Белев.

19 Декабря. Алекс. Ильич Зотов. Козельск. Владелец гостиницы.

Пассажиры 2-го класса из-за тесноты в первом. Добродушный толстяк Зотов. Спрашивает: — Откуда, куда, из земской управы от Алек. Ивановича? — Нет. — От Ив. Иван.? — Нет. — От кого же письма? — От аптекаря. — От провизора хромого? — Не знаю, хромой ли он. — Где же он посоветовал остановиться? — У X. — Там насекомые, там клозет на дворе, а прислуживает пьяный мужик или баба. Надо остановиться в Московской гостинице. — А потом сам рассказал, что это он и есть хозяин Моск. гостиницы Зотов. 71 год — молодец. — Память у меня замечательная, что прочел, то и осталось. — Есть такие <нрзб.> — от Зотова [до] учителя Петра. — Нельзя Петра признавать — сына казнил, а так человек настоящий, [почему] цари ничего не видят…

— Пишу в газетах. — Хорошее дело, единственно, так чтобы вывести — в этом все. — «Русск. Ведомости», считает редактором Скворцова… — Толстой — фокусы, умный человек, а так фокусы, потому что граф… Все графы обманщики. Они все обманщики. Политиканы. Они все понимают. А народ… хе-хе, — надулся, глаза стали маленькими, и захохотал и опять: — А народ-то… мужики-то… А впрочем, само собой придет. Некрасов на что народник, а в душе реакция. В газетах пишете: точка ваша правильная. Я в душе и по совести трудовик: я начал рюмочки мальчиком мыть, потом был вторым помощником буфетчика, потом устроил в Козельске «Яр» и свою гостиницу. Повара слушаются, жена слушается, не имею права любить жену и дочь, но как она (жена)… образованная, то советуюсь. Самая лучшая жена… По совести я трудовик, а так черносотенный, потому что нельзя, там мальчишки ничего не понимают жизни, а так говорить нельзя же с ними и мне (в душе трудовик, а так черносотенный).

В Амвросия и в других я не верю,а верю Богу и умному человеку.

А Толстой — все фокусы. Вот это самое… Ну-те…

Нитку нашел: Зотов мой учитель.

Я молчу, а говорю только в своей гостинице.

Народ глуп. Пантелеймон Сергеевич Романов (Почт, станц. Сомово).

Злотоструй — Покровская ул.

Ольга Федоровна Коробова.

Москва, Б. Никитская, Хлыновский тупик, д. 8, кв. 1, Варвара Ивановна Орлова.

Старуха: ноги отламливаются.

Старик: знает, что и под кореньями растет.

Черт проехал на дикой козе: барыня пустила урыльником в водовозову жену. Гармонистова жена.

23 Декабря. Мороз… Здравствуй, нос красный!

Идешь, живешь?

Пьяный мужик по разубранной морозом аллее гонится за бабами, ругается… На морозе голос прочищает. — Пусть бы пьян, да умен был, — жалуется жена…

Незнакомые сходятся и разговаривают со смехом о пьяном мужике.

Розвальни подкатываются, сшибают с ног…

За Окой засыпанная снегом деревня, будто юрты хазар.

В лавочке к Новому году продают бабам старый календарь.

На лошадиных мордах — седые бороды.

Незнакомая дама подходит: у вас ушки побелели.

Андрос, а по прозвищу Перец (ядовит). — Перец! Перец! — он выскочил из лавки.

Тепловод на реке, не замерзает. Кости содрогаются. Кости живые. Ко второму пришествию встанут. Разговор с городовым о воде парижской… По нашей местности капиталы обыкновенные… <нрзб.> от мороза сидит, богатые спят… Елка в деревне не состоялась: крышу раскроют. Тепловод.

