22 Февраля. <Хрущево> Возвратился из поездки в Петербург-Москву (неделя). Издание журнала. Продажа «града». Второй том в «Знании». Картина Иванова (Христос). Гамлет: Садко. Наталия Васильевна. Кютнеры. Манасеина и актрисы. Гершензон.

20 Марта. У Коновалова. Илья Ник. Чтение стихов Наташи… Вечер с мрачной барыней… моей поклонницей… Неудачный анекдот Ильи Ник. И вообще весь он какой-то сухой… известно это все… неинтересны они для меня…

Вечером на вокзале… Второй класс битком! В первый класс пожалуйте, первого классу мало. Еду один в первом классе.

21 Марта. Родные поля… Вглядываюсь в пейзаж… Изучаю… Хочу смотреть на все это, как свалившийся с неба, sub specie aeternitatis[12]…

Дубовая рощица вся желтая с прошлогодними листами, в ней проталинки.

Дорога по полю… то черное на белом, то белое на черном… Должно быть, просевов много… Две бабы провалились и упали… Едва поднялись…

Насыпь с [горизонта] тянется, закрывает пейзаж… Поломанная заносами изгородь… День серый, туман, [грязный] снег…

В родных местах.

23 Марта. От Петербурга до Хрущева. 19 марта вхожу в спальное купе третьего класса. Инженер маленький с красным носом мучается около огромного тюка… Не может справиться с ним, кричит кондуктору: — На попа! на попа! — Кондуктор ставит на попа, но и так тюк занимает половину лавки. Входит дама, старая дева: — Мужчины! мне дали билет с мужчинами, какое безобразие! — Ушла. Входит плотный господин с широким лицом, с прекрасными русыми волосами, в кожаных перчатках… Что в нем неприятное?.. Не слишком ли крупные черты лица? Или, быть может, мужественные черты лица при мягких глазах… Веселость какая-то… Но сразу виден художник… Где-то я его встречал… Садится он возле «попа». Инженер вскакивает, кричит: — Нет, нет, я имею законное право спать — здесь спальный вагон! — Но я же не оспариваю ваше право, — улыбается поэт. — Да, да, да, — не слушает инженер, — и я имею полное законное право… [Спите] пожалуйста!

Мы вместе с поэтом поднимаем громадного «попа». Инженер благодушествует.

Заводим речь с поэтом о Петербурге. Он бранит религиозно-философские собрания и Мережковского… Как все бранят. Говорит: Бог должен являться в молчании и т. д.

Пейзаж в окне: черные косяки леса у снега, ручьи и канавы, логи. Какая-то широкая черная полоска с синей полосой на горизонте. Петербургское болото? Много куч навоза. Мелкие деревья. Черные домики. Березки так и летят. Сколько ни бродил на Севере, а все-таки он так и остается для меня холодной чужой стороной.

Вечереет… Появляются солидные рощицы. На полустанке старик зажигает лампу и освещает ею клюквенный квас. Какой-то старик подходит, пьет кружку кваса и уходит куда-то по грязной дороге… Еще тут начальник в красной фуражке и два оборвыша у забора…

Мы разговариваем с поэтом.

— Почему нам не назвать свои фамилии, — говорит он. — Я Волошин.

— Я Пришвин, — говорю я. Я называю свои рассказы.

— Да, да, да, — говорит он, — я их видел в «Русской мысли» и у Венгеровой.

— Я о вас, наверно, слышал, — говорит он, — наверно, слышал.

Из любезности?

Говорим о хлыстах. Инженер ввязывается. Не помню, как я перевожу разговор с религии на землю. Инженер начинает ругать революцию: стало хуже, ничего не сделали и т. д.

— А закон 9-го ноября, — говорю я.

— Закон прекрасный, — отвечает он и принимается мне рассказывать, как необходима частная собственность, сколько зла сделала община: овраги, чересполосица и прочее.

От его слов получается впечатление, будто русского человека необходимо посадить в какие-то тиски маленького клочка земли, выучить и вышколить на нем… Что-то безнадежно тусклое и страшное в этом насильном закрепощении человека, в этой школе. Я говорю о том, как охраняют общину в Германии, о том, сколько связано с землей и других сложнейших вопросов жизни. На все это у инженера ответ один: очевидная несуразица общины. <нрзб.> и в доказательство рассказывает о воде, о пользовании водой.

Выхожу из купе. Волошин просит меня на площадку поговорить.

— Какой, — начинает он, — это был у вас чуждый меня разговор о земле. Я так отстал от русской жизни… Я десять лет жил в Париже. Я хотел бы только вам сказать о воде… Какой типичный пример. Славяне не умеют пользоваться водой, ценить ее… Это молодая земля… Тут не умеют ценить… Только вот весной еще и знаешь шум воды…

Мы глядим в окно. Какая ночь! Луна… Темные леса на буграх, в белом черное… И чувствуешь, как тает ночью снег…

— А как там умеют ее ценить, воду на старой земле… Я бродил в Средней Азии с караванами в пустыне. Там маленький фонтан, из него бьет тоненькая струйка воды, но сколько любви тут около фонтана… Каждая капля звучит особенно…

— А вот, — рассказываю я, — на Севере, там, где я бродил, столько водопадов, рек. — Я рассказываю о полуночном солнце… о таинствах северной пустыни…

— Есть две пустыни, — говорит он. — Та пустыня ждет слова, молодая пустыня… А другая… на ней уже все изжито… людей нет… вся она, эта земля, каждая частица пропитана человеком… а звезды там близкие… пустыня как на ладони поднимает… тут я первый раз понял, что есть нечто большее Европы…

В этом лунном пейзаже было что-то таинственное, что-то отвечающее нашему разговору.

— Вот, — говорю я, — где-то Бальмонт говорит об этом пейзаже русском.

Он сейчас же прочитал стихотворение…

Россия… Ей нужно… просветление… аполлоническое просветление. Недаром же над гробницею Диониса стоит Аполлон. Счастье должно быть дано человеку, он должен все делать с ощущением счастья.

Мы что-то еще долго говорили о таком. Я больше слушал. Не то зависть, не то горечь поднималась у меня со дна души… Та земля… изжитая… культурная… будь то Эллада или пустыня, дразнили меня своей вечной законченностью… и эта моя пустыня, другая пустыня, простой случайностью… мимолетностью… <приписка: детская игрушка>… то, чего этот поэт коснется, может быть, лишь случайным стихом… у него в руках вечная игрушка, о которой я мечтал с детства, у меня игрушка, которая вот-вот сломается… И так завидно, что он ее имеет, что он ею играет… И в то же время как-то смешно: наша земля с землеустройством, с мужиками — и это аполлоническое просветление-шоколад и угощает меня…

И шоколад, и аполлоническое просветление, и сам он какой-то солидный, полный, с широким лицом, с бородой, похожий на помещика и с речами ребенка или женщины… сам он несет какое-то удивительное противоречие двух пустынь…

И интересно, и тяжело… Разговорились о Бальмонте. Вот как он его характеризует: умный, вечно с книжками, ботаника и пр., оттого в его стихах часто естественная история; ребенок… пишет и опьяняется, и это опьянение усиливается, когда он кончает… неиспользованные силы влекут его на улицу… он бродит, часто благодетельствует от переполненного любовью сердца… пьет… безобразничает… попадает в участок… оттого такие различные мнения и слухи о Бальмонте… В домашней жизни он однообразен до точности часов… все это опьянение повторяется [каждый раз], начинается оно тем, что он хочет свету больше… увеличивает пламя ламп, и они начинают коптить…

Утром мы пили вместе кофе. Он прочел мне три своих стихотворения о пустыне (культурной), о звездах, о Распятом…

Хорошо… Но я далек… Я так и говорю: я далек… это хорошо, но я далек…

— Прочтите что-нибудь свое, — просит он.

Я… вот дикость! — прочел ему о том, как перешептывается северная ночь с южной… Конечно, он похвалил! Он еще раньше меня похвалил, когда прочел «Согласие Д. И.»

— Я, — говорит, — читал Короленко. Как далеко теперь ушли…

Так прошел день 1-й первый путешествия по земле и начался второй день.

Милославское… Возвышенная площадка. Группа неподвижная в ракитах. Начальник станции — руки в карманах… Скоро?.. Помощник — руки назад, ходит взад и вперед… Сзади телеграфист — руки тоже в карманах. Фигура в поддевке забрызганной… обветренное лицо, обжитое лицо, испытанное, с седой бородкой. Сбоку люди в полушубках и сверх их армяки… но руки у него по-прежнему сложены назади… Задумчивая корова… Петух бродит.

Скоро? Сичас… Динь! Свисть… «Стой!» — кричит начальник, со всего маху смешно бежит в дом. Что-то забыл. Все смеются. Возвращается с какой-то бумагой. Помощник идет отдавать окончательный приказ об отходе поезда.

Полустанок Гротовский. Сидит человек на лавочке в меховой шапке, в тяжелых рукавицах. И время от времени вытирает ими нос. Сидит и сидит… Лестница, забытая у телеграфного столба. Закопченная лампа фонаря.

Березовая рощица… Спрятанная жизнь в ней…

В общем картина: сбоку степь без жителей… Сверху логи и в них прячутся в серых мелких березках… как между холстами белыми… ручей… ветлы… подробности… пейзаж — это миг в подробностях… в разглядывании… скромно выглядывает из березовой рощицы церковь… Синеют проталины вдали… Усадьба, обсаженная ветлами. Они как неизменные кроткие сторожа. Вспоминается усадьба покинутая, окна забиты, перед заросшей бурьяном клумбой сидит заяц… Зловещий маленький ручеек на дне оврага-края черные… разольётся… затопит… дубняк на склонах… Дым не дает смотреть.

Троекурово. Висит на раките ситцевое одеяло из разноцветных уголков. Начальник станции. Светло от весеннего солнца. Глаза слепнут. Медленно поворачивает крыло ветряной мельницы. Земля пегая, белыми, черными пятнами. Баба с красным флагом… Земля! Живут на ней… Изжили ее?.. Нет… Чувствуется, что нет… а смотреть, будто изжили. Опять вспоминается «аполлоническое просветление» и петербургские собрания. Смерть! — было последнее слово, которое я слышал. Смерть! — на разные лады повторяли все. У дверей клуба А. А. Мейер сказал мне, прощаясь… играют, но ведь смерть…

А мне это так… не мое… никто не станет называть смерть раньше времени… И сколько тут головного… Целая теория смерти.

Лепаново. Это потянуло на меня теплое пахучее… непосредственная близость с грязными овечьими шкурами… толкают… прут… Я угадываю внешний мир лишь как отражение неприятное в себе… Забыл про Шатилова… Октябрист с кроткими смирными глазами… на все вопросы отвечает: у нас в Лебедянск. уезде и т. п… Признает за законом 17 окт. огромное значение.

Примеры: полосы в две версты, в сажень ширины. Помещику теперь хорошо: цены на землю 300 руб., цены на рабочие руки невысокие… доходность увеличилась. Тип провинциального октябриста…

Коротнев… Был холоден со мной… Я думаю, почему это? А вот почему: он очень пахуч… и чувствует, что я не так пахну… Враль… Как он бросился ко мне, когда увидел собаку, принялся щупать ее… Как он спросил о спаривании, едва догадался.

Контролер Алексей Коротнев общий любимец в Лебедяни, возит из Москвы свежие огурцы в подарок, а главную популярность создали ему «зайцы».

Лебедянь… Страшная грязь… И такой мир… Так невинно стоит острог на берегу Дона между двумя деревнями… Ведьмины ветки на березах и [стаи] грачей… Тяпкина гора… Попик так, словно [плывет], по той стороне из оврага в овраг, из лога в лог, между маленькими домиками, мимо усадьбы, разрушенной теперь, и синей сапожной вывеской, мимо женщины на пороге в калошах и с папироской в зубах… На заборе разбитый горшок и чулок… выше и выше попик… Сколько мещанства в этом маленьком городке!

Вербный туманный весенний день…

У Саши. То же самое… Вечер с выходящим… <нрзб.> один из играющих выходит для разговора со мной…

Рассказы Фонтина: ваш читатель… Романове — [родовая] вотчина Филар. Никит. Книга Екатерины… Помещик Штейн… Сын его и брат ушли в Соловецкий монастырь с гитарой, по пути собирали деньги… Сочиняет стихи мгновенно за картами и повторяет их: например, «Фаина ждет к себе Фонтина»… Или: «Говорить и божиться без свидетелей можно. А на бумаге писать невозможно».

Все слуги: Абрамка. А другие кричат: Епифанка… больше никаких? — без никаких. Психология этого…

По пути в Талицу Илья Волуйский… Безобразный разговор с ним и Юлией… У нее черные ресницы над зелеными глазами… У него: глаза маленькие, красные… не Дает говорить… виселицы… примеры ужасные… его ужас… похож на сухой пустынный татарник и где-то назади за нами… Пушкина ненавидит… Аполлона их [разобью], настоящее дайте… похабные слова при барышне… бравада ими… «Русское богатство»… Лунные сонеты… ругань Сологуба… неинтересные и какие-то страшные примеры… Савонарола.

От Талицы до Хрущева…

Две подводы. Далдонов сын Михаиле и Глеб. Дорога плохая? — Никуды. Лошадей угрели. Прикоротится. Ветрово. Зима без ухабов (снегу много).

Вербная. Сугробы раскиселели. Хлестнешь, и лошадь разогрелась. Добре. Уж дорога! И не сгонишь. Бугор на припаре и грязь. А дальше в поле снег и глубь. Воды большой нет. Может, и сами сгондобим. Я утопить боюсь. Через Ивановку поедем рубежом. Осенью хоть бы дожжик! Заморозило и шабаш. Выдачку ждали и не дождались. Выбрались на холм. Внизу длинные деревни… железнодорожная станция… рельсы, мост, церковь, направо Поповка [уходит] обрывами, налево Микулино и Кулешовка… Земля втоптана… показывает на межу, полную воды: ручьи не бегут. Поселились книзу… она (деревня) пошла селиться к Мореву… Картавый… Красные крыши из деревни и все серое и белое и черное.

Хрущево.

Новые обои. Комнаты светлее и шире. Лидины именины днем раньше. Батюшка вечером.

Я: государство хочет общину…

Он: государство заблуждается…

Спор об общине. Съездить в Суходол.

23 Марта. Утро. Map. Ив. присаживается чай пить. Пирог раскатамши. Весна ранняя? Какая весна… 3° мороза. Ранняя: неделю до Благовещения не доездят… А может, выпадет дождь, и пойдет, и пойдет.

С Пасхой рано взгомозились… Под гнет творог оттянуть.

Весна какая-то неприятная, нет красных дней. Огурцы по четвертому листу… Что-о ты! Редиска давно…

Рассказы мамы. Это такую штуку сотворили… Прежде всего предварительно расскажу. Она жалится на Сашу, а я говорю ей: между мужем и женой не должно быть посредника… Искренность…

Это я ей все в своей спальне прочитала… Саша около печки стоит, молчит. Я ему говорю: — Саша, ведь мне известно, что между вами черная кошка пробежала. Мне грустно. Его взорвало… Почему кричите вы все на меня, вы мою жизнь не знаете…

Очень важно: сближение с мамой… Уезжаю к ним. Она трах! уезжает в Москву… Вижу, а будто не знаю… Сцена с сюртуком… Уговорила спросить Сашу о сюртуке. И он уже, видимо, согласен и отвечает ей обыкновенным голосом… (Осталась бы… и все.) А она трах! меня провожать… Я холодна с ней… От женщины зависит устройство жизни: все хитрости, все мелочи жизни. А она как кошка (хуже) стала. Что только ни делала… Когда печи перекладывать (в больнице), возьми детей… Проходит неделя, проходит две, проходит три. Я еду к ним. Туча страшная! Смотрю: тележник, Map. Ник. едет, и с ней двое детей… Меня это поразило… Что-нибудь есть… Уговорила вернуться… туча. Она при ямщике и при няньке трахнула. Я молчу этот день… Дуничку вводить. На какой почве… Прислуги… Она (М. Н.) всегда подлая была насчет этого. Что за история! Она говорит: это вы на какой почве… Он не любит, что она служит… Торчат друг перед другом, даже физически надо… в спальне, их служба — все вместе даже физически… Наумов говорит о месте. Она пишет прошение. Саша уезжает. Ночь страшная. Чуть не подрались, так люди говорят… Он пишет отказ. После этой бурной ночи она разрывает конверт, вкладывает прошение и своей рукой пишет адрес. Какие дуры ведь! Приехала ко мне с детьми. Я с ней холодна… Я мать ему… Живут неделю, живут две, живут три… хилеет… Саша приехал — на детей не смотрит. Когда она вышла, осмотрел А. как доктор. Еду в Лебедянь. Вы, говорю, как хотите, а жертвой может ребенок быть. Расходиться — так расходитесь, а сходиться, –так сходитесь. Нет, кричит Саша, после того, после ее мерзости… а за барышней (новая акушерка в больнице) он начинает ухаживать. За ней можно ухаживать: веселая, бедовая, молоденькая. Детей нужно оформить, но я не замечаю у нее любви к детям. Да что, говорит Саша, уж мы год с ней не живем.

Я молчу. Она живет у меня. Приезжает Саша на беговых дрожечках — чтобы не увязалась. К А. не подходит при ней. Был ласков с Верочкой. Я говорю: что-нибудь делайте. Коля приехал. Лидя едет туда. Оба «под шафе» и ушли гулять с барышней…

М. Н. приехала. На первых порах… <нрзб.> шпильки… Она тут сделала из-за шпильки. Саша вызов делает… гуляет мимо ее окон с барышней. Так с месяц.

Вдруг… пишет Лиде письмо, просит 40 р. в Москву. Едет. И в театры ходит, и все. Саша болел, она приезжает и уезжает на место (Саша устроил).

Я ему говорю: деньги я тебе не советую ей давать авансом, и положить надо для девочки. За барышней он продолжает ухаживать… Она подсматривает. Вечером Саша всегда видит две головы в окне: ее и Аркадихи (жена фельдшера). Все известно… не тайна… поговорю с Ксенией. (Духовное завещание. Ксения. Три тысячи. <Приписка: злодюга>). Вера удручающее — была капризная девочка, а стала тихая, тихая.

Саша такой недвига. Я ему: я говорила со специалистами (Ксения)… но как же с деньгами… останется с деньгами, а без образования? Раздумал брать. Замечать стали, что он от ребенка уклоняться стал… Стала бонну искать: человека более или менее… Саша кричит: прекращу свидания, это раздражает девочку. Начинаем поиски — за бонной… Чистота у Саши и порядок, так что лучше прежнего. Приходим к убеждению взять бонну. Говорю: вмешиваться в ваше дело прекращаю.

Именины в Лебедяни. Сходятся все. Открывается место врача городового.

Объяснение с Сашей (оба плакали и кричали, и Саша: лучше с прежней сойдусь… но только очень она безобразна).

Саша выпивши и фельдшерица на душе (не было фельдшерицы). Приглашаем ее приехать. Приезжаю я, и можешь себе представить, что узнаю. Дверь заперта… В щелку… На одной кровати. Я видела все… до всего дошли…

Супружество возобновилось. Кончилось молчание. Начались медовые дни (молчание и худеет).

У Ксении Николаевны никогда ничего не бывает неожиданного, все рассчитано. Чтобы не платить пошлины на завещание, не делает его и хочет сделать в последнюю минуту, потому очень боится удара (единственный страх). Конверты старые выворачивает и опять посылает, а половины почтовых листов отрывает и прячет.

Пробовал добраться до леса. Не добрался. Зима. Существенные признаки весны: куры под балконом. Собака в снегу, только уши и хвост видны. Соски у ней набухли и красные…

Третий [день] горит!.. Что завтра, не поехать ли в город? Щиты закрыть. Сама не знаю: до четверга что ли отложить (ходит по комнатам и глядит в окна)… А там: голубые тени от белых бугров на плотине… грач дремлет на рубеже. На желтых ометах три черных грача. Топят баню в саду, не топят, а протапливают.

Пошли мне Ивана Егорова… (С приезду: Новостей! Колоссальная новость!) Саша — демон.

24 Марта. 3° мороза. Вчера вечером была Люб. Алекс. Белый снег в саду. Она едет вечно и вечно устраивает… Мрак… брачная жизнь… Дом с зайцем… Приехала, привезла калачей и рыбу. Школа Амвросия. Монах есть сухой кол, вокруг которого вьется хмель…

Рассказ мамы… Была нежная, чувствительная… родственница [писателю] Тургеневу (Лутовиново)… Ладыженский офицер, дворянин. Хотела счастье сделать. Раз увидала ребенка на дороге, бросилась: вот мое счастье. Но он был мертвый. Стала подушки носить… не всегда аккуратно, когда потолще, когда потоньше. В Оптиной ей дали ребенка… Двуличие Амвросия… Обманули. Ребенок умер. Школа Амвросия: ложь нужна…

М. Л. Хрущева: любила артистов, певцов, полюбила Амвросия как Бога… Интеллигенция Шамординская, эти люди равнодушно переводят глазами по полям, а там проталины, грачи голодные возвратившиеся… Люди, похожие на птиц… Так щур сидит в красный весенний день на раките… Удивительно невинное выражение… Бездейственное… Посмотрит в одну — ничего… покажется грач… может быть, подумает: голодный… ищет… глядит в другую — там ничего… Ничего так ничего, и опять глядит: и там на горизонте торчит шпиль и крест. И так водит глазами то вверх, то вниз и все по плоскости.

В сущности это птицы… Но мелькают еще и хитрые испытанные глазки… Нельзя по-птичьи жить и как-то хитро и скверно приспособляться…

Вижу, как неуклонно со дня на день стремлюсь к выражению характера своей матери: та же основная струна характера: спешить вечно, необычайно спешить, торопиться и вечно чувствовать, что не успеешь — куда? — и винить ближних людей, что они за тобой не успевают.

