоздаю! От скуки беру сюжет, соединяющий Крым с Петербургом, и разрабатываю.

Недавно у нас упала с четвертого этажа кошка, любимица нашей квартирной хозяйки. Было это ночью, кошка с пробитым боком корчилась в кухне на постели прислуги, хозяйка, одинокая женщина, была подавлена горем, рыдала и бегала от телефона к кошке, от кошки к телефону. Никто из ветеринаров не хотел ехать из-за кошки ночью, и все отсылали к одному специалисту: он исключительно лечит кошек и один на весь Петербург такой. Было уже далеко за полночь, когда мы, наконец, добились звонка к этому особенному ветеринару. И так мы заинтересовались все им: какой он должен быть, этот человек, посвятивший себя лечению петербургских кошек, что и не думали расходиться по комнатам: окружив раненую кошку, поглаживая ее, успокаивая хозяйку, в туфлях, без воротничков, стояли и дожидались. Все мы думали, что знаменитость в цилиндре с сигарой в зубах — счастливый шарлатан. Хозяйка спорила: друг кошек не может быть таким человеком. И слова ее оправдались: вошел господин очень серьезный, вдумчивый и такой в то же время полный достоинства, что всех нас расположил к себе необычайно. Когда была окончена перевязка, мы спросили его, что заставило его лечить исключительно «маленьких пациентов» (так он называл кошек). — Я лечу не кошек, — ответил ветеринар, — я лечу людей. Петербург — это город одиноких, неудовлетворенных людей. На почве неудовлетворенности возникает особенная загадочная болезненная страсть к животному. Часто бывали случаи, когда вылечить животное, значит спасти человека. Я лечу и кошку, и человека.

Ветеринар рассказал множество таких случаев. Из них меня особенно поразил один, когда муж выбежал на лестницу, упал в ноги доктору и на коленях просил спасти Ляльку: спасете Ляльку, значит, спасете жену. — Ведь у нас нет детей, у нас нет детей, — повторял обезумевший муж. А другой случай был с богатой генеральшей: кошки страдали инфлюэнцией и заметно хирели. Всю зиму доктор лечил их, и ничего не получалось, кошки хирели. Генеральша высказала как-то неловко свою претензию, а доктор, обиженный, воскликнул: не могу же я для ваших кошек переменить климат! — Почему же вы раньше этого не сказали, — удивилась генеральша, — отправьте их в Крым!

Тогда вот и случилось это, по-моему, замечательное событие: а золоченых клетках, в особом вагоне, с особым человеком поехали генеральские кошки в Крым <зачеркнуто: по голодной России> Вот правдивая история, услышанная мною от ветеринарного врача, [интересный] сюжет. Все для меня интересно в этом сюжете: генеральша, не имеющая детей, генерал, рыдающий на коленях перед доктором, труженик-ветеринар. Он, вероятно, из духовных: большинство семинаристов теперь поступает в ветеринарные институты, духовные врачи человека становятся врачами животных и, естественно, не удовлетворяясь, опять возвращаются к человеку, лечат животных для человека, и в результате чудесное звено, соединяющее Петербург с Крымом: по голодной России в золоченых клетках в необычном вагоне едут генеральские кошки. Как же они едут, что говорят овчинные тулупы, [встречая] на станции кошек. Нельзя ли сделать ветеринара влюбленным в генеральшу: он был семинаристом, она пансионерка Смольного института; аристократка и демократ-попович разошлись и потом долго, долго через много лет сошлись на кошках…

Мы стояли — минут пять, не больше, но такая это была минута, что, умей я записывать все, что думаю, вышла бы целая книга о кошках. Но как только мы двинулись, я забыл все, хотя сам сюжет не оставлял меня. И за все время моего путешествия в Крым время от времени возвращался.

Снега, снега… Лозинки. Москва. Орел. Курск. Вся Россия в 35 часов за вычетом первой и второй ночи. Какая тут возможна речь о путешествии генеральских кошек. Голодная Россия их все равно не видит, это дело тайное, но сюжет все-таки не выходит из головы. Я рассказываю нотариусу: сошлись с ним на охоте. — А вы, должно быть, литератор, — спросил он, — из новых? Нехорошо. — Да как же, помилуйте. — Ну, что это значит, объясните пожалуйста. — Нотариус назвал одно произведение, другое, третье. — А вы не понимаете? — говорит выразительно. — Честное слово, не понимаю. — По-моему, вся ваша новая литература — издевательство над человеком. И опять стихи пошли. Ну, зачем это? Ведь это, по-моему, все равно, что машинкой усы прикручивать… А между тем, я сам поэт: все охотники — поэты. Самые лучшие люди — охотники. И опять живопись. Какая живопись! Сплошь декадентщина, безобразие. — Зачем так, — останавливаю нотариуса. — Изберите как следует, назовите кого-нибудь, кто больше всех вам не нравится, самого декадентского и разберем. — Да вот хотя бы Левитан, какое безобразие. — А вы видели? — Видел у знакомых рисунок: лошадь вверх ногами. Какое безобразие! Левитан, по-моему, хуже всех. Так вы, стало быть, из новых? — Не все ли равно? Ведь вам нравится сюжет с генеральскими кошками? — Это очень правдиво.