В Белеве я бывал в самом раннем детстве, и теперь, когда вновь встретился с ним, через призму прожитого он мне кажется волшебным сказочным городом. Да и так, без призмы, он очень красив. Почти в каждом доме сад, многие улицы совсем немощеные и даже зеленые. Там перекинулся деревенский самодельный мост, и возле него лепится мельница-колотушка, которой сто лет; там Домики-завалюшки такие тоже старые и темные, что даже кажется, будто даже пар от них какой-то выходит. Тут все в прошлом, и как попал сюда, так и сам начинаешь разоблачаться. Я гулял за Окой в богатых заливных лугах, люблю вспоминать, что тут, в этой роскошной целине, в древности жили хазары в шатрах, а по ту сторону Оки, на холмах, разделенных девятью мелкими речками, — вятичи, и платили дань белками. В то время белка называлась «бель», и, вероятно, оттого стал называться Белев, а не от белого льва, о котором белевцы без гордости, но с большим юмором рассказывают. Я люблю этот город детской любовью. Знакомых тут у меня почти нет, и оттого мне очень хорошо. Недалеко от моего домика живет старик-генерал на пенсии. Он тоже часто спускается к мосту и о чем-то все думает и думает. Иногда я искоса разглядываю, что он делает своими руками, и оказалось, он гадает; закрыв глаза: сойдутся два пальца или не сойдутся. Я стал приглядываться к другим соседям и снова увидел, что и они часто гадают с закрытыми глазами. Генерал, подумал я, научился этому здесь, в Белеве, и, вероятно, я тоже, когда постарею, буду гадать. Сколько грачиных гнезд на деревьях, сколько церквей и голубей на церквах. Идиллия полнейшая. Я зову сюда всех, кто может жить на пенсию.

Голубь на вершине дерева.

В это тихое пристанище я приехал из Петербурга на Рождество первый раз зимой. Весь город засыпан снегом. В домике зябко, можно только у печки стоять и греть спину. В Сочельник хватил страшный мороз, а мне нужно бежать на другой край города елку купить. Бегу вприпрыжку по ивовой аллее, разубранной инеем. Возле меня бежит пьяный мужик и гонит перед собой двух баб. Ругается ужасной руганью, и так здорово, что иней сыплется, что другие пешеходы, улыбаясь друг другу, говорят: — Голос на морозе прочищает!

Пьяный валится с моста. Бабы останавливаются.

— Был бы пьян, да умен, — говорят они…

— Мороз, — отвечают им прохожие.

Везде народ на улице кишмя кишит — просто удивляешься, до чего много везде. На почте я дожидаюсь три часа, чтобы отправить заказным письмо, и все-таки не дождался, пустил простым. Долго я тут прислушивался и присматривался, как чиновник вызывал мужика и спрашивал: — От кого ждешь? — От сына, от сына… От сына или от племянника… — В лавочке на моих глазах продали бабе новый календарь прошлого года… Мороз… Розвальни подшибают. Какая-то прилично одетая дама подошла ко мне и сказала вежливо: — Господин, у вас ушки побелели…

Наконец я добрался до площади, где торгуют елками… Я выбираю себе дерево… Перехожу иногда к другому и прихожу в отчаяние. Это не елки, какие мы привыкли видеть в городах, а просто суки, и самые плохие, измятые, без крестов… Очевидно, все деды белые, убеленные инеем, никогда и не видели и не знают, что такое рождественская елка… Выбираю сук, везу его домой и думаю, до сих пор думаю, глядя на это дерево, которому не позавидует последний городской бедняк (елка ворованная).

Эти люди, живущие в лесах, не знают, что такое елка… Люди, которые тысячелетия говорят, что они <нрзб.> елку.