Сны — черта первая. У меня не так, как у людей, — черта вторая. Третья черта, что как хорошо на стороне увидеть нового человека — вышел в новое место, и как ничего за тобой не было. В результате: на стороне видеть прекрасного человека, дома видеть тирана и деспота, мелочного скупого мещанина. И еще черта — испуг самого себя: когда дошел до безобразия, унизил, оскорбил ближнего до [смерти], вывернул его нутро (вызывание из другого зла, дьявола) — вдруг оглянулся на себя, испугался, старается как-нибудь загладить. Создается другому невыносимо трудное положение: смертельно оскорбленный, готовый к мщению — и вдруг оттуда как из рога изобилия [полилось] благоволение… Еще черта: любовь к сильному, ненависть к слабому: может, поэтому и ковыряет другого, чтобы вызвать его на бой, на бурю — ну, вызвал — бой! и вдруг: т. е. когда [пришло] отвращение к самому себе и возвеличение другого: я разбитый, я стал слабый, другой стал сильный, я теперь вижу его величие, и я преклоняюсь.Как будто вся суть была для того, чтобы только создать себе сильного. самому стать слабым— какое-то необходимое ограничение в буре, в катастрофе… поставить себя в положение грешника с верой, что этим вся моя жизнь будет искуплена — началом новой жизни, искупленной и радостной, новой, в которой все старое будет погребено; с радостью, которая во [мне], с новою силою я иду к нему, а он сердится с мщением в сердце. Потом опять компромисс, и опять противнеет ближний человек, и сомнение в нем. И опять радостно — кончилась буря. А тот, другой человек? Ему не уйти, не прийти. Сцены перед исповедью или когда пасху делают и боятся друг друга. Сцены больше к празднику: когда праздник и гости, больше опасности…. В общем, ей радостно и хорошо на свете, кажется, живут где-то люди, а у себя только плохо: больной и [слабый], раздражает, что есть больной, и не будь его, жилось бы хорошо, и есть абсолютно счастливая жизнь на стороне.

Какое спасение от созерцательной красивости кладбища? Какое спасение от «умной» воли (тенденции)?

К этим вопросам я постараюсь подойти в задуманном мною романе, где изображу трагедию примитивной души как путь к творчеству, как творческий процесс. Такова моя литературная воля. Посмотрим, расплывется она в созерцательные картины, или вырвется грубой претензией, или останется волей, разукрашенной земными весенними одеждами.

<Приписка: Неделя православия (1-я поста)>.

В гостиной Марья Каспаровна поднялась, тяжело вздыхая, с подушки. Долго не могла сказать слово, откашливалась… Мама в это время смотрит на картину, вышитую шелком: Петр Великий и на коленях [перед ним] лоцман: не вели казнить, вели миловать!

— Я все думала, все надеялась — ну, теперь уже кончено: чувствую, кончено… — Ну, что вы, Марья Каспаровна, пройдет… — Не-ет! Чувствую: пусто вдруг становится, пусто вот тут… Интересы кончены все…

Разговаривает подробно о своей болезни, как лучшеет и как хужеет…

На террасе Таня с гостями. В аллее возле тополя дети с лопаточками насыпают могилки: похоронили двух грачей, сажают цветы, украшают могилки, как видели на похоронах Надежды Сергеевны. Грачи ужасно кричат… Луговые цветы. — И так все время кричат? — Весь день! — слышится голос М. К. — Паша любит… — Что тут любить… Коровы мычат, грачи кричат — нет, я люблю только человеческие голоса…

Таня спрашивает: — Слышали, у Иван. Мих. руки отнялись… — Что вы!

Сидим мы вечером — вечер был такой хороший! Няня рассказывает сон, будто луг зеленый, хороший луг, и на лугу стоит Мих. Мих. и зовет туда — ручкой указывает, там, говорит, лучше… И вдруг слышит, Ив. Мих. застонал и захрипел…

Помолчали. Ветерок шевельнул луговые травы, закачались лиловые колокольчики. Опять стало тихо. Большой летучий комар припал к тонкому стеблю травинки… На желтых цветах, на каждом желтом цветке сидит черный жучок. Шмель, будто старый, но живучий толстяк, медленно облетал синие, желтые и белые чашечки, спускаясь в них и опять поднимаясь…

— Я думаю, я чувствую, — сказала Надежда Ивановна, — что мы были когда-то и не умрем, а так, что одно в другое переходило… — Опять родимся? — Непременно. — Какие глупости! Как это у крестьян просто: вот намедни убили мужика на кулачном бою, и вот еще бык забодал мужика, а другие говорят: просторней стало!

— А как ваш бык? — спросила практичная Map. Ив. — Ничего, у нас бык-годовик, хороший. — Не дадите ли вы… — Map. Иван, запинается. Таня понимает. — С удовольствием… От быка главное дело, в быке главное — бык. У нас одна корова была, уродка такая: без рог, на голове шишки, все смеялись над ней и прозвали Аксинья Ивановна, ну прямо на диво некрасивая, а теленок вышел от нашего быка такой шустренький, ресницы белые, опушка розовая, настоящий симментал!

Ветерок опять шевельнул луговыми травами. Закашляла старуха. Дети закопали грачей и прибежали: мама, мама, дай цветочки на могилки сажать. Как хороши цветы! Птицы как хороши. Дети с лопаточками, но если только ослабеет струна родовая, грачи и совы ближе поселятся, в трубах, окнах, травами зарастут дорожки, бурьян до окон дойдет… Весь этот сад теперь будто в согласии, но чуть ослабнет струна, и все двинется.

— Терпеть не могу этих звериных голосов! — слышим ворчанье старухи. — А мне с Пашей все равно: совы, грачи, нам все равно.

Рассказ Марьи Каспаровны.

Бывало, все тарлатан! Хороша материя, платья хорошие: тут бебе, тут пуф — а иначе облизанная, срам смотреть.

Софья Гавриловна Лонджерон вышла замуж за старика улана Полянского таких лет, что с разрешения венчали. В церкви [улан] сказал: смотрите, на своих ногах венчаюсь.

Алекс. Гавр. весь день гудит жене о хозяйстве. Вечерами четыре старосты на половине стоят. Девочка думает: как он не [устает]: спать хочется, ведь их четыре, а он один…

Скупая: деньги — купить зелени, потом <нрзб.> У меня в четыре узелка сдачи две копейки — из какого узелка?

Дочь высекла и заставила пук розог отнести к гостье. Александр Гавр, к его Настасье. Совет: выходи, все равно у него еще будет Настасья какая-нибудь. У него везде дамочки. Все своим порядком.

Как повезло Алекс-у Мих.? Домашние вечеринки. За 25 руб. кормить… Кур щупала… платья переделывала. Одевалась по-деревенски. Ал. Мих. всегда неестественный.

Вера Алек., когда устроилась и обжилась, то завела роман и поссорилась с Мещерской (начальница гимназии). Ей ничего не оставалось делать, как идти за дочерью в монастырь. Прощание с миром. Мещерская.

Маня: Поссорилась (в карету бросилась) и к Амвросию. Любовь Алек, в землю, а Маня в монастырь. У Мани родители дурные, она в воздухе, неправда во всем, через все к правде; чистая: не знала любви. Как насильно загнали Веру Алекс. в монастырь. У Февронии совет: жених поляк — пусть перейдет в православие. Она остается, спрашивает: — А как же жених перешел… — Тем лучше, православие — истинная религия.

Весна родится в марте, как ребенок с чистыми глазами, целует, не думая, нечаянно…

Я шел по рубежу и все проваливался. Некогда было глядеть на небо. Разогрелся. Перелез через опушку на южный склон. Тут между кустами орешника мне попалась первая проталина теплая… Я остановился: и вот пахнуло на меня от земли… знакомым теплым запахом, как может пахнуть только родная земля.

Это начало весны… Я это почувствовал… Посмотрел вперед, а там еще проталинка, и еще, и еще. Весь южный склон леса в таких темных душистых проталинах. А снег белый, белый… Тут я глянул на небо… А там! Облака много нежнее этого белого снега… на синем небе были такие легкие, прозрачные… И вдруг я понял, откуда они. Они из леса… из снега… улетели на небо, а тут остались темные пахучие проталины. Сколько проталин — столько облаков.

<Приписка: подлец на подлеце (к Лебедяни).>

<Приписка: 1. Зуб. 2. Старуха застонала: про старуху>. 3. На другой год.>

Разговор с Никифором, лесным караульщиком. Прошлый год я пришел в его лесную избушку. Дождь меня загнал в нее. Ребятишки как мыши брызнули от меня на печь, и глянули оттуда на меня пять или шесть пар. И вижу, на лавке лежит старуха и стонет. Повернулась ко мне, глядит на меня старческим взглядом… Дождик барабанил в окно, я сел. Никифор… говорит, старуха теща, не дождусь, как распрастает Господь… глядит… внимательно… распрастает Господь.

Мне стало неловко по непривычке: я не поддержал разговора. Он стал жаловаться на народ. Народ — это разбойник. Беда! Прошлый год осенью его чуть не убили. Пришел на ночное.

— Я подхожу к ним и вздремнул у костра. Слышу в тонком сне, говорят промеж себя: толкнем его… А топор… возле меня лежит… Я это тихонько руку к топору… Хотел было резнуть, да побоялся: их трое, а я один.

— А если бы двое было, резнул бы? — спросил я.

— Знамое дело, резнул бы, — ответил он просто.

— Выходит тогда: око за око, зуб за зуб…

— Зуб за-а зуб! — согласился он…

Тут я заметил, дождь перестал, и ушел. Теперь через год встречаю Никифора и спрашиваю: как старуха, жива? Тот отвечает: дышит… Да что вот задумала она вдруг… Вышла оказия… — Какая? — Да вот этот закон новый… У старухи-то земля есть. Кабы по старому закону, так… моли Бога, чтобы убрал Бог старуху, потому она бездейственная, пользы от нее никакой, землишка только вот ее…

— Ну что землишка. Года два пропашешь, старуха помрет… — А по новому закону, можноуключитъ… — Что?.. —Уключитъземлю на вечные времена. Так вот и молю Господа Бога, чтобы пожила до дороги. Как вода сбежит, подсохнет, свезу ее к земскому, землюуключим, а там и Бог с ней…

Мне показалось это рассуждение жестоким. Старуха глядела.

— Пусть, — говорю, — поживет… Поправится…

— Сохрани Бог! — так и вскрикнул Никифор. — Сохрани Бог, измаялись с ней, лежит, пьет, как есть будто обыкновенная старуха… сколько лет не работает…

— Мальчики, — указываю на пять голов на печи, — тоже не работают…

— О тех другой разговор. От мальчишек ждешь перемены…

— Ну, девочки, — говорю я… — Тех какой расчет кормить?

— Тех замуж выдать… — так рассуждает отец…

— Значит, не все ж с расчетом?..

Никифор задумался… И спустя немного сказал: —Да и наши ж матери были девочками.

<Приписка: мать недокармливают и недопаивают>.

<Приписка: разум расчет человеческий не принимает в чувстве матери только?>

25 Марта.Благовещение. Маркиза покупает раки и рыбу… Я всегда любил этиххолодных рыбаков…

Мужик жалуется: холодище, страсть, [крест]!

Поземок… — 5°. Серый день.

Как сгорела маркиза: выехали мы в город с обозом, въехали в Роготовскую гору… Дали лошадям отдохнуть… На этом месте всегда даем отдохнуть, час и больше стоим. Сели в кружок, трубки курим… Глядим, а там на нашей стороне ктой-то с красным фонарем вышел… ходит туда и сюда… Думали: Сем. Федор, вышел с фонарем лошадей запрягать, тоже в город собирается… Мотается фонарик туды и сюды, да ка-ак хватит сразу полымя… Кто?

Назначенный… Тоже так горел X. Глядим, человек неизвестный лежит… трубку курит… Чей ты? — спрашиваем… Ничего не сказал… И пошел…

Раки перешептались (уснули) шепчут усами.

Рассказ маркизы о поваре Стаховича… Обеляет его… Он же лавку ей дал <нрзб.>… Он все сделал… Спасал, а сам… Противно, а маркиза обеляет. Почему? Не потому ли, что он в высшем свете живет: дети в гимназии, рояль и все…

Дедок поседел… Говорит:рябые грачи прилетели какие-то… ходят «куру-куру», никогда не видал, галок белых видал, воробьев, а грачей никогда не видал. Рассказывал про [камыши, которые растут] возле реки… туда [идти охотиться], вот где хорошо шалаш для уток поставить…

Разговоры о новом законе: Софрон укрепляется, хочет зятя устроить… Но общество недовольно и хочет отказать пасти на лугу: пусть пасет на своих полосах… Может, и так будет: чужой явится на нашу землю… Что как же? А маленькие ребятишки так останутся.

На новой мельнице укрепился Павел Констант. (3-й дом справа). Хрипуновское имение участками. Это неудобно: дорого, и если бы дозволили — луг общественный, хозяйствовать, как захотят… Я спросил, как они поступили с купленным у Ростовцева хутором? Ездят туда и делят, как и прочую землю…

Королева: … Пропала? Не шутите. Онасмыта.

В церкви:бороды растут на этих красных лицах как сухая трава… Один довольно солидный мужик дал другому тут же в церквиподзатыльник… Регент в енотовой шубе с поднятым воротником [несмотря] на жару… Батюшка изможденный… И какая-то несуразная церковь… Они, эти мужики, усвоили себеблагочестие…временное… А он должен бы вечно гретьв себе очаг… Откуда это пламя здесь?..

И припомнились Лебедянские картежные вечера с маленькими проигрышами и выигрышами, с чередованием искусственного повышения и понижения настроения, и смех их, и [слезы]… Потом эти магнетизеры, к которым теперь ездят лечиться. После обедни раздавалисьпосевные [разговоры]. День былкрасный, и говорили, что с половины лета пожары будут (если в Благовещенье красный день). Все холодно. Толькополдни теплые. Двор чернеет больше и больше.Утки и куры пьют из лужи. На столбах дремлют грачи. [Татарск. лес на белом — грязная полоса], темная полоса на горизонте. Дальний <нрзб.> едет на розвальнях (Благовещенье переездили!), ближний идет врассыпную, старик с длинными палками впереди себя… Далеко [белеет] собор…

Вечером в саду кричит филин. За ужином первая ссора с маркизой из-за собаки. Я попросил ее не давать хлеба с ужином, потому что нужно за раз кормить, а так и собака голодная будет, и неприятности. Она начала точить и упрекать. Я погрозился, что уеду. Она выскочила из-за стола, язвительно проговорила: эти новые мыслители! Затем установилось традиционное молчание на вечер. И у меня явились серьезные колебания: не удрать ли? Не удерешь, конечно, это было бы бессмысленно. И вот эта неизбежная логика жизни… Дикие натуры… А там тоже: каменные лики и холодное презрение в душе. И так нехорошо. И вот на этой бессмыслице построена, в сущности, вся наша хрущевская жизнь.

Около 9 вечера, но такая тишина! Маркиза с Лидией умерли за хальмой. Прислугиспят на печи в кухне.В окнах тьма… Ночь… Настоящий зимний вечер… Петерб. белые ночи, белые вечера кажутся болезненной фантазией. В маленькой комнате глядит на меня икона Николы Угодника, и через него я чувствую связь со всей своей родней: это купеческий Никола Угодник…

В Оптиной пустыни мои дяди выпивали и говорили матери: ты седая, когда почернеешь, и мы пойдем к Амвросию… Неприемлемое родство…

Через двойные рамы донесся удар колокола… Собака залаяла. Мать кашлянула по-своему. И кажется, вот стоит в дверях темнаястарушка-няня и смотрит теми глазами…

Иногда вот что мучит: мы еще живы, мы стоим во плоти друг против друга и в то же время уже мертвы друг для друга… И хочешь протянуть руку… но не можешь… будто во сне… или в параличе…

Нет… что бы это ни стоило, а нужно топить очаг, нужно жечь дрова, нужно не жалеть дров. Самое страшное в жизни: это потухшие костры, этот черный пепел, размываемый дождями. Еще страшнее: несгоревшие костры, незагоревшиеся дрова, камни…

У Дедка вспоминаются два парня в пиджаках, маленькие, заскорузлые, один похож на зарошенный крючковатый огурец, другой — на небольшой кожаный сапог, вымазанный дегтем… Вспоминаются девицы у церкви, перетянутые нелепо, некрасивые, глянешь на них — и захихикают, а рожи!

Вероятно, луна взошла, потому что темная пелена у окон словно растаяла и в окно стало видно небо, большое, с легкими облаками и звездами.

Да… так и есть: налево над маточной, между двумя черными тучами, луна.

Над двором светлое небо со звездами. Двор тает: белые островки снега уменьшаются… На одном островке остаток дороги… Мелькнула черная собака… Где-то прогудел бас Павла… Ночь…

26 Марта. Снился мне Михаил Евтеич всю ночь… и стойкий человек, и религиозный. Природу любит… Церковь ближе к природе, чем христианство… Но почему-то Дедок не ходит к обедне никогда… думаю, вот отчего: ему, чувствующему красоту природы человеку, церковность должна быть чужда. В церковь ходят больше люди хозяйственные… а ему зачем… Когда он выходит в поле, то он чувствует все, все в ней… А мужики идут по земле, как мы в конторе… Это надо запомнить: земля для [мужика] прежде всего «кочковатая» или как там… И Дедок выходит не в поле, а летит где-то…

Утром маркиза яйца красила. Анюта пролила краску на скатерть…Латошит… Спешит… 40 яиц окрасила и трах! Так все шло хорошо, чисто, аккуратнои вдруг трах! Это шутовка!Энта шутовка…

Термометр 0°… Почта потерялась… Что значит в деревне термометр и почта! Наблюдать людей, как они воспринимают природу…

В саду с дерева на дерево перелетают грачи и галки, все устраиваются. Мелкий снежок перелетывает… Запорошил все черные проталины на дворе.

Пришел мужик: корова [того], просит к ней быка. Маркиза кричит на него… Я, — отвечает тот, — заплачу, без заплаты не оставлю. Маркиза смягчается: а может быть, она не того?

Ну да поворачивайтесь же там скорей, яйца стынут!

Пришел мясник. Миша! какого барана я купила! Режетмясо на частик Пасхе рабочим…Мясникславный парень. Маркиза вдруг начинает с ним разговаривать, как сблизким человеком… Замечательная черта в маркизе. Как я мужика любила!Я тебе дам, шутовка! Масло сбивай! За тобой человека нужно…

На двореслучают корову. Бык лижет, а она кокетничает, повертывается от него и сама прыгает на быка. А потом становится к нему лбом, рога с рогами… Ничего, обыграются!.. Не всякого тоже быка сразу примет. Вчера у старика: староста Артем и как все женщины от умных разговоров залазили на печь и там засыпали… Два парня: один похож на зарошенный крючковатый огурец, другой — на небольшой кожаный сапог. Говорили, что Христос может быть предсказателем, вот как Брюс предсказывает.

Облака [еще] темные, но светлеет. Солнце, как и вчера, непременно проглянет. Беспрерывно кричит петух…

Маркиза распоряжается: чаны поставить, ковер в сад отвезти, ворота поднять. Жалуется на плечи: баня дает знать!

Не забыть, как она сказала про монаха: кто его знает! Ты бы после чая парники посмотрел: какая там земля нужна.

Стелька — Стёшкин сын.

Петербургские дамы с двойными мужчинами.

Маркиза делит провизию: окорок свежины. Кур щупали? Нет. Что же ты нащупала? Миша! Огурцы взошли, а парник охладел. Вот-те на!

Не забыть: письмо Люб. Алекс.: если родится клевер — сын, если тимофеевка — дочь.

Как люди у земли тупеют: Люб. Алекс., Дуничка делают счастье.

Зовут лесного караульщика! к Марье Ивановне. Рысью! Пхались, пхались к земскому, не укрепляет… Лагутин (прозвище)… Я таких делов не знаю, по судам не был…

Свадьбы замучили. Трех дочерей выдал. Одна завихрилась… Он телеграфистом был и сызмальства. Потом на войну взяли. И будто там что неладно вышло: пришел назад, а места не дают. У него два креста и медаль. Теперь не служит, а на кресты живет. Так она пропащая и пропащая. Абрам нажился: 5 лет хлебы не родились. Шалава. Он (вор лесной), [закона] боится, бежит, теперь строго стало.

На дворе тепло, в поле сиверко.

К чаю пришел соловьевский староста… Сторонник закона… Закон одобряет… Я говорю: у нас боятся, что чужой человек в общину придет… Да, — говорит, — раньше везде боялись, теперь привыкают. Везде укрепляются: В Алексеевке, Моревские, Новые Мельницы. Посочувствуют: Морево, Суслове, Левшино…

Отец непостоянный (моряк)… пролетарий… вот что с теми делать? Как родоначальник захочет, так и продадут… Исход: выделиться. А если маленькие дети, и исхода нет…

— Ничего, это у нас за обыкновение, не все глупые.

— Провались ты!

Как поднялись тогда, то уж порядочным людям, что мужикам, что помещикам, жития не было. Теперь все кончилось… Время сделало бунт, не они (мужики), а время…

С Ростовцевой не переделялись с крепостного права, земля окуплена, а её отбирают. Как иначе назвать то, что теперь делается в Новых Мельницах: малодушные укрепляют землю, а большедушные страдают.

— Это, вероятно, производит большие волнения?

— Большие переверты. Но ничего, у них это за обыкновение, не все глупые.

В общем: все делается под великим страхом.

Пришел печник Сергей из той же Новой Ростовцевой… Жалуется на закон: явная несправедливость.

Маркиза: когда обоюдно друг другу делают.

Вечером к Стоянию.