Есть сладкий и горький миндаль. Этот? Был сладкий, а теперь горький.

Они заслужили страданием. Так, стало быть, и за них кто-то болел, и страдал, и жил, пока стала черемуха прекрасной.

— А есть тут черемуха?

Я искал, но не нашел, говорят, будто есть, но только наверно уж она не такая. Я люблю кипарисы: чем старее, тем прекраснее — и они тоже — чем старше, тем прекраснее. Это одна из тайн, которую нельзя передать… и Бог знает, за что страдают люди. Писал, был день яркий… Холодно стало… Берег суровый стал, море. Шифер и оползни! Я иду с ними и спускаюсь на дно моря: оползни и шифер.

Яйлакакая-то — вот слово преследует… Выхожу на поверхность.

Утром я обошел весь курорт: описание курорта.

Всем нужно что-нибудь делать, сидеть и дожидаться всем, невозможно там… медленно, все так медленно и… не успевает. Я не прощаюсь с Россией, я… Это только так говорят, что пешком: автомобиль, Байдары. Берег! весь берег от Байдар — пустынные дачи и охотничьи… Ялтинские сказочные богатства.

Если бы в Крыму, как у нас, были бы частые дождики, то был бы Крым — рай земной, и всякие деревья, всякие цветочки там росли бы в диком лесу. Но сухо в Крыму, и потому растут там в диком виде деревья только с сухой душой: сосны и можжевельники. А все же говорят, будто в Крыму и кипарисы, и лимоны, и всё… абрикосы, персики — всё посаженное и с большой заботой выращенное. Без человека… [пропасть] в Крыму. Значит, на человека нужно смотреть. А человек… что такое человек? Как все думают. Звук пустой. Человек есть капитал. Без капитала: нет воды, нет природы и нет человека (выжить [в целом] охотнику Коробьину).

Атлантида Попову: цивилизация повторяется.

Бегунков — строитель. Доктор да строители.

Уст[ами] охотника: пустить англичанина. Как пустить, англичанину нужен свой собственный клозет, без клозета не пойдет (к Форосу: не выйдет!)

татары — караимы

Яйла — дачи

Ялта — берег

дети — рай, море

идеальный курорт — имение

Симеиз.

Селям-башня. Мавританский дворец там с огромными окнами и… окнами и… полукружки, чтобы все они были наружу. Я занял комнату в башне этого дворца… Дамы скучают. Хоть бы один мужчина! Путешественницы: старушки из Алушты…

Я спрашивал у всех, возможно ли подняться на Ай-Петри и в Бахчисарай по Яйле — мне все говорили: невозможно! И был я на метеорологической станции, там тоже сказали: невозможно.

Я [зашел] отдохнуть в турецкую кофейню. Возможно ли пройти на Ай-Петри? — спросил я соседа. Он грек. — Невозможно, — ответил он. — А вы откуда? — спросил он. Я сказал: — Из Петербурга. — Ну, тогда возможно, — ответил он, — кто жил на седьмом этаже и поднимался раза три в день, тому все возможно. — Будет шутить: я спрашивал в Горном клубе и в метеорологической станции, говорят, невозможно. — Ну, значит, невозможно! — Да как же вы сейчас только говорили, что возможно. — Нет, я сейчас говорил, что невозможно, а когда вы пройдете, будет возможно. — И хитро засмеялся. — А как вы думаете, все-таки можно пройти? — А вы откуда? — Из Петербурга. — Ну, тогда можно: кто жил в Петербурге на седьмом этаже и три раза в день поднимался, тому уже горы не страшны.

Чепуха, но меня весь этот разговор ободрил и… по легкомыслию, грека взял… проводника. Будь что будет, и я…

На Ай-Петри есть метеорологическая станция…. мне спросить по телефону: возможно ли пройти туда и потом по Яйле в Бахчисарай. Но телефонный провод был оборван, и сказали в Ялте, что пройти невозможно. Я спросил еще в Горном клубе — этому очень удивились и тоже сказали, невозможно. Тогда я решил обратиться к населению и пошел [на] их базар: не может быть, казалось мне, чтобы местные простые люди, хотя бы при самых [трудных] условиях, не показали самой короткой и самой дешевой дороги: через Яйлу в Бахчисарай. На базаре я спросил армянина: возможно ли пройти к Ай-Петри и дальше в Бахчисарай по Яйле. — Невозможно, — ответил он. И, подумав немного, спросил, откуда я. Я сказал, из Петербурга. — Ну, тогда возможно, кто жил в Петербурге и поднимался на седьмой этаж, тому уж не страшны наши горы. Возможно! — сказал армянин. Грек, слышавший наш разговор, тоже сказал мне: возможно, возможно! — Как возможно, — говорю я, — на метеорологической станции и в Горном клубе сказали, невозможно, а вы так легко меня отправляете. — Ах, так сказали, ну тогда невозможно. — А почему же вы сказали сейчас, что возможно. — Я сказал для вас, а не для всех, что возможно, а когда вы пройдете, то будет для всех возможно.