Мне хочется взять эту елку и поехать в нашу деревню и устроить… Мои домашние возмущаются… Растащут игрушки… они разобьют и [начнут] прыгать. Я не еду, но у меня первый раз в голову забирается: до чего же это все не здешнее, не народное… Мое однобокое деревце очень печально…

А раз это не здешнее, то устраивать его надо так, как там, за границей, под Рождество… когда родился Христос. Я объясняю, как там… сходятся дети бедняка. Никто из родителей не может прийти, потому что все стряпают. В одной комнате я ставлю против закрытой двери диван и сажаю всех рядом, там стол с орехами, и открываю дверь… елка горит… Дети набожны… Девочка говорит о Рождестве Христа… [рождественские песни] и говор… речи увлекательные… стихи… пение «Рождество Твое, Христе Боже наш…» Славят… Стихи…

Повеяло детством, когда мы все пели «ах ты, воля моя, воля…» Религиозное служение… будто секта какая-то (железнодорожники и немцы). Ни одного человека на улице.

Приходила старуха за дочкой, все хвалит, хвалит, но не то… Избави Бог, если елку под Рождество. Немцы и железнодорожники… А если бы я устроил завтра, то это ужасное сидение…

Революция.

В Рождество в Белеве как разговеются, идут на кладбище и разговаривают с покойниками. В узелках несут крупу, пшено, овес, пирог для птиц, слетаются птицы… Иней на кладбище. Покойник только что не выйдет. Вот и первые дни прошли, вот и праздники проводили.

Елку под праздник, избави Бог, делают только немцы и железнодорожники. А знаете почему? Елки эти ворованные, он зайдет в засеку: хап, хап, хап…

Сныхово, Белевского уезда. Николаю Михайловичу Никольскому.

На утро едут прощаться на кладбище. Я [не еду на] кладбище, не знаю, что делать с собой, улицы пусты. Выхожу на Оку. Река дымится. Паводки были. Сторож собирает копейки… рассказывает о мужском и женском монастыре и о том, что барки перестали ходить, железная дорога, и отчего река не замерзает:тепловод… Я вспомнил воду в Париже. Сена. Ока. Из нашего сословия. А купцы? Хохочет… У них капиталы обыкновенные… по-старинному. Что ж они делают… Спят. Наелись и спят… Спят купцы, наелись, [наговорились] с покойниками. Картина <нрзб.> этой стороне, а на той стороне через заливные луга идет паровоз.

28 Декабря. Треснула изба. Старуха говорит старику: помолись! Вышел старик, стал против месяца и молится: двенадцать лысых, мороз сломите. Уперлись лысые. Треснула изба и села, дыры засветились, матица лопнула. И сломился мороз.

Мужик-боровик огромный, с большими губами, упрашивал [маленькую] девочку: выходи за меня, в узелке носить тебя буду. А она ему: нет, боровик!

Сны: источник живой воды и мертвой. Упадет мысль в живой — и будет жива, в мертвый — и кончено. Ощущение мертвого ручья и живого. К птичьему кладбищу.

У хороших мужиков непременно в семье дурочка или дурачок — это их Бог, любя, наказывает, а то как же бы они жили так, без горя… Очень уж они хорошие (Василий Петров и Анна-старуха).

Икона из рога. Церковь на печи. Акафист.

Рязановский. Кострома, Вознесенская ул., д. № 45, кв. 1 (против Троицкой церкви).

Фотьяновская мельница: черный дом, белая крыша, дерево… река с лозинами, огонек…

Берег реки, черная кайма берега, к нему сугробы, избы, снег, будто вода белая.

В Мишенской: стук! вышел мужичок из сугроба… Акулину… Не гадают. Избушки и дерево возле лозника… теснятся ближе к избушкам, дерево с избушкой. Собак нет, один огонь: старуха старика дожидает от всенощной. Увидела — испугалась.

Полтора Петра.

Гадание: съесть кусочек хлеба и за дверь, покрыть поленом, полотенцем и под святой угол…

Вода на сковороду и в воду игла и под стол– вода, будто река; игла, будто кладки. Ложись на лавочку, сними чулок. Придет суженый, снимет другой чулок и переведет по кладке за реку…

К Новому году пришел в город. Все спят.