Много черных птиц прилетело к вечеру на лимы над оградой… На горизонте за прудом розовые клубы облаков… Ветлы мягкие, мягкие… Бабы на пруду вальками колотят… Ударили в колокол: раз! Стояние… Долетают слова… проклятие Иуде… нечесоже… архиереево… Они то загораются, то тухнут. На женской молодой половине веселье. Батюшка окрикивает… в общем веселье. На мужской половине есть солидные группы: Кирилыч… старуха с огнем, будто стоячий мертвец… Хозяйственные люди ходят в церковь, им это нужно. Мальчишка подкатывается под ноги: ты чего путаешься… Другой задумался, свеча наклонилась: ты чего, гляди, куда нужно… В окнах голубой вечер и ночь. Огни. Знакомый мужик под шкурой что-то про «попов»: один умирает, так едут, как хоронить…

27 Марта. Великая Пятница.

Сон о Туркестане, Алтае, Кавказе… мы упрочиваем в снах действительное… я один в южных горах… и бегу… и никому не скажу… Еду я с Кавказа и думаю, махну туда (Алтай), и приехал, камни желтые вокруг меня, а солнце жжет… небо голубое, страшно светлое… и никого… Я вышел из повозки, посмотрел и [уехал] скорее… и так осталась пустыня, о которой я ничего сказать не могу… и то, что не могу сказать, тяжело, тоскливо… Этот сон постоянно возвращается… во сне я узнаю его, как действительность. Или это такие сны, как будто они повторялись?

Утренний разговор с мамой: как её в колодец опускали в Тихоновой пустыни. Вода была ужасных градусов… я окуну ногу и говорю: страсти какие… у меня сердце не то… Как они трахнут на меня: вы, неверующая… молитесь… а тут иконы большие стоят… и силой окунули… И Лидию тоже… Лидя ездила, Люб. Алекс. уговорила…: Ну, он посоветовал, конечно, замуж выходить… Она тогда бешеная была. Стоит против печки и стоит, лицо черное… Теперь это со всеми бывает… А женихи были у неё прекрасные… Он теперь профессором… тогда был <нрзб.>. Пришел в аптеку к Арцышевскому: мне хотелось бы жениться… Он пишет мне записку… А Лидя думала, что, может быть, из аптеки, распечатала… Трах! И начала бить все… сколько всего перебила! Другой раз… он теперь директор банка… где-то видел ее, он был со мной знаком, присылает гонца сюда в Хрущеве, другого, третьего… Я говорю: Лидя, дай ему ответ. Опять она как принялась бить стекла, зеркала. Я через Ксению. Та уговорила: Лида написала отказ… Сами виноваты… Я обо всем написала Амвросию, спрашивала его совета: не дать ли ей средства жить отдельно. Он ответил, яйца курицу не учат. Но, однако, я виновата перед ней: когда она кончала гимназию, то просилась на курсы. А я подумала: не сможет она… Куда ей, 17-летней девочке.

Маркиза изготовляет пирожное для Пасхи бланманже и ворчит, как барабан: — Тысячу раз об одном и том же говоришь. Намедни [говорила]. Кончай! Куда ушла? Отчего… «Отчаго» (передразнивает). Ищут ключи. Вот чудеса-то! Туды да куцы, опять, опять… Не так, сидеть-то нечего над ней! Облокотились, сидим! Давно бы сделала. «Я да я» (передразнивает). Какая-то своенравная. Куда они делись? Странное дело! (жалобным голосом) Нет ключей… Нет, вот они… Три раза ей говоришь… Вот я дело все сделала. Вот шуты-то. Ну, ну, поскорей, поживей. Крыло пропало. Тут было крыло, два крыла было… Оно полетело… Покуда я сама не пойду… Как сумасшедшая. Оно полетело, а я буду ждать: ваше превосходительство, ума что ли не хватает. «Ум, ум» (передразнивает). В одно место изволь!

Иду в лес. Караульщик жалуется: возвели напраслину. Алешка девок хочет собрать своих. У него они все в разброде. Ну, раз дурак, разве поставишь на путь… Ему маркотно показалось… Тещу разве пристукнуть… Слёживает сено в избе. И что за изба. Собачья конура в аршин под навозом. От навоза тепло… В окно над красно-темной подушкой глядят глаза, глаза — у детей живые. <Приписка: Спрашивает: есть ли вдовий надел (для тещи)>.

В то время, как я говорю, ты не смеешь говорить. [Лезешь] со своими советами. Советов не нужно, а дела… Что ей ни говори, что ей ни долби, сто раз… не разговаривала бы лучше… Иди скорей (повышенно)… сто раз за одно дело.

Не догадается: дай вот это постелю.

Редюшку подстели!

В сущности, весь этот лес — лощина, лог, овраг.

Проталины как-никак чернеют все больше и больше. Разогреет же наконец… Лед на палец толщиной… Март в ожидании Апреля… Какой-нибудь один только день — и весна. Утро морозное и светлое, березка тонкая белая и вверх темные гибкие ветви, будто обнаженные на солнце нервы земли… Такое белое, что глаза слепнут… Сел на пенек… Собака катается на снегу… Снег хрустит на кончике ее носа, белый… На поле в одном месте последняя пушинка, и так странно: вот она растает, и нет уж ее надолго… совсем нет… совсем будет не то… Камень, как заяц на корточках… [похож на] зайца белого. Птичка полетела, трезвонит, овсянка. Щегол поет. Жаворонки поют. Идем с Никифором домой. Рассказывает о несправедливости Нового закона… Заплатили «чижолуюподать», а теперь отбирают… Кто отбирает… У кого мертвые души… Мертвыми душами от живых душ отбирают…

Я жаловался маркизе на то, что караульщик рубит слишком большие сучья (в четыре пальца). Она как увидела старосту, так и набросилась на него:

— Ты в лес зачем ходишь?.. В четыре пальца! Я говорила, мелочь или солому… а ты не знаешь, чем топят! Я сама соломой топлю, уж насколько я берегла этот лес!

— Быть может…

— Быть может… там осинник есть… лозина… А дубами, конечно, хорошо топить! Быть может… Быть может… Осинки, дубок…

— Я приказывал…

— Что ты приказывал… Все приказывают… Ходил бы да сам смотрел.., а то приказывал…

<Приписка: Вот-те дождались… И опять по морде [начали] бить. Ведь это Бог знает что…>

Случай с Павлом Константиновым. Он укрепился. За это будто бы, когда были торги для сдачи общественной земли в аренду, ему отказали. Он в суд. Друг на друга направляют.

Хотят закрепостить (спросить у Ивана Абрамова).

28 Марта. Про Амвросия:хорошо отгадывает… Анна Павловна пришла в деревенском платье, а он сказал:вот щеголиха. Еще пришла раз беременная женщина в корсете, а он встречает: вотгора идет!

— Вот те раз! Принеси еще ковригу! Если теплынь будет, так картофель будет рость. Ведь это смешное дело! Покоя не дают. Все приготовишь, все в рот положишь им. Ни об чем не думают! Сто раз одно и то же… Когда бы вы думали о чем-нибудь, а вы ни о чем не думаете…

Закат был красный, холодный, вишняк пылал, потом над ним погорело, стало голубое, а в глубине темного вишняка загорелись пурпуровые фонарики (27-го вечером).

Посылает за <нрзб.>. Я не успел повернуться, она уже ворчала: лентяй, страсть… Это в Горшковых, у Игнатовых энергичнее, а уж Горшковы!

Про Сашин роман, тихо и начинательно: я сама была против ее… как увидела ее раздетую… Очень она уж фи-зи-чески-то… спина, фигура, как у матери.

Тесто бьют для куличей: час будет, как она бьет! Сцена между мной, маркизой и Люб. Алекс. (как-то на неделе):

Я: — Очень уж монахи-то испорчены, наблюдать их противно: пьянство да пьянство.

Маркиза поглядывает на Л. А., боится за меня…

Л. А.: — Не все же монахи пьяницы, вот я скажу, ваш монах Леонид, очень хороший монах.

Маркиза: — Кто его знает. С удовольствием бы пошла в церковь, но там кулич, там пасха, там то…

В 8 час. Плащаницу! Какая же иллюзия! Религию всю испортил Афанасий, очень неаккуратен.

Спор из-за чана: капустный чан, известный, дождевой… Кто занял чан? Никто не занял.

Быстрый наряд за обедом.: — Навоз свезли? — Свезли. — Солому отправили? — Отправили… — Пусть Илья едет на гумно, а Павел дрова рубит… Ключи мои не взяла? Хоть бы что-нибудь (Софье) в интересы входила: дай я то-то сделаю.

Как странно, если взглянуть на Сашутку с высоты тех петербургских религиозных разговоров?

Как рисуется в народе жизнь Стаховичей? Господа… интересна Маркиза с Толстым: живые лица, иллюзия, Стаховичи-Толстые…

Маркиза говорит: Соф. Андр. показывала ей Толстого в стенографии…

Маркиза: вот в стенографии-то она его и не признаёт…

История Штыка… Дуняша (женщина)…

Сашутка: заяц сидит перед домом: к началу рассказа о белом ангеле.

А ты уйдешь, и конец…. Махотку дайте большую. Ты бы сейчас бухнула! На чью голову (Софье) воет собака.

Кубанский корень пророс. <Приписка: Овес. Зеленые свечи.>

Пасхальный стол для освящения: пасхи людские и наши, и куличи, и яйца-Маркиза спускает лампадку, зажигает… с фитилем всегда неладно… я смотрю с кресла, вижу сиреневые кусты в снегу и липы страшно высокие…

Вот-вот явится батюшка освящать… явился… Весь в поту.

К заутрене пошла только Лидя…

29 Марта.Пасха.На окне дождевые каплипервые — интересные,как первые огурцы, какие-то темные, как две [кляксы], дождевые густые облака… — На дворе дождь? — Дождь. — Давно идет? — Недавненько.

Маркиза встала… Похристосовались… Разговелись… В комнате было очень темно.

Ну, Пасхутоже переездили… А впрочем, на чем теперь ездить. Самая ростепель… Никто не приедет по такой дороге.

И вот запорхал снег.

Отнесись к нему скептически:это все равно, что дождь…летит и тает… Немного спустя снег повалил по-настоящему. Маркиза зароптала: вот те дождичек. И опять на мороз может быть… Нет… Это Бог знает что…

В ожидании батюшки поставили под иконой корзинку с овсом и в нее поставили зеленые свечи. Маркиза стала рассказывать о прежних временах…

В этом доме есть мебель дворянская (Левшинская) и купеческая. Маркиза с гордостью показала мне в гостиной свою мебель. Она застала здесь мать с двумя дочерьми, одна глупая. Тогда (в 61 г.) дом только что был выстроен… стены были неоклеенные, дубовые. Маркиза приехала на мельницу и оттуда сделала визит… Оделась в розовое платье, кудри были… Повели в сад. Перед террасой клумба цветов. Аллея вся заросла бурьяном…

Двор был такой же, но построек не было: это все было в лесу. И лес тянулся до самого Морева. Кругом были леса: там, где Сусловский овраг, была прекрасная роща. Клады были. Огни горели. Деревни были не так расположены: Ивановка тянулась в два ряда против дома (там, где гумно теперь, крепостные [жили]), Ростовцево — где караулка. Левшинский был на том же месте… Теперь еще сохранились старики с крепостных времен.

Остается впечатление: избы — это что-то вроде палаток переносных… Дворовые и государственные чуждались барских, с неохотой женились на них, одевались иначе.

Интересно: Моревские пропили свою церковь Танеевским.

Михалкина-покойница14 летней девочкой была отдам в распоряжение барчуков для здоровья[13].

После визита маркизы имение вскоре было куплено Пришвиными, но только 10 лет спустя поселилась в нем маркиза. Эти 10 лет пришлось выжить в Ельце. Внешний блеск купеческого быта: тройки, костюмы; и внутреннее разложение: пьянство молодежи… Впрочем, Дмитрий Иванович был мягкий добрый человек.Отец был похож на Колю[14]. Никогда не читал ничего, даже газет. Маркиза получала свое либеральное крещение от чиновников судейских, которые играли в то время первую роль в городе.

Между тем маркиза вела политику отделения… Очень угнетала ее Марья Дмитриевна. По одному слову ее, напр., она должна была [менять] платье…

В Хрущеве начали чистить сады, устраивать. Отец был большим любителем природы: сажал фруктовые деревья, мать — аллеи. Дворянство в это время чуралось купечества. Толмачева познакомилась с маркизой, чтобы [просить] у нее чепчик для бала. Это было единственное знакомство из дворян…

<Приписка: «чепчик» от chaperonir (фр.)>

Не всегда же, значит, в купеческих руках гибли поэтические барские усадьбы…

Рассказ Map. Ив. Она похожа на сухую лозинку, воткнутую среди поля… До звону, все до звону ходили (Борис) и в землю, все в землю кланялись. Народ тогда несмелый был.

<Приписка: Дмитр. Мих. из Ростовцева, о кладах…>

Было это, все было, но а как о. Иван пьяный был… Вековали,жили и жили, вековали, подумать, подумать, как это?Не умею сообразить.

Как свели дубовую рощу в Суслове: срубили, подросли, раз в оглоблю свели, потом в кол, а потом и скотину пустили.

Все счастье от Суслова видели, все счастье видели… Когда мужик зоровал: на 100 голов, говорит. А ему ответ из-за дерева: на 100 колов. (Было это на кашинском дворе).

У Дедка до сих пор на огороде орешники — с крепостных времен: леса были, в [старину] такая жизнь, а теперь… Простей, веселей было…

Зять был крупчатник (Map. Иван.), а он засыпник был. Значит, Божье дело. А сын любил винцо запивать. Места достаток, а владеть не мог…

Чуру (крепостную) взял, (смеялись над ним). Нонче не поспеем, завтра не поспеем, семена прорастут. Поспели овощи, и распоряжается королева, пришла (рассказ о потере сыновей). Хлопотала, сбирала, а он пьяный… Началось с чего: пришла к ним королева, башмаки [грязные] и зовет к себе Мишу. Я говорю ей: сними башмаки, здесь натоптать можно. Нет, говорит, потому как у меня чулки грязные, старые — не сниму. Спал в риге. Стала замечать: когда и не придет. Так что… Спросить: где был? Ничего не скажет. Мешок с огурцами к ней несет. Я у него с плеча сняла. Вы, говорит, чужое не смейте взять… Я взяла. А потом матушка (попадья) сказывала: едет королева и так когой-то ругает, так когой-то ругает!

Едут… Сын прогнал мать с телеги. Ив. Ив. впереди пьяный. Окороти вожжи. Хороший человек: мать докормил, допоил и похоронил.

Под Светлый день: брось починку чинить. Как он на меня: змея ты! Проняли меня слезы. Лучше ты меня [не] попрекай. Ты меня кормить не корми, и попрекать не попрекай. А кормить не будешь, Господь накажет, без рук, без ног, недвижимый будешь. Хоть бы он что-да-нибудь в ответ. Пихнул. Огурцы расшвырял.

Как отравила мужа: дала капель, а он: ох, ох, сердце. Ему нельзя ведра из колодца вытащить. Над ним смеются, а он (муж) как дерево сидит…

Не сказать, что он веселый человек, а так поговорить с каждым поговорит (муж <нрзб.> Серг. Янов.). Ничего в ней нет, обвела их. Муж оборот всякий делает, а жена досужа. Только с мужиками брехать, и выгнать, и оговорить. Венчались бы уж. Кружитесь…

Королева колдует. Лепешки с месячными.

Паводок был… Он плыл… Стал тонуть… Вытащили, а он стал черный и такой черный до смерти остался и кровью харкал. Умер… А на другой день она говорит: ты, Миша, чего ж не приходишь, ты ж знаешь, что после покойника страшно… А может, отравила, капли давала от зубов — говорит: а якаплями ошиблась. Брехали и такое еще… И прочим всем говорила: давно бы управилась с ним. Ей только с мужиками повякать… Дайте, говорит, мне Монтекриста почитать…А Евангелие давно церковью опровергнуто, может быть, и есть теперь от него два-три слова. Есть только «Отче» да Заповеди.

Сбирались письмо в Кронштадт написать.

Вечер. Матушка и две Map. Ив.

Насморк напал, где я его достала.

Мама: — Я такой режим вела! — В вашей пасхе есть особенный вкус! — Сладкая. — Дело не в сладости. Есть какой-то вкус… — Одну неделю молоко не ели, а уж отозвалось.

Лидя: у меня зуб распломбировался.

О пьяном дьяконе. Его помнят. О пьяном отце Иване, как свалился в купальню…

Инфлюэнция… везде инфлюэнция… Поветрие… Про батюшку: сколько работы, треплется где-то на мельнице. Как он сегодня шел через двор пешком, улыбочка… Работа все: языком и ногами. Матушкина теория: лучше не вдумываться… Умники века сего… А вы не рассуждайте…

Задняя мысль.

Map. Ив.: отдай в кузнецы, мне способней: стучит да стучит.

Map. Ив.: с детства не знала счастья, осталась сиротой.

Я: о воспитании детей в счастье.

Матушка: если я буду хорошо себя вести, то никто меня не тронет… Книжку написать — пустяки, а вот сделать жизнь…

Лидя: (показывает журналы): вот фасончик для кофточки.

Лидя: материя не стоит фасона, хороша, очень хороша.

И пустились во все тяжкие… Такая сцена! Избави Бог! Для пожилой дамы. Для стареющей дамы. Вот как маркиза.

Map. Ив.: счастье от Бога не дано, счастье Божье дело.

Лидя: Леонард, похожий на <нрзб.>.

Кадушка… Много ли в этой кадушке, как вы думаете? Наша баня хуже. У нас громадная кадка. Надо пудов пять сжечь — не попахнет в бане.

Холодно: все думали, кончится, нет…

В Белых берегах хорошо: монахи постные, а в <зачеркнуто: Задонске> церкви хорошие, ну а монахи…

Лидя: как ходили пешком в Задонск и Воронеж.

30 Марта. И ночью было выше нуля. Инфлюэнция у всех. Лидя ходила в лес посмотреть, нет ли вальдшнепов, возвратилась с молодою крапивой. Завтра зеленые щи…

Стефан просил меня привезти ему котелок. Играет на гармони… Удивительный старик!…пальто, с гармоньей, сидит на ограде, играет и поет. Борода у него расчесана. Говорят, у него есть зеркальце. Лидя ему подарила кусочек розового мыла. Надо наблюдать этого старика.

Афанасий приходил пьяный, говорил: кочета разодрались, черный забил красного…

Набиваю патроны. Читаю жизнь старца Амвросия. Какое у меня отвращение к монахам.

У мамы бывает часто беспричинное раздражение: сегодня собака грызла кость… Мама спросила Анюту: что это собака грызет? — Мосол, — ответила девочка. — Какой-то мосол. — Я тебе дам «мосол, какой-то мосол»… Бог знает что, не может сказать «кость», мосол…

Нет-нет и возвращаюсь мыслью к земле… Земля… Что это? Отзвуки слышанного от мистиков или подлинное свое? Кажется, будто я так ясно слышу внутри себя ее голос… Голос женщины, перед которой мы должны умереть… <Приписка: чужое!>

31 Марта. Порхают снежинки. Кое-где белеется. Вот уже неделю борется зима с весною.

Утром рано ходил в лес. Морозно, но светло, светло. Из мерзлой почвы выскочила мышь, собака моментально заела и бросила. Месяц, как невинное око, уголком глядит на этот, будто невинный, мир… еще закованный легким морозцем… Все уже есть в природе, чтобы развиваться, но легкий морозец держит. На ходу разогреваешься, и будто уже настоящая весна… В лесу вылетел первый вальдшнеп… в полдень перед окном у Лиди… Вот светлое небо… И облака светлые… Тревожный свет… Блестит ручей, стекающий в замерзший пруд… За гумном на проталинках марево… Проталины с каждым днем все больше… теперь уже меньше снега, чем земли. И в полдень при свете она такая черная и [даже почти] уже живая… Уже соединяется небо с землей. Уже начинается то, неизбежное. За оградой идет старуха по дороге… черная, черная на свету… и так в ней все мирно, и костыль впереди, и шаги…

Лидя стала говорить: не люблю весну, в ней мне тревожно, я люблю осень, Пушкинскую…

А я говорю: люблю весну… люблю Лермонтовское… безотчетно тревожно зовущее… Я люблю этот трагизм, это [дыхание] любви и смерти и это новое и новое переживание… новое безумие.

Входит мама с «Житием Амвросия» в руках: скажите, говорит, что такое гипнотизм. Он (Амвросий) настоящий Гипнотизер. И принимается читать вслух случаи, как он заставил сделать свечу в рост человека и зажечь и, когда она догорела, человек выздоровел… Как один помещик советовался о том, нужно ли ему принимать душ, как другой просил разрешения устроить в саду водопровод и т. д.

К вечеру приехали гости: Любовь, Краевские и Леонард… Тут болтовни! En trois[15]. Зачем Леонард… Вот в том-то и секрет — легенда о нем: Над. Алек. Стахович видела их вдвоем в Лепешке. А на другой день говорит им: я вас вчера в Лепешке видела. Нет, отвечают, мы там не были. А на самом-то деле были. Так зачем же им врать? И вот решили, что Леонард живет из-за нее. [Говорили] о пасхе… Эта красная пасха из вареного молока… А это белая… Красная нежнее… И не так скоро скисается…

— Вы теперь в Петербурге?

— Я давно в Петербурге…

Начинает толковать о поэзии, о Мережковском, о декадентах… Леонард подсаживается: — Вы не слушайте Мих. Ник-а.: у него так устроено, что, когда одно полушарие мозга думает, другое спит, и так он может говорить беспрерывно… — Сколько в вас жизни! Я давно умер… Вот в Петербурге все говорят про смерть. — Какая смерть? Что такое смерть? Обыкновенная, физическая? Нет, это что… Умрем и лопух вырастет, так говорил Базаров… — Ну, так его же и съели лягушки… — Как лягушки… — Так… Вивисекция… И на могиле лопух вырос… — А у вас вырастет чайная роза… Чайная роза! А может быть, метапсихоз… Может быть, вы превратитесь в какую-нибудь чудесную горлинку… а я буду голубем, и всё кругом, всё кругом…

Уехали… Что значит Леонард… Да, что он значит?