В это время подошел к нам молодой турок с широко открытыми глазами. Серьезно и просто сказал он: он проведет меня на Ай-Петри. Прекрасно было лицо… Я взял линейку, сел в нее с турком и поехал до первой… Турок говорил плохо по-русски, я понял так, что он из Трапезунда, ушел без [документов] от воинской повинности. — Как же ушел-то? — спросил я его. — Дал фунт серебра офицеру и… через море. — На лодке? — Нет, дал два фунта серебра капитану и… через море на корабле. — Больше он ничего мне не мог сказать о себе.

1. Рай. 2. Ай-Петри. 3. Яйла. 4. Бахчисарайская луна. 5. Херсон. 6. Ай-Петри и берег.

1. Осман № 3., видение. Алупка. Непременно использовать тему: Ай-Петри — видение, Алупка — рай. Рай. Граф Воронцов — художник, хочет на землю рай низвести, и что из этого получается? может быть, соединить эти Ялту-Ай-Петри и… Сюжет: просыпаются… Дух. Если героя взять… нельзя.

В Ялте нехорошо только впереди у моря, а в глубине ее есть роскошные улицы и аллеи кипарисов и пирамидальных тополей. Раз мы шли с моим приятелем по такой улице, он вспоминал свое детство: привозили его сюда маленьким, и жил он в пансионе какой-то бедной дамы, сохранились о ней хорошие, светлые воспоминания, вспомнил имя, фамилию (П. И. Агафонова), дом. По детской памяти стали мы искать дом, бродили мы там и тут, наконец, пришли к роскошному… не дворец. Тут мой приятель остановился: я хорошо помню, тут дом стоял. Мы… и спросили: ничего нет удивительного, дама твоя… Но приятель мой: то была… П. И. Агафонова… Это было так удивительно, оба мы стояли пораженные и извинялись…

Она был в большой нужде тогда, кое-как перебивалась, помню, что… ее покупки — какие-то клочки земли, [пришло] в голову продать их, ну пустяк был. Раз как-то пришел вдруг покупатель и предложил продать… по 500 р. за сажень. Всего было 4000 саженей — два миллиона, и стала жить счастливо.

Никогда я не забуду, какая луна светила, когда я на моджаре ехал в Бахчисарай по долине Бельбека. Был я очень недоволен, пока темно было и луна еще не взошла, на своего владельца моджары, что он обманул меня, запоздал и не дал мне полюбоваться до заката солнца на живописные горы Бельбека. Но когда взошла луна такая особенная, такая большая и чистая, и горы — спящие черные львы и слоны везде стали показываться — как хорошо вокруг — и я забыл про все.

Судак.

В Судаке я долго не мог простить горам, что они совершенно лысые. [Когда-то] стоял сплошной корабельный лес. Я не мог простить горам за то… не могу простить по-человечески лысину. И все-таки я простил… Было это в часы расставания с ними. Генуэзская крепость и…

Покупка земли.

О счастье по дороге в Ялту мне пришла в голову такая мысль: был некогда на свете первый неудачник, наивный и добрый человек из русских помещиков средней полосы, ему не повезло, и он вообразил себе, [что] его описали, и продали с молотка имение — вот он и выдумал это счастье [покупка земли]. Он очень любил землю свою, сад, крестьян, хозяйство.

Симеиз — немецкий курорт, мавританские дачи, дачи — мечта! «Эльвира»… «Новая Мечта». «Новая Греза». Мемет-татарин, повар, снял дачу «Эльвира». Полковник посвятил своей возлюбленной, а повар Мехмет снял «Эльвиру» в аренду… У всех мечта, но как только назовут:

«Мечта вторая» (назвал Али).

Дворец Воронцова мавританский…

Дикий Крым: проводник Мехмет.

Скалы тем хороши, что недокончены, и каждый по-своему может творить, и кто-то докончил и назвал Диво и Кошка, и убийственно стало смотреть. И вовсе не Кошка, и по-татарски значило совсем не Кошка, а все увидели, что Кошка…

Моджары с табаком везут…

Алупка.

В кофейной чашки — турецкие башмачки, хозяин-проводник, турки, приехали две дамы, и все выскочили: сюда, сюда! бескорыстно. Мимо проехали дамы. Извозчик умотал голову полотенцем… и Бог знает что намотано. И опять возвратились, и хозяин спрятался за занавеску, священнодействовал с кофе: а гости один за другим заснули. Как в Алуште: у железной печи: пан симеизский и римлянин.

Играющие черные глаза. Каждый говорит, играючи глазами.

Соня: — Видел сад? А я видела. Был на камне? А я была и т. д.

— Прибой рассыпался, пчелы гудят — весенняя нерешительность — прозрачность — миндальное деревцо — замерзнет…

Люди: Раннебурская пара: они прожили два имения, а у него в кармане бублик для собак и конфеты для детей.