1 Апреля. Леонард едет! И… бросились бежать… 1 апреля телку выгнать на двор? Погодить… Дайте-ка розовый горшочек. Сегодня клецки сделаем. Я ко двору пойду. Зачем это? Да как же, Марья Ивановна, детишки, нужно похристосоваться. Ну, ступай. Кто-то подтибрил спички… Ты что лебезишь?.. Наделали пасхи на Маланьину свадьбу. Воспоминание о Леонарде. Никаких тут ему делов нет! Думали, один Мих. Ник., и вдруг тот едет. Лиде купили новую кофточку. Задняя мысль… Туманный день. Только +2°. Мама: Это безобразие, только 2°! В лесу перелетывает бесшумно вдали один-единственный вальдшнеп. Земля еще мерзлая, не отходила… Немая с девочкой на огороде лук собирает. Девочка кричит издалека: Дедок на Аграмачную ушел. Папаша на печке спит. Немая, как всегда, смеется… Но как она постарела… Морщины на лбу… Она всю жизнь смеялась и всю жизнь про себя страдала. Веселье для других. Вероятно, каждый, обращающийся к ней человек… его простые слова — для нее уже целое событие… И так из этих событий сложилась развеселая жизнь…

Когда я оглядываюсь назад, то жизнь наша, нас, пятнадцати связанных друг с другом людей, кажется, будто проходила на высокой горе. И будто там стоял монастырь и мы оттуда управляли миром… То есть, это так казалось, мы так были уверены, что чем-то управляем… Правда, мы были настоящие монахи. Вот как я пришел тогда к этому, etc…

Итак, если для меня весь мир — «я»… если <нрзб.>, то могу ли я жить в нем вообще, не только как созерцатель, но и как… Например… смертная казнь… Как я могу успокоить себя… Государство существует для меня. Для меня казнят людей: нужно ли казнить людей? Два ответа: 1) нужно. В таком случае я отвергаю государство. 2) не нужно… это делают недобрые люди. Тогда я принимаю идеальное государство и борюсь со злыми людьми. Мне не нужно государство, г. Иванов. Я его отвергаю. В самом деле: я представляю себе его хорошим работником, на всяком месте я представляю себе его джентльменом, отрицающим государство. Он должен рассуждать так: я могу жить без государства… я не могу себе представить такого положения в моей жизни, в котором я нуждался бы в государстве… А если нападут бродяги и нужно позвать городового? Я позову… Но это я отнесу к несовершенствам жизни, уже созданной другими. Как отнесу к тому же падение на меня камня с крыши… землетрясение… мне кажется, что тут неизбежно нужно призвать Христа… Вторая точка зрения: я эмпирически сильнее… Я выступаю против зла прямо.

А сам то ж [самое] делает: смерти боится. Он не должен смерти бояться… Он, как Спаситель, не должен смерти бояться… Я здесь иду, а уж этот умер… Нечто можно смерти боятся…

У старика гармонью вышибли… И что я им делаю?.. Иду по выгону, играю. Подходит Иван Кириллов… Раз… И вышиб… Другой раз [вышибли] на <нрзб.> дороге. Третий вытащили ночью… Играю только страдания да… а я песни умею.

Сад скоро [нужно] засевать: клеверы, тимофеевка.

Садовник-поэт…

2 Апреля. Пошли мне Михаилу…Сичас… Повел ко двору. Манкируешь… Михаиле: глупые идеи… Парень приехал с письмами, а газеты забыл в чайной. Вот-те почта!.. <нрзб.> да это там, в бочке вода, [полно] воды! Там Бог знает что, дегтем пахнет вода. Ветер, гадкая погода сегодня. А пруд все не открывается.

Вчера собрался к вечеру пройтись с ружьем. Стал натягивать сапоги, а Зорька уже воет. Взял ружье, вышел… Никифор идет из конторы, говорит: какая-то у вас собака умная, чует, что хозяин на охоту собирается… Умнющая собака… Охотничья.

…блестящими черными глазами. Мне даже страшно немного стало. Пиль! кричу я собаке. Она все стоит. Ш-ш… и шумлю кустами — вальдшнеп не летит. Тогда я осторожно захожу с другой стороны канавки [сзади] птицы. Подхожу. Собака стоит, фиксирует птицу глазами. Я держу ружье наготове со взведенными курками одной рукой, а другую осторожно, с бьющимся сердцем протягиваю к птице, тороплюсь, потому что боюсь за собаку: не выдержит и тяпнет, а я ненавижу это отвратительное зрелище… Собака моргнула, я быстро протянул руку и схватил птицу… Схватил ее и сейчас же бросил и задрожал. Она была холодная. Собака тоже понюхала и удивленно посмотрела на меня. Через минуту я сообразил: это был вчерашний сидящий вальдшнеп, вслед которому я послал шальной выстрел. Я очень обрадовался и положил птицу в сумку.

У батюшки.

В сенях у батюшки развешано белье. И пахнет. А в доме тоже пахнет как-то особенно… Над самоваром висит олеографическое изображение Касимовской невесты из приложения «Нивы». Мама и Лидя сидят и молчат… Это потому, что сидение у батюшки всегда долгое и соответственно тому [долгий разговор]. Кроме того: Тиша выпил квасу… — Я всегда говорю: не пейте, дети, квасу — убежал воевать, вернулся весь красный и слег… Приходит кто-то в сени… Батюшка! Отец помер! Батюшка делает распоряжение к завтрашнему дню, возвращается и говорит: такая беднота, такая беднота. Вот если бы там это знали… А там не знают. Падает православие. За границей, там священники все с университетским образованием, а у нас теперь семинаристы отказываются идти в духовные. Положение невозможное: у того же самого мужика, которого предстоит просвещать, нужно просить милостыню… Вот теперь все богатство по случаю скверной дороги оставил в разных местах. Перепеченые яйца (чтобы не портились).

Я говорю о цезаризме… о невозможности у нас соединения в личности монарха церковной власти и светской…

Он приводит пример Филиппа… Я Петра…

— Петр Великий, — говорит батюшка, — когда нас учили в семинарии, признавался Великим, а теперь вот, слышно, не признают…

— Важные вопросы! — говорит мама.

— Очень важные вопросы, — отвечает батюшка.

О Соборе… Он против… Мотивирует: Дума решает… А думает: собор из архиереев тоже может решать. Падает православие… И городское духовенство падает, там вредят: соблазн жизни и толстовщина. Важные вопросы…

Очень важные вопросы. Вообще он против синодского чиновника, но не против царя. Взгляд мужицкий: чиновники — обманщики… Принцип обывателями не затрагивается. А матушка говорит о какой-то [знакомой] даме, которая не пришла, потому что у нее нет цельного платья. Стиль ее: ну, скажите, а там-то как же… Может ли так оно быть… Я говорю ей: придите, посмотрите… — У Лидии Михайловны всегда что-нибудь новенькое. — Да это старое! — Или это у вас так много всего…

Отец Афанасий: улыбка… и его черный колпачок из земли… <нрзб.> вехи черноземные… серый [незаметный] русский… [православный] попик. За ужином он рассказывает страшные истории, но все думали, вычитал из «Света» или из «Вече»: (кажется, это он для защиты смертной казни примеры выискал), какие изверги есть. Кладбище. Покойников откапывал, свиней кормил… По кукле узнали…

Арестовали, а у него подвал и свиньи мертвечину едят. [Людей] кормил колбасой.

При прощании попросил выйти девочек. Анекдот об Иосифе прекрасном… Такой прекрасный! Дали по яблоку и по ножу… Так яблоки не разрезали, а руки…

3 Апреля. Здравствуйте, матушка, пожалуйте на погорелое. Все общество собралось в сенях маркизы: полевая дорога есть, а там [лишек] есть, пущен на дороге… Маркиза видит в этом посягательство на новые земли. 5 десятин оттяпали. Ведь это химера! У вас воображение сильно развито… Никита, расскажи, как при господах было, Мих. Мих-у нужно:

— Красный двор… Конный двор… — Сама начинает рассказывать…

<Приписка: всякая птица прижумилась. На ржи корешки обмываются>.

А раз гусыни на яйца сели… Гусак один остался. Ну, летят вот [дикие] гуси… Он глядит на них, да и себе замахал… [стал вверх забирать], выше да выше, и полетел с ними… Осенью вернулся назад, а те улетели…

А раз тоже на Дону было. Гусак с гусыней поднялись, вернулись 24 гуся с ними… вот поди так…

Еще был случай… Опускаются… все… Старый гусь упал… Впереди всегда самый старый… Песок [привезли]… Насыпали аршина на два… Поглядели, а там гусь закопан…

Летят гуси… Такой восторг в душе… И не скажешь, отчего… И я понимаю, вот отчего: есть такие птицы серьезные, которые летят… Это не ласточки… [Так] лететь могут серьезные, не все так летят…

Около кустиков тропа… в деревню… Мы простились… Завтра пойдем! — говорит Алексей… Нет, — отвечает Дедок, — завтра дождь будет.

Ссора за хальмой в тот же вечер. За хальмой мама и Лидя — одно существо. Я часто думаю, глядя на них: как сжились они… какая мирная, идиллическая картина… и не узнать теперь уж трагедии… и немного страшно за себя: этот мир закрывает истину… И что такое истина? Придет время, отупею я, и будет казаться: ничего, можно жить на свете, все хорошо кончается… Пожалуй, стану писать повести с хорошими концами… И вот жизнь напомнила о себе… Перед игрой за чаем разговаривали об охотнике Алексее, мама сказала: он животоподобный. Не животноподобный, а живото… Лидя улыбнулась, я засмеялся… Лидя говорит: я не тому, я своему, «животоподобный»… У меня есть одно воспоминание. И расхохоталась… Маркиза про себя обиделась этому смеху… Вероятно, ей просто нездоровилось, не по себе, и потому ей нужно обидеться.

Сели играть в хальму… Как и всегда, умерли за ней. Я принес подушку и прилег на диван. Вдруг слышу взрыв мамин… Что-то у них произошло с мамой. Она вдруг вскакивает, смешивает и кричит: — Что такое! Прямо мне в морду, прямо мне в морду!.. — Лидя тоже вскакивает, бежит в свою комнату… Я скорее беру подушку и убегаю к себе и слышу по пути истерический вой в Лидиной комнате, злобный: — Подожди, фигура, попятишься, подожди! — Немного спустя в коридор вышла мама и крикнула: — У, бешеная… — И хлопнула дверьми. Ушла к себе, и все смолкло.

5 Апреля. Все в снегу. Сад белый, +1°. Воскресенье. Народ идет в церковь. Прошел молодой мужик с лопатой, тот самый, у которого умер отец.

Продолжение случая с хальмой. Мама проснулась в примирительном настроении: — Миша, хочешь кофе? — Самое отвратительное в этой войне то, что третий, невинный, страдает. Впрочем, часто этот третий и есть яблоко раздора на почве ревности. Миша! Я решаю так утишить грозу: устроить поездку к Леонарду. Это должно радовать и маму, и Лидю. — Лидя, поедем к Леонарду? — Как хочешь… — А сама рада… Мама тоже. Громко говорит: — Уж ежели ехать, то пораньше поезжайте, а то чтобы не было, как намедни ехали к отцу Афанасию. — В воздухе начинается мотив примирения. Вернемся от Леонарда, и по-прежнему сядут за хальму. Лидя приготовляет пасху и решается сделать крупный шаг к примирению: — Мам! Попробуй пасху. — Мама пробует, но ворчит, потому что позиция сдана. Так произошло признание вины. Лидя [признает] свою ошибку и тоже ворчит… Мама опять обижается и кипит гневом… Подпускает такую шпильку: на столе после приготовления пасхи нечисто, она подходит сюда и кричит: — Анюта! Поди сюда, сотри, тут Бог знает что наворотили!.. На людей, всё на людей сваливают… Я с шести часов встану, прибирай за ними, я экономка у них! Я нахожу, что все крепостные… — Лидя с треском вылетает из комнаты, громит посуду, орет на весь дом неистово, что-то бросает на пол, что-то хлопает. Мама бежит в спальню и стихает. Ухожу в лес… Прояснит, и опять тучи, и крупа, и холодный ветер. Вальдшнепов нет ни одного. Много дроздов. Убиваю одного и возвращаюсь домой: усадьба, [вокруг] деревья, ильмы, тополя, ели; мягкие, сырые, [тяжелые] синие облака висят над ней, жаворонок поет низко и садится на дорогу… В саду ряд черных деревьев и синяя туча над домом и покосившаяся терраса… Тревожная тьма… Будто гроза собирается.

Обедали без Лиди в молчании. За чаем тоже в молчании. Невыразимо тяжело ни в чем не повинному человеку пить, есть вместе и бояться встретиться со страшными глазами. Смотрю в окно в сад. Там через деревья виднеется светлое пятно. Я знаю, это площадка у парников и [саженцев], та площадка, где мы вечером с фонариком ходили есть вишни, воровали арбузы и дыни и много всего такого… В родном саду каждая почка, каждый сук яблони творит маленькую поэму… Светлое пятно то появится, то исчезнет. Это оттого, что одна липа от ветра сильно качается и то откроет, то закроет светлое пятно. Мальчиком, я помню, изумлялся, как может ветер качать такие большие деревья, и боялся лазать на них в грозу… Молчание — очень тягостная система угнетения…

Мы едем в Пальну. Лидя всю дорогу сидит, отвернувшись от меня, и не говорит ни слова. Визит вышел скучный… По возвращении мама встречает, готовая все забыть, радостная… Но Лидя молчит и уходит к себе. Вот тут опять всё на меня… В сущности, мама очень слабый человек, деспот на мгновение… деспот на мгновение, деспот в увлечении. Деспот мгновений… А Лидя может молчать бесконечно, и это ее сила, этим она побеждает мать. Кто же прав из них? Мама [тихо про себя] плачет, говорит, что и она не знала личной жизни, она жила с человеком, которого ненавидела… — Ненавидела? — Да, ненавидела, — говорит она как-то опасливо, будто боится, что за это ей что-нибудь будет… Молчим… — Я нахожу, — говорит она, — что лучше всех устроился Илья Николаевич, там хоть двух детей, но воспитывают как следует; жертвуют собой… — Не жертвует, — говорю я, — а только цепляется за жизнь. Я много таких людей знаю: для них семья — не дети, а последнее средство для жизни. — Мама молчит… И говорит: — Если бы также все люди воспитывали детей, как Илья Николаевич, то всем бы было хорошо… — Но это были бы несчастнейшие люди, — отвечаю я, — говорят, Таня давно уже плачет… — Молчание. И в тишине встает вопрос: но как же быть, как нужно устраивать семью. И в глубине… нет ответа. А мне хочется сказать: нужно любить… и потом пусть все само собой устраивается… Сегодня 5 апреля, утром мама говорит: — Я не могу, она будет две недели молчать, я заговорю, я скажу, что признаю вину за собой, правда, что была с моей стороны винишка… — Уходит в Лидину комнату, разговаривают, и уезжает к обедне.

После обеда ходил в Татарское с Никифором… Вышли в Глинище. С холма на холм, с холма на холм, овраги, ни дерева, ни куста. В одном овраге прилепился вишневый сад, хороший, вишен дает — страсть… Это все следы хозяйственной деятельности Ал. Мих. На той стороне Татарское, в кустарнике спугнули вальдшнепа… Ребятишки пасут скотину. Играют гармоники. Решаем идти в Бахтинский лес. По дороге едет телега, на ней лежит рыжий мужик и молодой парень с ружьем. Вы чьи? А… Молодой — сын нового хозяина В… имения. Я говорю ему: зачем купили, земля плохая… А он: да она хорошая… А рыжий: Ванечка-то 6 тыс. жалованья получал, 6 [тысяч]. Так это грубо у него вышло, что и Никифор говорит мне потом: вот эти охряпки-то из деревенского поколения, слова сказать не умеют, пустоболты.

Земля совсем оттаяла… Клином подошла сюда Сусловская… Куда ни глянешь — все простор. — Это деревня Паленская? — Паленская… — А это? — Это город. — И там город?.. — Монастырская церковь… Там Аграмач… Там ростовские выселки… А это Крючково… Все как на ладони… Кое-где в логах снег, белое, а то все черное, черное… Чуть зеленеет кое- где озимь…

— Славные корешки! — говорит Никифор. — С осени были хороши и теперь хороши…

Разглядываем под ногами стелющиеся низенькие зеленые кусты ржи. Хорошие корешки… Жаворонки поют… Солнце проглянуло из синих, синих облаков, и кажется, будто там вверху серебряные колокольчики звенят… Земные колокольчики.

Есть лесные птицы, есть водяные, есть небесные, но жаворонок — птица земли…

Никифор усвоил себе манеру выжидания, прислушивания. Будто кто крадется сзади.

Приходим в Бахтинскую чащу. Где-то шум? Что это?.. Вода. Внизу с большой высоты падает струя воды, размывает огромный овраг. Идем мы долго, долго, не встречаем ни одной птицы. Разговариваем-то про Дедка: есть ли у него самовар? — Нет… Лет пять собирается купить. Хоть и стоит всего 4 р., да хозяйство не указывает. Хозяйство не туды ведет… — То говорим про его жену и какой-то спорный [вопрос]. Спускаемся к реке. По дороге идут какие-то две женщины. Куда они идут? В Шибаевку… вот куда… Шибаевка — это идеальный тип будущего… Деревня по полям двумя-тремя дворами… Стаховичи при освобождении наделили своих бурмистров и других землей, и так они живут с тех пор дворами. Один двор с кирпичным домом, с оградой вокруг — настоящая помещичья усадьба-Тут самый первенный шинок. Ребятишки встретились… Вот, говорит Никифор, а ребятишек куда? В корзинку собрать? Так приходим мы в дер. Ростовцево… Никиф. остановился: вот тут мой дядя живет, 600 р. в банке лежит, а вот тут брат… А вот тут и Павел Константинович. Сговариваемся зайти к нему будто за вином… но только скажем, верхом шли, а то спросит, почему в Шибаевке не выпили. Входим… Сторож в полушубке, видно, сердитый, тот самый Пав. Конст., из-за которого чуть ли не вся деревня разобралась… Тут же сидит и красный толсторожий кожевенник, и дочь сторожа Пелагея…

Женщина про отсутствующего мужа: занялся [поэзией], пьянствует, и три года нет. Нельзя ли разводную, теперь, говорят, это можно…

Я завожу речь о законе 9 нояб. Как сцепились мужики между собой! Этот закон против 5-й заповеди… Раньше хоть шмот земли, да есть, хватит на овес, теперь ничего…

Возвращаемся к вечеру… Саша приехал. Сидят за картами. У мамы с Лидей «печки и лавочки».

6 Апреля. День проходит под влиянием съеденных блинов вяло и серо…

Вечером приходит учительница. Сидит прямая, рассказывает свою поездку в Елец. Опоздали к поезду… С самоваром? Ночевали у учительницы… Блохи кусают… а когда не спится, то всегда Бог знает что лезет… Едем в товарном вагоне… За 5 верст от города останавливается… Несем с артельщиком корзину… Руки устали… Садимся… Артельщик: вам нужно бы гири купить… руками разводите, и в морду кому дать…

— Ну, как вы провели праздники?.. — Опять: — Ну, как вы провели праздники?.. — Хорошо, ели-пили, играли в карты и меня засаживали. — На дешевку-то поедете?

7 Апреля. Логи прошли. Сеять или не сеять?.. Сей овес в грязь — будешь князь. Оттого я и князь, что не сею овес в грязь. Грязи нет… Земля рассыпается. Решили обсеять сад клевером… заделать огрехи, раскидать снег…

Маркиза выходит в сад, старая и темная… Везде ворчит и распекает: ничего не сделают, пока сам не скажешь… Сам, а не сама… Стефан и Глеб на веревке переводят телят из людской в маточную. Телята брыкаются… Тут им лучше… Там воздух тяжелый, а тут легкий… Оба бычки…

Вальдшнепов нет. Гусь летит, все летит и летит… Гусь пролетит, жировать затурукает…

Дупелиная высыпка. Щучий бой. Стефан с заячьей губой. А с батюшкой говорили о каких-то пропавших приходах (связать с исчезнувшей церковью и службой для покойников). До сих пор осталась ограда, разделяющая красный двор от конского. Маркиза разломала ограду и соединила Дворы: видите…

Шли мы с Зорькой в лесу. Нет вальдшнепов, только дрозды. Дрозды пели хорошо, везде, везде на голых сучьях сидят птицы и поют хорошо, будто славят, и продолжением их хора звенят на небе серебряные колокольчики жаворонков. Мне захотелось петь и слушать… Я сел на пенек возле орешника, собака, изумленная, остановилась в кустах и долго глядела на меня, не решаясь вернуться назад… Еще лежат между кустами орешника белые круги снега, будто маленькие скатерти в лесу… Капнуло… Небо мягкое, серое: может быть, взглянет солнце, а может быть, дождь пойдет… Пахнет корой… Овраги, будто траншеи на нашей земле… etc.

[Запах] старой листвы и белый кружок снега. Зорька стоит в ветвях, чуть приподняла свои длинные великолепные, будто шерстяная косыночка, уши, спрашивает, куда идти, где птица?

Беседуем с Иваном о новом законе. Он смиренный труженик, самый тихий человек на земле. Хотел взять Хрипуновский участок, но отказался. Почему? Невыгодно по трем причинам 1) негде пасти скот — на десяти десятинах нельзя содержать скот, к стойловому кормлению непривычны, 2) нету воды, вот если бы Ростовцево имение купить, так мы все бы у пруда… — Но ведь имение в 1000 десятин, тогда до дальнего участка будет версты за 4? — Тогда пусть продают по 100 десятин товариществам, а не по десяти… 3) дорога — что же мне одному жить, занесли дорогу, и не расчистить одному.

Если бы, однако, предоставить товариществу, то тогда поселились бы, подобно деревням. NB. Изучить тему: если предоставить нашим мужикам свободно селиться, как они поселятся?..

Материал: аренда товарищества… (у Залежицкого). Цена сходная: посевная десятина обходится 15руб.: средняя цена десят. 200 руб. х 10 = 2000 р. 4,5% = 90 руб.

С десят. = 9 рублей. С посевн. дес. = 13 1/2 р. (не очень точно среднее взял). Если же без переноса, то 6%.

8 Апреля. Дождь… А пруд все не разошелся… Так и вышло: пока пруд не разойдется, сеять нельзя… Сеять клевер или не сеять: посеешь — все равно потравят крестьяне. Взмет-то хорошо раскородится. Одному сеять и боронить, а потом клевер сеять. Завтра (вчера говорила) резку резать… Сеять? — Сеять! — А дождь? — Сев, а он резку резать будет, резку резать… резку… резку… Погода будет… — сеять и боронить…резку…

<Приписка: Баба-рассыпуха>.

Вы все такие [ужасные] растрепы… Это шут знает что такое, что это за люди. Ни о чем не думают… — Я думаю… — Ты только думаешь, а исполнять…

Ссора Зин. Никол, с Соф. Алекс. Соня была в гостях у Кати. Катя обидела Соню. Соня ушла. Пришла Софья Александровна… — Вы обидели Соню… — Я Соню обидела! Странно! — Не Вы, а в вашем доме обидели… Катя обидела. Ее костюм, ее фигура, ее поза! Оскорбление. Здесь оскорбили внучку Алекс. Алекс. — Внучка Алекс. Алекс.? — Дочь главного управляющего оскорбила внучку Ал. Ал-а!

Приехал Карп. Жалуется. А он: женщины, женщины, здесь столько женщин, деревня…

Зин. Ник. в народе прозвали «Принчесса» — едет! чтобы собака не лаяла, птица не кричала, корова не мычала, часы останавливались…

Как вы праздники проводили?

Были на беспроигрышной лотерее цветов. Такая гадость! Отцветшая герань, отцветшая желтофиоль, бегония обмерзшая, листья опали, одни ветки торчат, такая гадость, и в руки не стоит брать…

Кто этот Светлый человек, о котором признался раз Коля?

Дождь пойдет! Туча заходит страшная! В саду сеют. Маркиза стоит черная как туча, распоряжается. Безветренно, клевер ложится ровно.

Старик Петр, старый опытный сеяльщик, особенно ступает… и, кажется, шепчет молитву… Иду с маркизой через сад в поле осматривать десятину для посева… Хорошо разделали сад!.. На валу встречается парень, кричат в лесу утки, парочка уток вьется над нашим прудом, полетели на Ростовцеве. Я подхожу к своему пруду… неосторожно, утки летят на тот пруд.

Иду обратно. И вот вдруг стало тепло, тепло и светло… На одной тонкой светлой березке присела птичка смирная, и в осинничке тоже щеглы и разные мелкие птицы и дрозды, все сидят [сразу] разогрелись…

Посмотри направо… туча! Да такая страшная, такая черная, настоящая грозовая, и как сжалась и как поблекла [стоящая] против тучи тонкая волосатая березка… И тут… радуга… Неужели гроза? И так я неосторожно подхожу к пруду и пугаю уток. Они летят назад. Я подхожу к караулке сдать собаку. Караулка, что копна соломы, корова мешает войти в дверь… Отворяю… Там ребята… там теща, там теленок… Я сунул собаку туда и пошел скорей к пруду. Услыхал сверху селезня… он особенно трещит перед уткой… Помню, как трещал тогда всю ночь такой же селезень по убитой… Уток не видно… Я наблюдаю, как он плавает… Дождь, [надо] идти… Я ползу от куста к кусту… Снимаю пальто… Наконец не выдерживаю и стреляю… Обе утки улетают, далеко белеют на черном, дождь идет… Спешу домой… Обхожу Ростовцев пруд. Уток нет… Выхожу на выгон… на кладбище… Разглядываю памятники… самый ранний 1789 года… И какая жалкая могила отца… Как это страшно… это пренебрежение…

Недавно разговаривали о смерти… Я, говорил он, совершенно не боялся смерти, но как только заболел, сейчас же начал бояться. Хорошо бы, говорит она, умереть без болезней, болезнь страшна… Я, говорил он, совершенно не боялся… Рассказывает про мать, как она за два года до смерти стала дурочкой и ей давали гривенники… Все-таки поразительно это равнодушие к концу… постепенное угасание сил…

Мне не дает покоя Колин Светлый человек — и хочется мне думать, этот Светлый человек его же… он сам. Ветхий человек бесконечно пал… и потому тот бесконечно возвысился…

Мы родились в одну и ту же минуту, от одной и той же матери, нас назвали одним и тем же именем, и мы не знали, где каждый из нас начинается и где каждый из нас кончается… Мы были близнецы…

Раз мы бежали с ним по аллее за галчонком. В руке у меня был [камень]… Я ударил галчонка… Мне нельзя было не ударить его. Галчонок упал. А вечером я видел, как мой брат пробрался к липкам… посадил этого галчонка на сук и плакал над ним…

Детские образы: подбитая птица… зеркало… вечная игрушка… чтобы никогда не ломалась… герои, к большим… в спички играли… заговор против меня…

Хренников — герой, его сестры… а может, я родился от лешего… Значит, я дурак… шепчу «ад»… и легче… мгновение счастья. Я герой, я положу душу за всех… одобрение… я в восторге… и непоправимое мгновение… а как же я люблю их! И Хренников использовал, я для него крал… Подхожу к ним, а они-то ничего не знают: на глазах их как ударю птицу, а потихоньку жалко… на глазах у всех схватил… а что они скажут про меня… И вот эти самые соловьи, про которых рассказывают… и ягоды… Лучше сначала потопление, а потом я бегу, а на охоте думают, закрыл… и побег после горестного отчаяния. Рождение мечты… Но ведь это правда… Да как же правда-то: не бывает березок с золотыми листьями… А если поискать? Ведь ты не искала? Сидим под деревом… Какие они счастливые: они знают то. Я никогда того не сделаю, что они… Меня обидели… Я, я, я… лучше всех… я такой… вот я что видел, вот я что видел. Я мечтаю о юге (наслушавшись рассказов). И хороша та сцена: Ивана! Помяни, Господи, Ивана… Как умирают животные: встрепанная ворона задумается. Я убежал в ту сторону (юг) и заснул… Чуть-чуть ошибся, одно слово — и не так… Вообще я совсем такой же, но на волосок не хватает… Я проваливаюсь.

Итак, я живу в доме маркизы и точно отмечаю всех людей, которые с ней соприкасаются… Сколько их уже!

Вчера, разговаривая с Люб. Алекс. об Амвросии, я убедился, что религия вне будничной жизни, вне человеческой жизни, вне практики… для неё не существует… Бог — это какой-то хитрый помощник в её делах, это компромисс, это примирение непримиримого и это школа Амвросия. Я старался ей сделать понятным себя… Мама начала речь о науке… Я говорю: тыверишь, что земля круглая, а незнаешьэтого, ты не сомневаешься, а ученый, утверждающий это, сомневается… Так, говорю я, и Бог. Он тоже вечно сомневается, он вечно мучится и терзается, как поступить в таком случае или как в таком… А вы разве сомневаетесь?..

Идея аскетизма ей непонятна… Батюшка велел жить в миру… и все…

Как удивительна вся их жизнь: эти Таня и Маша…

Таню Амвросий велел матери (прачка Люб. Александровны) отдать. И что получилось… он говорил: там люди богатые. Не велел ей оглядываться назад, когда отдает ребенка… Откуда такая власть распоряжаться жизнью людей!.. Настоящие библейские жертвы…

Как жили эти девочки? Говорят, им устроили счастливую жизнь, любят мужьев и детей… и любят именно тех, кого назначила мать… Вот ведь можно же сделать людей! У Тани было несчастье: узнала, что приемыш… в церкви сказали… Мама, что такое приемыш?

Рассказ Люб. Ал. об исповеди у другого монаха, духовника Амвросия… — Ты играешь в карты? — Играю. — И бросился от меня в ужасе и долго не появлялся из алтаря, и так много раз…

Рассказ Лизы о Хрипуновой Екатерине Димитровне, как она, духовная дочь отца N, после его смерти явилась к одному священнику и рассказала сон: будто отец N велел дать ему взаймы денег… Тот дал… Ксения: — А поп-то глуп! — Вы бы не дали? — Я бы не дала!

9 Апреля. Ты ведь вообразил, что дождь! Однова дыхнуть был утренник… [Небо] прояснилось. Собираюсь идти в имение Хрипуновых, которое распродается участками. В саду птицы [пропали] в ветвях в тумане. Осинники в лесу как зеленые свечи. Вальдшнеп неслышно пролетел. Поднялся с треском на опушке. Несколько раз безуспешно стрелял, потому что весь в разброде. По склону в оврагах пробежала лисица. Девочка с мешком идет. — Что у тебя? — Вино несу казенное в банку[16], мужики съедутся, пить будут. — А мне можно выпить? — Можно. — Где кузнец Алексей живет? — На Михайловне, вон белая изба. — Кузнец купил участок. Он на барском дворе, иду по берегу, виднеется дом Ал. Ал. младшего… Встречаются два мужика, один Кузьма Васильев из Михайловки, другой Логин Трофимов из Морской. Разговариваем об укреплениях. — Что укреплять-то? Мало. Что там! — Путаница в пользовании законом… От их рассказов, как и вообще от рассказов мужиков о земле, остается только то, что очень все недовольны законом. Вообще же, извне как-то очень мало можно видеть, а внутри что-то произошло.

Встречается Краевский… Спускаюсь вниз по страшной грязи…

В саду [весенние] работы — яблони развязывают или чистят сад, слышны «страдания». Грачи, грачи, грачи! По саду, берегом реки и в поле… Озимое поле… Несколько [охотничьих] шалашей у озерков для уток или для караулу… На другой стороне видны белые ступеньки в реку… строящийся барский дом, сад, парк вдоль реки. По берегу реки мужик, мальчик и собака идут. Зачем-то спускаются вниз к воде. Зачем? Подойти разве узнать? Подхожу. Длинный худой мужик, вялый, мальчик с идиотским лицом и тощая собака. — Что вы там делали? — А вот идем по мосту, глядим, верша плывет… так зашли посмотреть… может, крепкая, а может, с рыбой. — Отчего собака такая худая? — Кормить нечем, мы сами худее собак. Вот ваша собака добро! За такую собаку оно можно в прежнее время деревню мужиков купить… Разве стоит мужик такой собаки… У ней небось щенки по полсотни штука. А наш — в цене копейка… Бывало, в карты проигрывали. — Из какой деревни? — Недалекие, из Маслова… барские… барыни Арсеньевей… Девица… — Жива?.. — Жива, что ей деется… Сытая… Землю продала Стаховичу, а мы так остались… И на что бы ей земля? Одна живет… А вот оставила без земли.

Подходят два бродяги с ружьями… Стреляли в ястреба. Он падает. Бродяги говорят об утках. Нетути… Тут на каждую утку двадцать Ванек… И зайцев всех выбили… Говорят, еще волки выводятся, прошлый год переловили детей[17]… Удивительное дело, как волки могут тут жить…

— Пойдемте на вальдшнепов… — Идем в Катухи. Немного боязно бродяг. — Чего же вы бродите?.. — Лошадей нет, пахать не на чем, вот и бродим так, а надысь утку убили и гуся, принесли на барский дом, не верят, говорят, домашняя. Сиверко. Птица не летит. Полетит, полетит и остановится. Холод не пущает. Намедни гуси летели низко. Подстрелили одного — все бросились к нему, а мы стрелять! Выбежал заяц — убили: самец… Вылетели два вальдшнепа… — Расходился. Закусываю на пеньке… Холодно. Нахожу валочек и валочком по полю. Где-то далеко пашут… Небо мрачное… Земля мрачная… Небо все-таки хорошо, много неба! Это самое лучшее здесь. Далеко виднеется Маслово — хутор Стаховича в лощинке… Снег в лощинах… Выхожу на дорогу и к деревне Завражково. Иду по загуменьям… Спрашиваю мужика, где Сухинино. — Вон дорога… — Собаки бросаются на меня, всевозможные кобели, но, почуяв мою суку, мгновенно стихают и глупеют. Пятилетний мальчик верхом… — Куда ты едешь? — Попоить… Тпр, но!.. — Тут у реки столько грачей! Полуразрушенная мельница… Народу нет: сеют и пашут. Иду дальше по дороге… Где-то перехожу ручей, глину…

Река по берегам покрыта льдом… Льдины обрушиваются и пугают… Желтая мутная речонка… с ивами на правой стороне… В Сухинино еще больше собак, еще сильнее сплоченность. На прислоненной стене… висит юбка розового цвета. — Где изба Никиты Ильича? — Посередине деревни, с крыльцом, окна под решетку, лозинки навалены… — Здесь? Опять нет… В окошко баба смеется с жидкими сиськами… Нахожу… Здесь. Сидят две бабы, сучат длинную нитку… — А зачем тебе Никита Ильич… — Участок покупать… — Все разобраны… Нет участков… — Где же остановиться… Говорили, у них самовар есть — я видел этот самовар в разных избах, по нему сгибался, но здесь нет… Грязно… Теленок… Немыслимо… — Куда же идти? — Иди к Сирену… к приказчику прямо в имение, с ним и побалакаешь…

Еще идти две версты! За деревней пасут мальчики большие стада. [Обкуривают овода].

Мальчишка маленький просит спичку закурить, от земли не видно, просто маленький заржавленный железный крючок, брошенный… Одна спичка не загорается, другая, третья…

Иду дальше на барский двор… Впереди опрокинуты сохи, за сохой по грязи идет молодой мужик, иду рядом, ничего не говорит… Мрачный… — Соха! — говорю я, — пора бы плугом пахать! — Плугом! — усмехается он, — да чего пахать-то? Нашу землю плугом… — Говорим об общине… — Разрушают? — Конечно, разрушают… Они хотят общину разрушить… теперь-то нельзя… а тогда они и всех покорят християн…Онив тюрьму сажают… Они его Величество держат… В забастовку темно было… студентов не понимали… теперь другое, теперь будет такое!.. Они против христианск. общества.

Этот спропагандированный человек за род, за общину… Непременно же крестьяне за общину… Размножится?.. Так что, переселятся, а теперь пока… Кутузов… Один как есть… Все <нрзб.> во время забастовки отдал… а теперь назад. Сдал елецкому купцу… а сам во флигеле сидит, пьет… 200 десятин у одного, не хозяйствует и пьет! Если бы еще хозяйствовал! Красовский во время забастовки сколько в тюрьму отправил… Кругом помещик: Прогорелово… Хутора… Лугов нет… Это общий голос… Здесь сухининские сняли 24 (всего 150) участков (!)… Кто побогаче… а бедному…

Подходим к дому, он в сиреневом саду, низкий, деревянный… На Финляндск. замок… Пимен Егорович у [окна]. Самоварчик… Веет от старика добром… Хорошее это, быт… ум, ясность…

— Служил? — Служил при полковнике Иване Петровиче Бироновом… В то время лучше было… теперь он (дурак) говорит «свобода, свобода», и теперь ничего, а тогда оброк заплатил и не знай… Ну там когда борона или что… а насчет того, чтобы секли… так как себя поведешь, меня никогда не секли… ну и посекут, так что, а теперь разве не секут…

Входит мужик… наивно удивленный… весь смятение: — Недотолчка вышла… лихоманка… смертный их душу знает! Недотолчка у бурой вершины… Этот туда, а этот туды… — Куда? — Да к бурой же вершине… Там поло-семенник не выходит… Полполосеменник запахан. — Кто? — Кузьма мордастый. Возле лядвинки… Пословица: с богатым не судись, с здоровым не борись. Он богатый, а я что…из роду вышел. — Закон… — Да, скажите, что это за штука? Что бы такое?

Недоумение… искреннее… такой [узел] — община-род… и вот что…

Уходит.

— Это штука! — Говорит Пимен, хитрый и умный старик, за чаем… — Что это за штука… Эта штука, Мих. Мих., перейдет на старинку… Ха-ха… Перелезает (к свободе)…

— Скажите же, как нужно устроить?

Рассказывает: — Я в Сухинине при Б… жил — знал каждую десятинку… вот поделили все ровно… все ровно… Я говорю Якову Алек.: так нельзя… Как! кричит… Это, говорю, 40 р. отбавить… Отбавил… А тут, говорю, прибавить — прибавил… Съершился… «А тут скажи, Пимен Егор.». Тут, говорю, отбавить… Тише и тише…

— Да он же не понимает…

— Зачем не понимает, он нашего брата вывешивает… А как вовсе стихло, я ему и опять говорю: «Яков Александр., дозвольте русскому мужику самому поселиться, мы каждую полоску определили… — А клевер?.. — Что клевер, не в клевере дело, а если клевер понадобится опять, опять мы сумеем…»

Искренне… верится, что сумеют…

— Польза мужику будет… Настоящая польза… Он опять кричать: «Ну, как же вы сами-то устроитесь? — Да вот, пруд, и у пруда вешкой, мысленное ли дело одному торчать, как веха, и сейчас на три поля… И переделим… — А чересполосица… — Чересполосица никому не мешает… Зато польза…» Как он затопает ногами! «Поди от меня, диавол-искуситель…» Вышло же все-таки по-моему… Корова удавилась… привязал, пошел, и она обмоталась и удавилась, лошадь привязал… Вышло по-моему… удается урожай, а не удастся?.. и сгоняет всех…

Прощаюсь и ухожу, по пути вспоминаю… Как он меня встретил, этот Пимен…

Я: — Хрипуновы добровольно?.. — До-бро-вольно… Живет теперь, в полку служит… — Чего же добровольно… А в Сухинине… — Тоже добровольно… — А у вас как… то же на участках?.. — Когда спросил Яков Алекс. меня, я ему: а не нужно разделивать, отдать мужикам, всем чтобы ровно, а они уж разделят… Они разделят: где кому [хочется], отведут там полоску, там другую… etc (спросить у Глеба, как делят землю).

Когда входил в избу (в Сухинине), корова загородила дорогу, я почесал у нее между рогами и осторожно прошел в избу…

NB. Прибавить: охотники — люди безземельные. И: ищу избу по самовару.

Иду к пруду, хочу через плотину пройти, а на той стороне наверху холма черная корова шла, увидала Нептуна и остановилась как вкопанная. Мы тоже остановились. Что делать? В руке ветки нет. Стояли, стояли, думали — пастух подойдет. Пастуха нет, и корова все стоит и стоит. Мы перешли плотину: как она пустится! Ветка лежала на земле, схватил ее, машу, она не остановилась. Мы пошли, и она пошла за нами, мы в лес — она в лес, мы в поле — она в поле, мы остановимся — она остановится, идет и идет, черная… А может, это не корова, а колдует, бросить в нее что-нибудь, и рассыплется корова золотыми червонцами. Корова потому идет вслед за собакой, что принимает ее за волка, а когда волк, то все стадо так его провожает… И вот одна корова поступает, будто она не одна.. И волк этим пользуется… Выманит так теленка из стада и уведет его. Так гибнут телята за общее коровье дело.

Деревянный барин (на деревянной ноге).

Барин, который решил апельсины сажать…

Барин и 12 добрых дел…

Утка! ползу… стреляю… убил… бросил… Охотники: эторусскиеутки и забрали…

Опять я против строящегося дома… теперь строят каменные, виднеется купол… Слышны удары молота о железную крышу…Железную… белые ступеньки… льдины…

У Краевских… Ал. А.: раз день был хороший… Ал. А. подумал о севе и велел сеять по всем хуторам. Управляющий обиделся… У крестьян нет социализма… есть род, община… Личности нет… Нужно узнать стихийные основы народа: как он желает, и потом селить… Нужно выделить стихийное начало…

Л. Н. спрашивает о детях? Как отделаться от них… Леонард предлагает аптекарское… Это не то… А раз они есть… Как быть с ними…

По 80 р. в день зарабатывала, развращенность в продаже земли.

Осадок отвратительный… Кто Леонард? насчет клубнички… Авантюристы… Букет… Романтик, как вы, и классик.

Собаки… Вера в студента.

10 Апреля.Майская ночь. Весну 189… года я решил провести <зачеркнуто: на лоне природы> и для этого снял себе старый дом в заброшенной помещичьей усадьбе. Местоположение дома было очень красиво: на высоком холме над озером в заросшем бурьяном сиреневом саду. За фруктовым садом, тоже сильно запущенным, были поля, сдаваемые в аренду крестьянам, а дальше громадный лес с непроходимыми болотами. Вот где отвести душу, вот, я думал, раздолье для нашего брата-охотника. Осмотрев эту усадьбу, я отправил туда свои вещи, а сам приехал позднее, в мае, когда цвела сирень… Погода была <зачеркнуто: райская>, я решил совершить путь от ж. д. станции до Заполья — верст двадцать — так звали усадьбу — пешком вдвоем со своей собакой Лэди. Что это было за утро! Что это была за прогулка! Первые три версты до деревни Малый Брод я не шел, а летел. И так я, вероятно, дошел бы в восторженном состоянии все 20 верст. Но вот что испортило мое настроение. Как только я подошел к деревне, огромная овчарка величиной с теленка выбежала из крайнего дома, взвизгнула, зловеще смолкла и понеслась на меня громадным белым шаром… Я очень боюсь собак. Лэди тоже, самая изящная (француженка) на тонких ножках, взвизгнула и прижалась к моим ногам. Камня, сука не было на дороге. Чем и как я мог защитить ее и себя от страшного русского кобеля?.. Я решил его задушить… <зачеркуто.: и приготовился… и на минуту успокоился хоть этим>. Но не успел я устроиться на этой мысли, как вдруг слышу, еще что-[то] визгнуло на деревне и стихло: вторая огромная <зачеркнуто: не белая, а черная> собака черным клубком катилась на меня вслед за белой. За второй третья, четвертая. Десятки собак мчались на меня, поднимая по дороге облака пыли. Господи! взмолился я, помоги мне. И вот что случилось: первый белый кобель, достигнув меня, вдруг остановился как вкопанный и навострил уши. Потом как-то сразу весь осовел, опустил уши, оглупел и робко протянул язык к Лэди. Она согласилась <зачеркнуто: подняла хвост> (Тубо) Tonbear! — крикнул я. Она опустила хвост. Не успел белый кобель обидеться на меня, как налетел черный и тоже остановился, оглупел… Сцена повторилась. Потом еще, еще и еще… Через несколько минут я продолжал свой путь, за мной Лэди, а за ней десять огромных собак с высунутыми языками, с повисшими ушами, с глупейшими мордами.

В деревне Малый Брод к нам присоединились еще десять… В деревне Средний Брод — сорок, в деревне Великий Брод я потерял счет… <3ачеркнуто: Потом стали присоединяться случайные… не доходя несколько верст до усадьбы>

А потом когда подул ветерок, то с подветренной стороны беспрерывно стали к нам присоединяться новые и новые спутники…

Так я вступил в усадьбу. Никого не было в ней. Караульщик вдребезги пьяный спал в сарае. Я не мог его растолкать и открыл дверь дома своим ключом.

В усадьбе я быстро прошмыгнул со своей Лэди в комнатку и закрыл ее на крючок. «Какая пакость!» — изумился сторож, оглядывая множество покорных собак, оставшихся за калиткой.

Он открыл мне дверь дома, помог мне разложить вещи и ушел… <3ачеркнуто: Я остался один со своей собакой>.

Такая тишина осталась за ним! Такая радость охватила меня. Люблю я эти запущенные усадьбы с покинутыми домами… Вечерело. Я прилег на кушетку… Через окно проникал ко мне запах сирени и пение соловья. Завтра, мечтал я, рано утром меня разбудят птицы. Я проснусь ребенком, увижу высокую липу с этой кушетки, и на самом верху её горлинка тихим голосом будет скликать барашки на небе… В деревне иногда бывают такие пробуждения… Я уснул…

Пробудился я среди ночи. Кто-то ломился в дверь, царапал ее. Собаки! сообразил я. Собаки обошли калитку валом и теперь лезут, чуя мою Лэди. Как я ни пытался заснуть — не мог… Царапанье в дверь все усиливалось, принимало в этой уединенной усадьбе какой-то зловещий характер… Я взял веревку и открыл окно, ближайшее к двери. Собак собралось не очень много, наверное, не все еще узнали лазейку. Я стегнул их из окна веревкой, они попрятались в кустах сирени… Я скоро забыл о собаках: такая была чудная майская ночь. Сотни соловьев пели в сиреневом саду. Ниже в болотистых кустах кричали коростели. Блеяли бекасы. За озером показывался край огромного месяца… У меня будет лодка, непременно заведу себе её. Буду с удочками и ружьем ездить по этому озеру. Какое оно широкое! А там лес… Можно пристать к лесу, уйти в него и долго не возвращаться. Иногда можно пропасть на несколько дней: пищу сварить можно в котелке… Какой темный лес… Как пахнет сиренью! Я открыл все окна и опять лег на кушетку. Завтра на этих липах, стал я мечтать, рано утром на этих высоких липах в зеленом свете будут купаться большие золотые иволги. Как тогда, совершенно как и тогда, когда я был маленьким… Я опять уснул счастливый. Сильный стук разбудил меня. Что-то упало с окна. Я открыл глаза и вот что увидел: прямо против меня в окне пониже месяца, положив четыре мохнатые лапы на подоконник, сидели, высунув красные языки, два огромнейших пса. В другом окне то же самое, в третьем — везде сидело по два или три пса. Я был окружен собаками, Лэди с визгом прижалась ко мне. Сначала я струсил, но потом приступ звериной ярости напал на меня. Я схватил веревку и выбежал за дверь с целью разогнать псов опять за калитку, разбудить сторожа. Лэди с визгом бросилась за мной. И вот какое зрелище ждало меня там: весь двор вдоль сада был наполнен черными, белыми и пестрыми собаками. В сиреневом саду в каждом кусту горели огни, в тенях лип горели сотни маленьких лун. Ниже на лугу вплоть до озера чернели темные спины… Огромная луна серьезно смотрела вниз. Соловьи по-прежнему заливались… По-прежнему кричали коростели и блеяли бекасы… Веревка выпала из моих рук… Я хотел было отступить назад и запереться… Но мне вдруг показалось: сделаю я один только шаг назад, и звери растерзают меня. Мгновенно пронеслись в моей голове детские воспоминания об ужасных собачьих свадьбах. Стоит, говорили мне, в этих случаях виновнице мрачного торжества броситься на встречного человека, и все звери мгновенно бросаются на него… Значит, все дело в ней, а не в них? Значит, если она не изменит мне, то все эти стаи будут моими рабами… Никогда я не гладил мою собаку с такой любовью. Она отвечала мне теплой дрожью… Она была мне бесконечно верна. От неё я получал уверенность и силу. Я смело махнул веревкой по мордам ближайших зверей… Они покорно отступили. Я вошел в дом, затворил дверь, закрыл все окна, кроме одного, сел тут на подоконник и замер в созерцании… Одна луна рождала эти тысячи маленьких лун между липами и в сиреневых кустах. Она одна это делала… Пахла сирень, соловьи заливались над темными звериными спинами. Тысячи звериных сердец бились единою связью… Тысячи зубатых пастей покорно смыкались и размыкались от горячего дыхания.

Я, бесконечно сильный, я, царь природы, если б хотел, мог идти по этому морю покорных зверей… Я царь природы… Да, но если бы Лэди укусила меня? Что бы было тогда? Я превращался в ничтожество. Но Лэди меня не кусала. Соловьи пели вечную песню. Луна мирно светила над озером… Бекасы… Завтра опять стану я мечтать, будто в липах [большие] золотые иволги, горлинки мирно будут на небе барашки скликать… Звери [мои разошлись], значит, опять подумал я, дело…

11 Апреля. Маркиза велела мне сходить за сад, где стоит клевер, и прислать Михаилу. Я, говорит она, послала за ним одного долбня — не идет, другого — не идет, сходи ты. Я иду через осинник, вижу, лошади стоят, возле них все стоят и покуривают. Холодно… Петр-старик укутан шерстяным женским платком, вероятно, с плеч маркизы. — Холодно? — спрашиваю его. Молчит, не понимает. — Сиверко? — говорю я опять. — Сиверко, сиверко, — отвечает он. — Такая стыдь! — подтверждают другие… — Это ты от холода, — спрашиваю, закутался? — Нет, зубы болят, шибко болят… — У Петра-старика глаза всегда такие, будто он вечно переживает тяжкое страдание, или у него это зубы болят так… — У тебя всегда зубы болят? — Всегда… Бывает, отпустит, а там опять закрутит. По погоде. Сиверко, вот и болят… — Глядит своими печальными глазами и спрашивает: — Скажите, барин, а чего это у господ зубы не болят? — Что ты говоришь… — Пра-а-вда. — Все хохочут. — Ей-богу правда, — говорит старик серьезно. — У господ зубы не болят… Едят хорошо, пьют хорошо, спят вволю, оттого и не болят… — Зубы, — говорит Михаиле, — болят от сахару и от горячего, а господа сахару-то больше нашего едят… — А вот поди же ты, у них не болят… Стало быть же, не от сахара зубы болят…

Королева примеривает рубашку из полотна «мадепалам». Говорит: еще раз примерю, только не капризничайте. Здесь пониже, а носят повыше.

Любовь Ал. потихоньку от мамы купила у Лиди елочки по десять копеек штука. Когда мама узнала, она сейчас же заахала: — Обманула, этакие елочки по 10коп. Я ей скажу. — Да как же ты скажешь? — А так скажу: да какая же вы, Люб. Ал., Лидя мне елочки не продала, а вам продала. — [Ссора] из-за елочек.

Зайчик на парники прибежал.

Попалась мышь в парниках.

— Они и тут перебуровили, и там перебуровили, и это шут знает что!

Приехал арендатор садов. В шалаше еще холодно. Поселили в бане. Был <нрзб.> теперь усердно работает, собирает к себе бродяг и носится с ними, лечит их. Но не богомольный… Хочет снять сад у Лопатиных, удобное сообщение… Интересна связь таким образом двух семей.

Другое Степан: кривой человек, лживый, купил паникадило на церковь и весь заработок отдавший туда. Потом влюбился в кухарку, купил гармонию и перестал жертвовать на церковь-Семен чинит решетку в палисаднике, стучит топором. Перед ним [дубовые столбы] с полосками, и он вечно стучит по полоскам… Оторвется на минуту, и опять. Не любит отрываться. Сработает ни больше, ни меньше. Ты, говорит, Семен, это поскорей сделай. Он удивился и даже стучать перестал: Да я ж, Map. Ив., всегда одинаково делаю.

В воскресенье поехал в Суходол, вернулся во вторник. Описание поездки. Настоящее апрельское утро. Снег только в логах. Квадратины полей, полоски, кустарники, все вычищено, подметено, будто к Пасхе. Прошлый год в это время была Пасха (13-го). А сам Апрель поместился где-то между ивами, золотящимися, или в ореховом кустарнике. Он теплый и мягкий, и скромный.

В Лад. мы замечаем несколько новых домов с краю. Не купцы ли это? Спрашиваем, — нет, просто новые постройки… Где-то за зеленой [кроной] виднеется красная крыша. Кто это? Имение Красовского. А тут Колодези.

<Приписка: Захилился.>

За Орепьевом попадаются два странника с котомками. Спрашиваем о поселенцах. Они самые и есть. Жалуются на жизнь, зимой побирались, теперь идут в город на заработки… Первое дело: луга нет, скотину негде пасти… Внизу в логу показывают на поселенцев: по ту сторону новые, по сю сторону старые. Но нам нужно проехать через д. Александровку. Александровцы обижаются: их земля Суходольская, а досталась чужим.

Суходол — лес… Поселения друг от друга на далеком расстоянии… Глебу нравится… Заглянул в контору: управляющий Вас. Вас. и Федор Фед. Конторщик «подсидел» Ф. Ф-а. Вас. Вас. медного цвета кулак. Выжига. Тут же Надежда Ал. Накинулась! Ум мутит, пересчитываем всех покойников и живых, [скот] и кучеров.

Про неё интересный рассказ: когда приезжал Конст. Конст., она тайными ходами проникла, поднесла просфору адъютанту: от бабушки, внучки которой воспитывались… Вдруг появляется князь; она выхватывает просфору и подносит: это от той самой Map. Ал. Хрущевой, которая в Шамордине… Хорошо сюда: Ростовцевы раньше были купцы Чижиковы, а вот поднесла просфору, и стали дворянами.

Суходол, по рассказу Над. Ал., в далеком прошлом принадлежал Дубовицким, был устроен либерально: там была школа, больница и прочее. Над. Ал. устраивает своего повара. Ищем сопрыкинского мужика Василия Филиппова. Осматриваем избушку повара. В ней пять шагов, гнилая… Очевидно, построена лишь для формы, а не для житья. Ищем по слободе… Незастроенные места… Вас. Филиппов оптимист: только рады, что попали. Интересного в скотине ничего не будет, а как дома и козы не имеешь, так и рады. Охота смешать (хутора на троеполье) хорошее по-хорошему, плохое по-плохому. Я предлагаю расчет на четырехполье. Но они говорят, что и картошка нужна, и просо… — Разбогатеете? — Сумку бы не надеть. — Сумку хотя и не наденешь… Я весь в овце, а здесь овчонок выпустить некуда… — Приходит сапожник из Александровки, критикует… Сам поселенец, не живет в Александровке и «злует», что новосёлы пришли со стороны и заняли их землю. Право на землю природное. Он приходит сказать, что его коровы разбрелись на его участок. «Я и там хозяин, я и тут хозяин». Три категории: 1) хозяин пролетарий — издалека, 2) хозяин из недалекой деревни, имеет и там, и тут поместье, 3) имеет поместье в своей деревне (ходят обрабатывать люди).

На лошади едет, а корову в поводу ведет, разве это жизнь? Жизнь сибирская! Я не одолею коровы. Поедешь с лошадью, а за тобой сосун бежит. Спор о сосуне. Разводить можно только меринов. Сосуна не привяжешь. Сосуна нельзя, это напрасно вы говорите… Оптимист! ничего, мы подгоняем под бок (несколько хозяев собралось, участки рядом).

— Что-то вы чудно рассуждаете… Мой участок на боку: сосун 1000 раз пройдет, и 1000 следов, а ведь сосун-то у вас, да у второго сосун, да у пятого, да у десятого — посчитайте, сколько сосунов, ведь сосун на косяк бежит… — Я подал прошение на вашего сосуна. — Да вас не примут с прошением. — Я плачу. — Да и я плачу. — Мой сосун… Твой сосун… — Ну да ладно, еще не топтал. — Топтать не миновать. — Еще никаких видов не видала, а у нас уж сосун есть. — Он его угреет (дубинкой), раз, другой, он и ляжет.

Сев! Жаворонок поет…

Продолжение поездки.

Map. Ник. нет дома. У Саши смертная скука: дети и парники — весь его интерес. Ходили встречать Марию Ник., но не встретили. Везде сеют… Мальчик на телеге и отец с сохой… Какой-то мрачный сев… Мрачно вечером в деревне.

Обратная поездка: овцы на пути, как малые дети, перекликаются… Пастух-старик и мальчик на бугре…

Раннее утро в лесу. Шел дождь, теплый, как роса, пахнет корой, пахнет березой, по озими над болотистой [травой] ржавой с радостным криком кувыркается чибис: поднимется вверх и опять бросится, поднимется и бросится… Почки раскрывают крылышки, будто лететь собираются. Ласточки показались, а до Егория еще далеко!

Батюшка опять философствует о природе, что Бог был великий художник и создал природу для всех одинаковой. — Природа — демократка! — сказал батюшка, и тогда же вспомнил, что святой Тертуллиан сказал о душе: «Душа по природе своей христианка», и продолжил от себя такое: «Душа по природе своей поэтесса». И еще хотел что-то сказать, но тут сыновья крикнули с воды, что потерялись верши.

Вид с могильника за реку: лес и луг обещают столько впереди, когда клевером запахнет.

Гусак улетел. Раз в Апреле я возвращался домой мимо дома батюшки. На выгоне трава зеленая, вдали квадраты полей сияли свежей зеленью, земля была, как будто готовилась Пасху встретить. Но Пасха давно прошла: Светлое Христово Воскресенье было на грязи в Марте. Батюшка давно уже обошел деревню, и матушка давно уже запекла собранные яйца и услала куда-то… Отсеялись… Сад вычистили. Я заглянул в окно: хозяев нет… Где бы им быть, подумал я, не в саду ли? Заглянул в сад, а они двое сидят в саду под вишнями и пьют чай на свежем воздухе. Он тонкий, тонкий, она толстая, толстая.

Раненько, раненько! хотел я им крикнуть, раскланиваясь… Но не успел раскрыть рот, как злейший поповский гусак укусил меня за ногу… и с шипением приготовился укусить другую… Я бегом к калитке и за калитку в сад… Меня усадили чай пить…

За чаем, почесывая укушенную ногу, я очень нетактично сказал: — Почему-то у батюшек всегда бывают злые собаки и гусаки… — Потому, — ответил батюшка, — что нашему брату духовному нужно одним глазом на небо смотреть, а другим на [землю]. Намедни опять лошадь украли… — Но матушке, не любившей шуток батюшки, наш разговор не понравился. — Причем тут гусь, — сказала она, — у всех есть гуси: и у диакона, и у дьячка, и у пономаря. Не привязывать же нам гуся, как собаку, на цепь… — Батюшка, боявшийся дурного настроения, поспешил замять матушкину речь словами: — Кто же говорит, чтобы привязывать гусака на веревку… Пусть он гуляет… Гусю нужен простор… Гусыни на яйца сели, он и скучает, и злится. Гусю непременно простор нужен. Как-никак, а он же потомок тех диких гусей… Только что белый, а так ведь он тот же, вылитый дикий гусь…

В это время мне вдруг ясно послышалось, будто кто-то из сада со стороны пруда позвал меня по имени. Я оглянулся. Ряды яблонь, хорошо промазанные глиной, светились чудесным апрельским светом, вишняки волосатые, расчесанные скромно [ветром]… Никого не было. — Вы слышали? — спросил я батюшку. — Кто-то позвал меня… — Нет, — сказал батюшка, — это гуси крикнули…

Мы посмотрели в другую сторону на гуся. Он стоял спокойно перед калиткой, вытянув шею, и глядел совершенно так, как говорил про себя батюшка: одним глазом на небо, другим на землю…

Батюшка последовал его примеру и вдруг воскликнул радостно:

— Глядите, глядите, гуси летят. Славный хороводик… Раз, два, три, четыре….

Гуси летели!

Пока батюшка считал, я как охотник вдруг почувствовал неизмеримую радость….

Гуси летели над нашими полями… Строго летели, серьезно… Летят и покрикивают… поправляют, выпрямляют свой треугольник…

Кажется, будто это старые, старые люди помолодели и сказали: будьте как дети…

Кажется, будто это мудрые старцы, тоже величественные с [гусиным криком] вдруг поднялись над землей… И, такие же мудрые и величественные, полетели…

А на земле остались все согнутые, измученные, все эти…

Мудрые старцы, просветленные, летели над нашими полями и кричали: будьте как дети, будьте как дети….

И столько детей, не умеющих летать, глядели на этих гусей с земли…

Гуси летят! Гроза, радуга — все это прекрасно… Но полет гусей — это лучше… Это самое возвышенное явление в нашей природе…

— Раз, два, три, четыре… всего тридцать штук в хороводе, — сказал батюшка.

— А я насчитала тридцать два, — сказала матушка, очень часто не соглашавшаяся с [батюшкой].

Они принялись пересчитывать и спорить….

В это время я заметил необычайное волнение, охватившее домашнего батюшкина гуся. Не одним глазом, а двумя, высоко вытянув шею, глядел он на небо, где над высокой колокольней летели его дикие предки. Он вдруг захлопал крыльями и побежал и…

Батюшка с матушкой перестали спорить…

Гусь бежал и махал крыльями….

— Тоже инстинкт! — сказал батюшка.

— Никакого инстинкта тут нет, — поправила матушка, — а просто это потому, что гусыни на яйцах сидят…

Заспорили.

А гусь все бежит и бежит, и машет белыми громадными крыльями и кричит…

Сверху дикие предки кричали ему и звали к себе…

И вот черная Апрельская земля медленно отделилась от гуся. Белый, тяжелый, большой, он поднялся на воздух.

— Опять забыли крылья обрезать! — сказала тревожно матушка, — гусям непременно весной надо крылья обрезать.

— Надо бежать! — встревожился и батюшка, — он же залетит невесть куда. Николай! Николай!

Но работник Николай не отзывался. Батюшка побежал сам, за ним матушка и за матушкой я…

Диакон, изумленный, выбежал из своего дома.

— Гусак улетел! — крикнул на бегу батюшка.

— Вот диво-то! — изумился диакон и пустился за нами.

Возле караулки к нам присоединились церковный сторож с женой.

<3ачеркнуто: А гусь поднимался все выше и выше>

Мы бежали во весь дух… И так далеко впереди нас неслась белая птица, за ней батюшка, махая широкими рукавами, потом матушка в паре с диаконицей, потом все мы шире, шире треугольником.

Сверху звали… звали… Гусь поднимался… Напрягая все силы, батюшка замахал широкими рукавами и медленно стал подниматься.

За ним матушка. И так мы улетели…

У отца Афанасия очень сердитый гусак, так и щиплет за ноги.

Роса! Не утренники теперь, а росы пошли. Скоро Егорий, Егорьевская роса лучше овса.

День прекрасный… Везде сеют… Жаворонки неустанно поют… Все меньше и меньше становятся непосеянные квадратики, все чернее становятся… люди, прикованные к земле… Лошадки бегут (марево)… Ветряная мельница… предметы постоянные…

Деревня Силичево переехала к пруду, на другое место. Осталось несколько полуразрушенных изб…

15 Апреля. +12°. Выхожу в одной рубашке, хочу отдаться [теплой] погоде… Дымчатое, но ясное утро… Синее моря… Деревня обыкновенная и [дома] кажутся развалинами старинного города… Апрельская дымка… Вчера шмель прилетел на балкон… Свежие зеленые иголки травы вокруг пня березы… Земля сереет… Сегодня перелом весны… Кончился Март… Начинается сладострастная весна… Пока она, впрочем, невинна… Цветы из-под старых листьев… Завтра орех зацветет.

Возле бани лук сортируют. На гумне пашут… Свеклу посеяли.

На парниках готовят землю под рассаду.

Маркиза нацепляла множество орепьев.

Соня. Как она замуж выходила…

Михаил Николаевич… Художник.

14-го при возвращении от Саши (визит Левшина) заяц перебегал нам дорогу. И откуда только взялся? — Это не к добру, — сказал Глеб. — Вероятно, — говорю я, — это сука без меня ощенилась, и мама возилась с ней и даст мне нагоняй. — Ощенилась, — ответил на это Глеб, — к добру, а как бы хуже чего не было. — Приезжаем. У крыльца мама встречает! — Ну и задал же хлопот! Собака ощенилась… Двух… Одного задавила… — Ощенилась 13-го утром. Вот к этому-то событию и перебегал заяц дорогу. (Рождение утренней зорьки.)

Умер Петр-сектант. Рассказывают бабы… Хоронили без всего, как чурку. Говорят ли они «Господи»? Эта вера, говорят, еще до Христа была… А там кто её знает…

Разговор с Михаилом Ильичом перед баней вечером. Две лошади стоят между елками, мерин и кобыла. Мерин простой, заезженный, с кривой спиной, а кобыла кровная… Хорошая кобыла! Славная кобыла кровная. Попала только в собачьи руки к мужику. Мещанин ненавидит мужика. Мужик — [господа] ему все дают — и землю, и деньги, он ничего не делает. Есть бык, черт и мужик; бык забрухает, черт замутит, а мужик ограбит, сожжет и убьет… Попала кобыла в собачьи руки. Лошадь кровная, а он пустил её с жеребятами простыми… Продал за 10 руб. диакону, а тот диакон — яичнику, а яичник — барышнику. Просит барышника 50 рублей. Нет, говорит ему, давай по-хорошему. Не боярься… А в лошадях я не понимаю. Был я всем: кокошники скупал, и серебро… свечником, яичником, мясником… крашенником. Наша жизнь мещанская -египетская. (Ирония на крестьянских работников).

16 Апреля. К рассказу «Гуси». Иду: посев, тот Сашин вечер, мужики прилипли к земле… Конец: эти мужики бежали вслед за батюшкой. — Вот вечер, — сказал мой приятель, — слышите, звезды звенят. — Может быть, дышат? — сказал я. — Нет, звенят, именно звенят…

У моего приятеля всегда что-нибудь звенело. Он очень любил всякий звон. Я объяснял это себе тем, что где-то в глубине его рода был батюшка, а у батюшки отец был [звонарь].

Вечер, когда мы так говорили, был синий апрельский. Мы сели на лавочку. Первые звезды уже дышали над нами. Блестели между черными сучьями старого сада. Звезды звенят! — сказал мой приятель… И рассказал мне про звезды.

Она была молодая монахиня. Я начал с ней знакомство в склепе: она там продавала святое маслице бедным людям от всяких болезней. Каждую всенощную я покупал у нее пузырек с маслом. И так познакомился. Мы никогда не сказали с ней ни одного слова, потому что другие сестры зорко следили за своей подругой… Я долго ждал. И вот, наконец, настал такой вечер, как теперь, мягкий, уступчивый… Она шепнула мне: у старой часовни… Я вышел за монастырские стены в сад. Был вечер покаяния… Я шел… Грехи… Часовня, куда я шел, была полуразрушенная. От неё осталось только четыре столба, крыша с крестиком, под крышей висел позеленевший от времени колокол с длинной веревкой… Она неслышно, черная, как и деревья, с бледным лицом, [подошла] и села возле меня на мягкую листву, пахнущую медом. Мы молчали. Она постепенно темнела, темнела, как и вечер… Оставалось еще одно только мгновение, и ночь скрыла бы её от меня навсегда… Навсегда! Потому что она была не монахиня, не женщина, а единственный, проходящий навсегда Апрельский вечер. Она темнела и темнела. Я успел коснуться её руки и сказал: не уходи! Едва я коснулся её, как вдруг раздался звон над нами. Мы взглянули на небо. И вот видим: там, между ветвями, крадется совсем молодая звезда к совсем молодому месяцу. И тот глядит сюда к нам и ничего-то, ничего не понимает! Я пожал её руку еще… <Приписка: чудесно в монахине>. Опять ударил колокол, вторая звезда загорелась на небе возле месяца, чуть-чуть подальше первой. Чудесно… Я обнял её… Тогда колокол зазвенел сильнее. Глянуло на небе сразу сто звезд… и каждая стала еле заметно дышать и тихо звенеть… Какая-то маленькая птичка пела на крыше часовни и неустанно просила: освяти, освяти! Я взглянул на птичку и вдруг заметил причину таинственного звона: веревка от колокола обмоталась вокруг меня, и при малейшем моем движении колокол звонил. <Приписка: И до сих пор звонит и звонит>. Тогда я взял веревку, обнял монахиню и зазвонил. И миллиарды звезд зазвенели на небе. А земля-то всё каялась… И так пахла старой листвой.

17 Апреля. 15° в тени. В лесу жара от земли, охватывает тепло с ног, здоровье… Первая бабочка желтая над сухими листьями, первая, живая; орех цветет тоже…

<Приписка: Иван Григорьевич Аверин, хутор около Ново-Мельницы, спросить о хозяйстве>. Он соглашается, но говорит: — Кто же поднимется? Никифор умный, а ему не подняться. Кто богатые, поднимется. Значит, неправда… Если бы всем, а то богатый побогатеет, бедный победнеет… Неправда, правда — земля всех. Кто богат, тот и умен! А кто бедный, тот подуровеет. И пьяница трезвый, как нечего пить… Только земли! Да вот еще у попов не закон…

Течение дня: Маркиза утром говорит в восторге за чаем: — Арап Петра Великого… Вот говорят худое о Петре, а сила-то какая была! Не физическая, а нравственная… Как он женил и замуж выдавал. Ну, колосс был страшный. Михаиле рано баб отпустил в 11! — Ксенофонт овса просит. — Маркиза так и привскочила: — Какой овес, какой Ксенофонт! Как он смеет!

К чаю приехал двоюродный брат старосты в [новом] картузе, в крахм. воротнике, на шарабане… Просит продать овса. Торгуется. — Подешевше! — Я мужикам дороже продам. — И я мужик!

Старик Петр скородит луга… Озими живые… Сегодня ожили… В лесу лежат снега покоренные, бессильные…

Полуднуют. Сажусь на лавочку. Такой тихий пруд. И в нем отражается гумно, ометы веток, красные, синие юбки, белые кофточки… На дворе бабы уселись в кружок, пересмеиваются, перехихикивают. Кагал воробьев. Белая кошка крадется в дровах. Время от времени петух нарушает тишину: при белом свете соединяется с курицей. <Приписка: двор>.

Озими живые. Один склон похож на зеленую крышу громадного помещичьего дома под землей. На гумне бабы из дворовых полуднуют у омета. Одна девка растянулась на соломе. Мальчик залез на столб, лезет выше и выше. Маркиза, вся черная и седая, в зеленом шарфе и с палкой важно разгуливает по гумну. Галки кричат. <нрзб.> обрадовалась! увидела телегу с А.: кланяйтесь, кричит, дружку. Собор виднеется синий в синем мареве, <приписка: сырое место немо, в сухом лесу гул>.

Мимо столбов проходит Александр, друг королевы. В воротах останавливается! — Здравствуйте. — Саша, вернись! — Даже плотник Семен оставил пилу и топор и скрылся в избе… — Вставайте! — Ха-ха-ха… — Семен вылез, идет со скребкой, и слышно по земле, что именно он это идет.

Гудок из города. Я думал, это звон, и вспомнил, как прошлый год звонили в городе… Семен выползает из избы.

Чистят сад. Почки сирени готовы, зеленые рожки, вишневые почки наклюнулись. Зеленая трава куртинками, как зеленое шило, пробилась… Стволы черные старые… Древний сад… Малину забыли развязать; так и осталась со связанными верхушками. Видно, как нет листьев, как яблоньки бегут от больших деревьев к свету. Кусты крыжовника старые как нечесаные мужицкие головы. Бабы в цветных кофточках в черном саду. Не трава, а бурьян. У Ф. [жар] и мороз по коже ходит: нездорова. Девица нацепила на грудь розовый лоскуток… барышня!

На гумне… солнце низко. Лук сажают. Грядки плохо нарезаны… дождик пойдет, лунки нальет, будет хорошо. Они сидят как королю кум… Стоим, беседуем… Девки угнулись… На той стороне [ивы], отражаются прекрасные в пруду. Хозяин пошел к лозинам поссать. Девки смеются, целая кутерьма. — Мы тебя кострикой! — Мальчик камни бросает беспрерывно в пруд. Булькает. Утка дремлет белая. Софья хочет загнать. Уть-уть-утють… И сама она, безобразная, так прекрасна там, с ивами. Обманула селезня хлебом, вышел сухопутный, покачивается… съел и опять… — Омморок[18]тебя! Венька, не пужай! Я тебя зашвырну в пруд. Я тебе говорю: отходи! Осталось две грядки посадить. А солнце садится, удержать его!

<Приписка: это не жених, а заяц>.

Рассказывает хозяин о своих детях и многотрудной жизни, о каком-то богатом. Отчего разбогател? Без причинки, не съесть ветчинки.

Солнце садится. Ивы стали золотыми. Бабы в золотых оторочках. Петровская роща стыдливо зарумянилась… и все поле до горизонта кровавое… И выглянули овраги… как заплаты… Но стало так много всего значительного… Идем домой. Работники собрались у сарая. В саду закат румяный, сад черный. Птиц нет еще, сторожевые галки… Месяц и звезды, как и природа…

Сад из [окна] черный… Кажется, летучая мышь кружится… Сколько тут… мистики, <нрзб.> причудливых… Для чего это? Откуда это недоверие… Кажется, я уже больше не встречу человека, которому бы поверил совсем. Все какие-то ненастоящие… И странно это утихание, и радостно. Прошлый год я еще безумствовал. Теперь уже нет… Теперь я все созерцаю. Работаю беспрерывно… Умер для… Совсем другая весна… Теперь уж больше не зависит…

Молчаливый черный сад без птиц. Черное на золоте. Далеко закатные поля и там черные яблонки. На балкон! И тут тишина. Думал, лягушки уже затянули весеннюю трель. Нет, это Софья уток зовет: уть-уть-тю-тю и повыше: утя-утя-утя.

Телега скрипит… Мужик погоняет: — Омморок тебя!

Мама в столовой: — Ух! Уходилась я!

19 Апреля. Воскресенье. Вечер. С пятницы живу в Ельце. Ехали в дождь. На горизонте пахари лентой, как лопари. Дождь окладной. Сколько тревог соединено было в детстве с этим словом: змей нельзя пускать, в сад выйти…

Елец. Покупаю табак. Раньше тут был игрушечный магазин…

У Ксении. Она как бронзовая статуя: все в ней необходимо… Завожу речь о землеустройстве. — Я, знаешь ли, против этого… Николай раньше стоял за закон, а я ему говорю: куда же безземельный денется?.. — Входит повар Алексей с пескарями, советуется и уходит. — Куда, спрашиваю, безземельный денется? А черт с ним, говорит… Это вроде как вот сейчас повар пришел посоветоваться с пескарями. Он мне про пескарей, а я ему: черт с тобой! — Пауза. Глядит на меня долго, вдавливая в меня свою мысль… И повторяет еще раз очень значительно: — Черт с тобой! Не вникнув в дело, а прямо: черт с тобой! Хорошо это? — Нет… — Вот и я думаю: нет. Но есть это, я-то так думаю… Мы ведь люди старинные. Нынешние этакие и слушать-то не станут… Кадеты эти всякие… А я прямо тебе скажу: сволочь эти кадеты, мерзавцы. Мужики, скажу я тебе, скверные…

Рассказ о школе, подвале и как дом на кирпичи разобрали и около вырубили и [поровну] разделили.

Вы, говорю, Ксения Ник., елецкий министр-премьер… Краснеет, а потом говорит: — Ну, уж это не знаю, как ты говоришь «премьер», а только вот советоваться ездят многие.

Дети садятся за стол. — Как вы мудро устроились, Кс. Ник. — Не глупо. Вперед ушла. Так вот, может быть, [получилось], что и пришлось бы тоже уйти, так сказали бы, невестка выгнала. А теперь нет: я сама ушла.

Монах Леонид в соломенной шляпе, с заграничным образованием. Спрашивал, есть ли любить кого? (А Клавдия была полная). Раз приехал к Ксен. Ник.: — А у нас только селедка. — Ничего, говорит, я и утку съем. С тех пор старуха перестала верить в монахов. Есть ли кого любить? А нет, так можно и из духовенства.

18-го. Звонят по покойнику… Свинья ревет. Собака воет. Петухи кричат. Вчера вечером был у Николая Ростовцева. Рекомендует съездить к Лутошин. крестьянам: Гусев Данил и Федот Захар. Мальцев… По-прежнему в Ельце война купцов и дворян. Вот мы, купцы, устраивали лотерею: мы к ним ходили, почему же они-то к нам не пришли? Странный… Он, я тебе скажу, странный был… И религия-то его странная… Прихожу к нему, сидит, <нрзб.> Иван. Никол. Деньги. Вклады… Да на что их? Как, говорит, на что? Украдут… Вот видишь… Разные, я тебе скажу, странности: в грязи жить! Купцы и дворяне… Ростовцевы говорят про Алек. Петр.: он не Ростовцев, а Бурцев. А Петр ему на это: ведь это мало ли как народ ни зовет, вот намедни прихожу в гостиницу, а мужик говорит: где тут Чижиковы остановились.

Катерина Иван, показывает портрет и удивляется: как хорошо мухи на сахаре вышли. В лесу у Кутузова есть сторож Григорий, можно с ним при случае поговорить.

Разговор в земстве: прошлый год ни одного заявления о переселении, а теперь с декабря по 6 апреля 4213. Со дня издания закона по 1 марта укрепилось 1369 домов. А по 20 апреля 1700. Площадь земли 329 десятин 891 саж. Великое дело овца!

Сначала укреплялись моряки, такой элемент! Типы земские: с седым усом, в красной фуфайке и с кренделем…

Маника меня всегда с чем-нибудь поздравляет: жарко — с благодатью, холодно — с холодком, дождик — опять с благодатью.

20-го [Апреля]в понедельник вернулся в Хрущево. Тени в саду. Свет… Изумруд зелени под черными липами и вишнями.

Дуничка приехала… Пошли на парники… Редиска, салат… мыши… В лес! Мне [не] хотелось в лес… причины… в лесу вечером нехорошо, вечером в саду хорошо, а в лесу утром… Цветы… бледные в сухой листве. Возвращаемся в сад… Чудеса! За эти три дня соловьи прилетели, поют… Черный сад и месяц… и таинственный зов… Лягушки поют… ворожат… под их трель у террасы… летучая мышь… Дуничка седая уже… маленькая, вздохнула… Вот это сад! Какой прекрасный сад, а так остался без поэзии… Лидя отвечает ей: нет, она была, только внутри осталась, она скрыта.. Как, отвечает Дуничка, внутри, скорее вне: лес и сад — все это есть… а внутренняя жизнь его остается пустой… Тут и я вступился за сад… Я вспомнил Софью Алекс., сказал: как пятна солнечные красиво играют на ее груди… Я стал говорить о тургеневских садах, что в Лутовинове тоже мало было поэзии, но все липовые сады после Тургенева стали прекрасными… В [нас] самих должна быть поэзия… Дуничка ничего не ответила… А соловей пел, заливался в черном саду…

Весна течет правильно… Есть время весны, когда соловьи непременно поют в голом саду…

Дуничка: пустой сад… Сад остался таким и засох… навсегда.

(к девушкам в саду — очистка сада).

Вечером вошел к Лиде.

— У тебя цветы?

— Нет, это воздух такой… весенний.

На пруду опять от луны горели искры… И лягушки ворчали, и летучие мыши кружились у балкона, но ветрено.

Лягушки всё ворожили… Летучие мыши кружились… За оградой на пруду <нрзб.> от ивы [были] огненные искры… [столько] блесток между белыми столбами… и у плотины угасали отдельными, пропадающими без следа… утопали в пруду.

Соня рассказывала о Марьяне. Есть такая монашка в Мореве… ворожит всем… Окна в избе у ней забиты… гроб приготовлен, спит в гробу… к ней Богородица ходит ворожить.

Сюжет: у кого-то заболел желудок, он решил поменьше есть мяса и избрал постные дни среду и пятницу для поста. И так стал религиозным.

От трехдневного пребывания в Ельце остался такой осадок: смысл, идея изгнаны из русской жизни.

На обратном пути из города встречаются мужики со скотиной: в среду Преполовение, ярмарка.

В Ельце шел мужик и рассыпал клюкву, и вот ее стали топтать и топтали весь день.

Идет старый старичок… с костылем. Я поравнялся с ним. — Здравствуй! — говорит он. Я принял его за нищего. Денег у меня не было с собой. Я прошел молча. — Здравствуй, — повторил он… Я все молчал. — Здравствуй, — крикнул он сердито, — ты что молчишь? — Что? — спрашиваю. — С прошедшим праздником, — ответил он.

Подхожу к дому Михаила Евстигнеевича. Издали вижу его с лопатой в руках, седого, возле одного дуба — он дуб перелопачивает. Солнце сияет на его лице, на бороде. Издали и он замечает. Весь сияет, снимает шапку. Я делаю ему знак, он весь сияет… А когда я уже близко, вдруг делается странно серьезным, торжественным… когда произносит свое: «Здравствуйте, с прошедшим праздником вас». Наше рукопожатие и приветствие — серьезное выполнение обряда. Сенцы новые сделал… Марья Ивановна такая же… Говорим о знакомых, об Ал. Мих. О всех родных.

— А как вы? — спрашивает.

Я ему говорю о своем.

— Отчего плохо русскому народу?

— От недоверия. Все прежнее пало с проведением железной дороги и банков. Теперь покупателя за рукав тянут к себе, а раньше: «У меня почин есть, сходи к соседу, он без почина». Раньше доли [товара] на бирже, а теперь вексель… Вексель! С бирки можно срезать, а теперь не срежешь. «Акциз» говорят молодые, а старики: разве можно–я купил дом, дом продам и землю куплю, это мое приобретение. <Приписка: не увенчалось успехом>.

Сцена из прежней жизни: идет по площади мужик не нашего вида: в войлочном колпаке и в зипуне и в лаптях. Купец и говорит мужикам на площади: пройди в этом колпаке, 50 р. дам. Один приказчик согласился, взял у этого мужика войлочный колпак и прошел. Эту историю видела жена хозяина приказчика и говорит ему, когда он вернулся: Знать же, наш приказчик деньги любит, когда согласился на этакий срам иттить. — Хозяин отказал приказчику в должности, и тот пропал.

— Торговля, говорю, ложь…

— Нет, не ложь, а тайна…

Сижу на лавочке, вижу, идет с палочкой, смеется. Говорит: дедушка, дай мне копеечку! Я ему дал… Он посмеялся и ушел. А через два часа проходит назад и говорит: вижу я тебя, дедушка, какой ты человек, насквозь вижу, мало таких…

А мимо в окне проходит мужик с лотком с блестящими предметами.

Ложь не терплю. Правда одна. Это можно так проверить: если через десять лет один и тот же человек об одном и том же другое скажет, значит, он лживый человек.

Беседа на бирже с Иванюшенковым.

Первое, я считаю, ум, второе — образование… Славянская душа…

Дворянство не трудоспособно. Интеллигенция не трудоспособна. Кончики ушей белые. Глаза водянистые и застывают как студень. Но кончики ушей чуть-чуть моргают. Нюхает табак и сморкается на пол, вытирается красным платком. Друг <нрзб.> приятель Булгакова. Как познакомился с Булгаковым: что нужно, чтобы сойтись с человеком? Искренность? Нет, выпить нужно. Заказали по рюмке, а я сзади показываю палец буфетчику: большие, мол. Глубоко религиозный человек Булгаков… Как Антей… Эртель… Бирку срезать — публичный протест. Купеческие дома — банки. Успокоение: 90% <нрзб.> черносотенной партии… сыграли роль, не имеют значения… Чаепитие… Учитель с газетой… Сашка с усами… Ему: отойди, Саша… не время… Иванюшенков командует (не имеют значения)… Школы открывают по-прежнему. Ремесленные школы. Хозяйственная часть школ взята из рук сельских обществ.

Ксения: идеи, идеи, что же тут хорошего.

Заседание землеустроительной комиссии: несправедливость о числе переселенч. мест. Земский начальник Хрипунов. Я в сельскохозяйственной энциклопедии работаю. А это в какой партии? Местность наша не так характерна: [другие места] свободнее, крестьяне.

Мужики говорят, что обижены, Бог сотворил землю для всех, а им не дают. Дать им земли, и будут они жить как природа в ее законах и дела им никакого не будет до того, что где-то за что-то борются люди, все это наверху добудут и навяжут им насильно, они примут, но сами не пойдут этому навстречу. Вот что значит этот крик «землицы», и согласно с этим криком в тон ему учит батюшка; что нам аэропланы, вот-вот Антоний Римлянин на камне приплыл.

А либеральные люди все твердят: «Самодеятельность!»

— Бог сотворил свет? — неожиданно спрашивает один мужик, — ведь не сотворил же Он его так, что одному тысячу десятин, а другому тысячу вершков?

Вечер. Барбарис поливать. Сосну сажать. Боярышник сажать. Непрерывно кричат утки на пруду. Морковь сеют. Картошку режут и садят. Овес наклюнулся… Петр говорит: по этой земле мог бы вырасти дремучий, да разворуют.

Гонят скотину. Хороша поповская телка. Все заходят в свои стойла. Резку режут, месят с отрубями…

После ужина в саду. Немного ветрено: липы вершинами гудут. Но соловьи поют. Хорошо поют в Ростовцевой усадьбе… Сова ухает… Огонек в доме через черный сад… о чем говорят при лампе? О Крыме. Лидия в Крым собирается. Там хорошо!

Говорят про королеву: так соскучилась, что вся слюнями изошла.

22 Апреля. Утро. Хорошо, хочется на волю. Маркиза ворчит: подожди! Терпеливо дожидаюсь за столом… Окно открыто. Длинные тени лип ложатся по изумрудному ложу. Значит, рано… 6 часов! Галки звонят… во все колокола. Горлинка воркует. 1-я горлинка. Она устроилась где-то на липе.

Утро как открытое окно… Молоко вскипает, уходит и заливает спиртовку. — Молоко ушло! — Ой, ой, ой… — бросилась маркиза. — О Господи, да как же я его упустила. — Выпиваю положенные два стакана и иду за Зорькой и потом с нею в сад. Горлинка все воркует, все звонят галки, и пахнет травой… Не землей, а травой…

В конце аллеи, замечаю, бабы работают… Земля такая черная, а они светлые, светлые… Сеют морковь. Моряк-караульщик принимается им что-то рассказывать о зайце: зайчик ходит к бане каждое утро. Девки ленятся… — Эй, вы, девчата! Чуть что, — говорю я, — и расстроилися… — Мужики! — презрительно говорит моряк-мещанин и принимается развивать свои теории: — Золото пропало все… Не так чтоб как прочия страны… Должно быть, распространение России…

Ухожу от него за ружьем зайца искать… Вот утро… Меня поднимает, зовет уйти без дум дальше и дальше… Это утро достойно, чтоб ему отдаться. И я отдаюсь ему… Хочется мне только взять все с собой… нужно наблюдать… Говорят, я наблюдательный… Это сказали мне тогда… это надежда… Вы, говорит, очень наблюдательный… Нет, отвечаю я, это я пережил с <нрзб.>(а я сказал: она такая, что весь внешний мир преломляется в ее [образе], «я» ломается, а оно не должно бы ломаться). Я ловлю себя… Прошло уже лет восемь, а все вот возвращается… В [черном] саду в двух шагах от меня поет на тонком сучке соловей, ножки у него как тонкие проволочки. Не боится… Тонкий, худой… В это время все птицы не боятся, хоть руками бери. Останавливаюсь на валу, где [путь] в страну обетованную. Там уже поднимаются зеленые клубы… у пруда. По плотине едет светлая лошадь. Направо виднеется море озими. Озимь ровная…

Спускаюсь вниз, прохожу через ручей на южный склон. Как солнце печет! Облака на небе такие выразительные. Почему-то вспоминается Кавказ… Странно тепло. Прошлый год по этим склонам было много фиалок. Только подумал — и вот она глядит на меня из-под сухой листвы, первая. Над ней орешины выпустили свои сладострастные апрельские золотые куколки. Не пахнет… Вероятно, потому, что жарко. А тогда не пахли розы, потому что было холодно… Потом ночью они у нее в комнате запахли. И как! Ее охватило чувство… Стало душно… Она была совсем счастлива… Она воображала меня таким прекрасным, великодушным… Все разрешалось так просто… <нрзб.> ее, она одумалась… Все это был сон… Я его недостойна. Я не могу быть его женой… И ушла бледная из дома и подала чуть ни плача письмо… я не могу… Чего же я хотел? Все было… Она все отдавала… А я хотел то, чего сам не знал, чего в ней не было. Это правда. Я в ней видел то, чего в ней нет… Я не ее любил… Кого же, кого… спрашиваю я себя… до сих пор… люблю и не знаю, кто она… какое-то безликое начало…

И вот уже несколько разумных вещей вышло из этой безумной неестественной любви. И сколько еще выйдет… Опять я ловлю себя… Мне помешала кукушка. Она кукует в этой светлой зеленой дымке ветвей по краю Ростовцева поля… Но кажется, дальше… Где же? и еще дальше там у дороги, где плывет на горизонте мужик…

В парке отдыхают два мужика… Пашут… запоздали с севом… Мерин похож на жеребца… Мерин степенный… веселья нет.. Другой мужик: без яиц какое веселье! Спускаюсь к ручью. Виднеется зеленый склон, и на нем пасутся. Пасутся табуны Стаховича… Цветы больше желтые и синие, целый склон цветов… Я рву их для Дунички… Перебираюсь на ту сторону. Пастух хитростью ловит лошадь… Поймал кобылу… И вокруг стоят молодые кони, и у всех выпущены кончики внизу… И в осинках тоже… их серые черви лохматые повисли на каждом сучку… так что даже тень от них… Везде пчелы гудут… Поднимаюсь к караулке. Два стражника и сторож. Спускаюсь через ручей и наверх. Снег еще лежит тут… Зорька протирает горячие сосцы… То и дело садятся возле маленькие птички… День непуганых птиц. Непрерывно с одного склона на другой перекликаются кобчики: пи-пи-пи…

На валу замечаю того сторожа, который говорил об акцизе. Заговариваю. Другой с удовольствием оставляет соху и вынимает кисет с табаком… Намедни зайчик пробежал! Всякая птица прилетела, если муха летает, значит, всякая птица.

Начинают жаловаться… Новый закон: стравка! Наверху головы пустые… а ноги одни ходят. Мысленное ли дело, чтобы ноги одни ходили.

Ну, будеткроволитие… Непременно будет… Потому что как и при Фараоне тоже были всякие бедствия, а все-таки Моисей вывел… И Моисей будет… Казни уже были… Одна казнь: лопухи покрыли все поле… [Говорит] он опять по-своему, тут другая казнь… как опять потише… и так до десяти раз, а потом все-таки Моисей… Будет Моисей. Такой человек. В каждом человеке и ангел, и дьявол, а в Моисее будет только ангел… И тогда будет земля всем, и акциз все будут платить.

Стравка! Пока держатся этих полосок, всё стравка… Нужно оторваться… Земля Божья… почему же она Божья, если из-за нее стравка… Земля неповинна, люди виноваты… Они сами земля… Коварная… Зовет и обманывает… Или мы себя обманываем… Или мы плохи… Земля хо-ро-шая! Дуб растет… Самая первая земля!

24 Апреля. Описание с утра 22 по 24. Утро было единственное… Я им воспользовался. Мы уговорили Дуничку остаться. К вечеру были слышны отдаленные раскаты грома, и потом стало холоднее. Почему? «Тучки ходили, громушко гремел — вот и похолодало что-й-то». Маркиза выдала бабам квитки.

Я этим утром спугнул баб в лесу. Они резали коклюшки. Увидели меня и пустились бежать. Неслись с пучками орешника в руках вдоль вала до лозин, свернули к деревне. Версты две неслись… Иногда можно услышать шум в кустах. Это женщина деревенская с мешком травы спряталась. Про Соф. Ал. говорят: она в таком случае останавливается и часами стоит, наслаждаясь мучением лежащей женщины.

Рассказал об этом Никифору. Он не виноват. Он пахал в это время. Просит купить ружье. А то страшно. Как же не страшно: два каких-то человека ходят в лес, один ночью, о том ничего неизвестно, а другой днем, среди бела дня рубашку моет. — Кто ты такой, — спрашиваю. — А тебе, что? — отвечает. Верно, по волчьему билету…

Вечером ждали Леонарда, но он не приехал… Сколько разговоров о нем. Так когда-то щебетали Дуничка с Машей о Михаиле Стаховиче: часами, днями, что-то, волнуясь, переливают. И так это пропадает даром где-то… этих маленьких женских волнений и слов… Отсюда и начинается быт, эта вечная, бесполезная, бездельная болтовня, из которой потом вырастают правила и формы. Так пчелы жужжат…

Ночью я проснулся от раскатов грома… Открыл глаза. Огненная птица влетела в мою темную комнату. Опрокинулась вниз золотистою длинною шеей и исчезла… Я понял: гроза. В полусне взглянул в окно. Там в бледном свете сияла ограда, и пруд, и ветлы… Я уснул, как мертвый, говорят, была страшная гроза.

После грозы утром… хмурое холодное утро +1,5°. Около 12-ти повалил снег громадными хлопьями в кулак… Казалось, будто с крыши гигантского дома дворники счищали снег… И он падал большими шмотками…

Снег и холод выбили грача из гнезда. Встрепанный, он уселся сначала на верху липы, на голом суку, ничего не понимая. Снег бил его сильнее и сильнее. От холода и ужаса он закричал.

Огород побелел. Липы поседели. Изумрудное ложе под ними поблекло. Между зелеными рожками сирени везде улеглись холодные кристаллы снега. Черные стволы дикого винограда завились белыми [локонами].

Все белело и белело… Не осталось признаков весны.

— Вот и весна! — вздохнула Дуничка.

— Это Бог знает что такое! — подхватила маркиза.

— Как же теперь цветы… — рассеянно сказал я, — померзнут?

— Какие глупости! — ответила маркиза — Полевые цветы померзнут! С отроду того не бывало. Померзнут. Что ты болтаешь…

— Но все-таки головки поникнут, — сказала Дуничка…

И так все стало в саду седым и белым. Еще раз отчаянно крикнул грач и спустился ниже в густые сучья, съежился и замер.

Конечно, весна победит… Все это будет цвести. Но какая могучая сила в этом холодном объятии. Я люблю эту угрозу зимы… Не знаю, почему люблю. Силюсь объяснить себе это, вглядываюсь долго, долго в падающие хлопья, в белые лавочки… И не могу объяснить себе…

Дуничка уехала… Маленькая, седая, и слабая, и сильная… Светлая, как снежинка… То, что в ней холодное, то большое, большое, а то, что теплое, — маленькое, то погасающее, то опять загорающееся. Огонь ее никогда не горит пламенем. В этот раз мы много говорили с ней про Маню. Почему она не вышла замуж? Она именно этого хотела всегда. Она сделала бы счастье всякому…

Ей Анна Павл. мешала. Она имела над ней огромное влияние. Почему эта вздорная женщина могла иметь влияние на умную и образованную Маню? Разве она не сильная? Нет, она сильная. Она имеет влияние на окружающих. Но перед матерью она уничтожилась. Раз влюбленный в нее юноша предложил ей переписку. Она была этому очень рада, но отказала. Почему? Потому что она могла услышать от матери такое требование: Маня, покажи мне его письма. Я не могу это делать потихоньку, сказала Маня. И я не могла бы, сказала Дуничка, но я бы стала это делать открыто.

Таинственное влияние матери… Меня взволновало это, потому что с моею было то же самое…

Отчего это? Я подумал сначала так: эта сила матери основана на знании тайны. Пока дочь не [замужем] — она не может знать… Бывает, что и знает… Но эти рождаются без жизненной силы. Их силу кто-то раньше использовал. Они только знают о ней, но не чувствуют. Самое большое — они чувствуют только тоску. Моя, может быть, именно [без] этой жизненной силы…

И поскольку была сила (а не знала), она была покойной, и этой тайной владела другая, опытная старая женщина. Моя куколка боялась дать мне свои фотографии, боялась в Париже пройтись со мной, потому что кто-нибудь из хозяев увидит со мной — неизвестным молодым человеком — и напишет в Петербург. Она боялась всего… Но в моей комнате — ничего. Вдали от матери, в этой комнате на чердаке, она жила сама. Это были ее цветы…

Чтобы проверить себя — я сказал Дуничке, как объясняю я себе отношения матери и дочери… Она не нашлась, что сказать. А мама совсем не поняла моей метафизики и сказала: — Просто Анна Павл. была сильная женщина, сильнее Мани, и с детства поработила ее… — Но ведь сила тоже требует объяснения? — ответил я… В чем ее сила? Бывает физическая сила, бывает нравственная сила… бывает денежная… Сила разная бывает… Дуничка еще рассказывала про себя… Как она заявила о себе.

Как братья распропагандированы. Как Илья Ник. в 17 лет бродил по России, а потом стал «французом». Говорим об Иван. Ник. Как она не хочет видеть в нем семьянина, а я помню таким. Какие дураки вышли его дети. Как глупа и неприятна эта немка. Говорили о Грише, о его эгоизме и трагизме его жизни, о близкой катастрофе, о романе с доктором возле умирающего ребенка и о костюме (дорогом) несчастной матери…

Проходят эти люди, родные и бесконечно чужие. Внешние факты говорят о них… Факты навязываются, образуется цепь… И так висит эта цепь чужих, бесконечно чужих людей, и родных. И если кто-нибудь умрет из них, то цепь сомкнется… подрастающие дети. Неожиданно вырастающие, как грибы, дети — все это образует не то стену… глухую стену… или зеркало, куда время от времени судьбой определено смотреться.

Пришла Марья Ивановна, вся черная, как таракан. Но черные тараканы неприятны, а она ничего, поэтому я называю ее Тараканницей. Пришла она, конечно, по делу, но сидит много часов, не говоря о деле. Прелюдия. Церковь обокрали. Разбито окно, но отверстие маленькое, вору невозможно пролезть. Вор, говорит М. И., сидел в церкви и ушел в двери. — Зачем же он окно пробил? — А это для близиру, — ответила М. И. и помолчала. Она всегда разделяет свои речи паузами. И кажется, главное в ее визите не говорение, а самое сидение. Она молчит. Мама молчит. Часы тикают.

— Батюшка быка себе купил. — Что вы, быка! — Хороший бык, породистый. А сколько заплатил, не сказывает… — Холодно! — вхожу я. — Холодно! — отвечает она. И молчит.

Все огородники замечают: как на Евдокию мороз, то и на Благовещенье мороз… Но только теперь это не действует. Теперь все переменилось по-новому. Раньше после грозы бывало теплее, а вот опять холодно.

— Расскажите про Марьяну, — прошу я.

— Марьяна поссорилась с батюшкой, костылем ему в церкви погрозила. Благодать ее началась с того времени, как к ней странник пришел. Она ему ноги омыла. Когда умер, поминала. Она всех своих поминает. Когда кто хороший умирает, она говорит: вот мои добродетели умирают. Умер Борис. Богатый и умный и старый. Марьяна перекрестилась. «Хороший мужик. Хорошо умер».

На заре до солнца мужики лошадей через пруд прогоняли. Лошадиный праздник. Егорий. Вечером приехали Леонарды. Надо изобразить отношение православного общества к декадентской литературе….

25 Апреля. День холодный и серый. Возле террасы еще лежит немного вчерашнего снегу. Озимь зеленая потемнела, как океан. И далеко на горизонте плывет на телеге мужик, как черный парус.

Сад маркизы. Из окна: белые столбы. Купальня на пруду. Плотина с ветлами. За прудом гумно: половень, сгоревшая рига, остатки прошлогоднего омета, направо отсюда вал и за ним земля — бархат черный. На конце его длинный узкий зеленый край. Это озимь начинается и опускается вниз. На другой стороне лога опять черная земля и по ней узенький зеленый кантик — рубеж. По нем можно далеко идти, но отсюда он коротенький, пробегает через зеленый квадратик с черным, через желтую полоску прошлогоднего жнивья и уже исчезает у низкой желтеющей стенки дубовой поруби. Это почти на горизонте. Направо от поруби далекое сине-зеленое открытое море весенних полей. И в самом конце, где, вероятно, уже и земля закругляется, намеком угадывается церковь как синий парус далекого морского корабля.

Из гостиной. Балкон забит. На террасе — простой стол, дубовая скамейка, белая тумба и на ней почему-то серп, вероятно, забытый в прошлом году. Над террасой решетка для дикого винограда с черными прошлогодними листьями. Направо и налево от террасы два сиреневых куста с зелеными рожками. В детстве, я помню, эта площадка была покрыта двумя большими клумбами. После вокруг площадки выросли высокие ильмы и стали затенять ее: цветы перевелись, площадку посыпали песком и играли в крокет. Между ильмами зачем-то чахлые елочки. Против террасы через площадку длинная, всегда хорошо выметенная липовая аллея — краса сада. В окне ее виден вишняк и немного неба… Три пары лавочек.

Налево от аллеи два гигантских дерева, под ними яблонки, всегда рвущиеся к свету, бросающиеся от тени к аллее, к ильму и от ильма к аллее, неправильные, заблудившиеся в лабиринте теней. Направо тоже яблони, замкнутые еловыми аллеями. В глубине их баня с черепичной крышей.

Теперь сад черный. Если так холодно будет, то и май будет черный. Но рано или поздно сад оденется. Тогда площадка перед террасой будет окружена высокими зелеными стенами. Яблонки, даже [высокие] ильмы будут закрыты. И только один просвет в конце аллеи останется. Аллея тогда будет главным путем из колодца, а из нее во все стороны между стволами ходы в высокую траву между яблонями.

Вышел погулять за ограду. Прошел мимо попа, мимо усадьбы Ростовцева к столбикам. Вернулся. Не захотелось возвращаться через кладбище и сад. Опять тем же путем назад. Возле домика дьячихи стоит драная кобыленка с сохой, а сзади нее полуоблезлый жеребенок в бороне. Такая маленькая лошаденка, как пони. И велика же ограда! От церкви до самой деревни. Кто-то из мужиков сказал: и богатая же наша Map. Ив., усадьба протянулась от церкви до деревни. Виднеется несколько соломенных крыш и дальше зеленая озимь. Крыши такие старые, а озимь такая молодая и свежая. У столбиков виден весь двор. Видно все: каменная стена, отделяющая помещика от деревни, постройки с железными крышами, круг колодезя, маточная старая и новая. Павел с Михаилом возятся у длинной доски. Подхожу к ним: — Сиверко! — Сиверко, Мих. Мих., всякое растение остановилось. — А овес подрос. — Овес только. А так растение по зорям растет. А зори сиверкие… Дюже жарко было, вот и вырос овес. Оттого и вырос… Не успели переломить. Упустили. А по сиверу и ломать можно: корень не вянет. Метать под картошку нельзя, земля еще не рассыплется, <нрзб.> ложится. У господ другое дело, там с осени мечут.

Дома маркиза распекает приказчика: — Раз скажу, два скажу… Это странное дело… тебе бы стыдно было, а он… корыто разбито! Ведь это потеха! Это, помилуй Бог — вчера нашла: что-й-то сомнение какое… а оно разбито. — Кормушка. — Не кормушка, а корыто, у тебя памяти никакой нет. — Ясли… — Какие ясли? — Не корыто, а ясли разбиты.

Входит З. Как холодно!

Маркиза другим тоном, и точащим, и деловым: навоз возить! Горничной: накрой как следует, пырнула!

Леонард.

З.: — Положим, там во Франции много таких. Чем он может заниматься? Ну, тут прямо явно живет.

— Кто же там знает, а может быть, идеально, как Тургенев с мадам Виардо.

— Может быть… Но ведь у этих такая маленькая квартира, как же это… Вы продумайте все до конца: направо комната с четырьмя детьми, налево спальня… Потом, связь Тургенева подлежит сомнению. Тургенев как художник слишком много требовал от женщины, что может дать ему женщина? А тут… Нет, не может быть, чтобы так явно.

— Конечно, наводит на размышления, на сомнения, а там…

Лидя загадочно улыбается: — Нет, это надо разобрать, это, наконец, начинает проникать в народ…

— Народ! Да народ-то раньше всех узнает. Маша в связи с их поваром… А Маша такая звонуха, небось везде разнесла. Простой гораздо лучше видит.

Завязывается спор… Мама кричит: ешь, ешь биток. Я не слушаю. Спор разгорается и стихает. А мама горестно: а биток так и остался.

Содержание спора: тут свобода, а то как же иначе понять. «Этого быть не может! — Тут можно предположить только, что раньше у него было это… а потом он стал любить идеально. — Нет, а как же старшая девочка на него похожа. — Нет, что же такое, старшая, раньше было так, а теперь идеально. — Как же это может быть? Опять назад? Так не бывает! — Этого не может быть! — Чего же он тут толчется! — А зачем он жену приводил? Зачем показывал? Обобрал жену и живет так.»

Играют в карты. Мясом расплачивается.

Лицо не такое, вид не такой. Леопардовый костюм… он слишком черен. — А может быть, он ограбил жену и платит. — Может быть. — А привыкли жить хорошо! — Надо быть слишком слепым… на глазах… неужели так-таки на глазах? Он довольно угрюмый (ревнив?). — Нет, он такой по натуре. — Какой тут, «друзья», вот что странно! В карман друг к другу за спичками лезут… — Совершенно без зависти супружеской. — Но как же это так? — Она все вздыхает о матерьяльных средствах. — Конечно, мало. — Но только костюмами своими она мало занимается. — Немку наняли, она их обшивает и все делает. — Последнего мальчика все трое любят. — Собаки гамят! — Шантаж… — Тогда бы ненависть, а то душа в душу, без задней мысли. За спичками в карман. — Ухаживает? — Какие глупости, он просто относится почтительно.

Как медленно оправляется весна от тяжелой раны, нанесенной [зимой]… Оправится.

У избы Никифора опять разговор о теще. Не помирает! Стало быть, Бог держит. Не наша воля. Ух, и плоха была… и плоха! Стало быть же, она нужна… В тридцать дней одно яблоко съела. Бабы говорили: такая с погоста придет, так за мертвую бы почитали. А дух! Дух съел нас зимой. Избенка маленькая! А духу! — Вы бы помыли? — Нельзя отмочить, дюже завоняет.

Новая глава к теще: теща ужимается… Когда бы она с пониманием, а то чуть что, я, говорит, уйду. И очень просто, что уйдет: манят. Как шкилет была, все суставы видны, ну прямо никуда. А тут, поди вот, ожила: я, говорит, уйду… Невестка дом ее купила. Общество выпило и с тещи, и с невестки. Вот ведь что: с безумного человека четверть выпили! А бумаги настоящей не составили, невестка и завладей поместьем… Теперь и меня жмут… Что делать? Поставь, говорят, и ты четверть… а ежели я четверть поставлю, выпьют, а теща уйдет.

Садовник надел все новое, идет прогуляться к лугу, поглядеть на гумно. Копнул луночку, взялся за головку. Лук держится… Щетку пустил! Теперь теплынь и теплынь нужна! Зори две теплые, и овес во какой поднимется. Хороши зеленя, хороши! Ро-о-вные… Ни глудки, ни камня. Все закрыто. Как в один день сеяны.

А в саду почки [побиты]. Редко какая с цветом. Зайцы сучья объели. Как ножом порезали побеги. Да где… ножом так не срежешь… Сады переводятся, потому что господа переводятся. Как он мужикам попадет, так всё распашут. Ему бы только земля! Только бы до земли дорваться. Так он повадился к земле и повадился. Весна придет — он как червь капустный закопается. Зима заморозит — и он притих. Мужику первое дело земля, больше ему ничего не нужно… Сады там, цветочки, разное это такое ему ни к чему.

Боже мой, как свинтила меня тоска. Закрутила, заела, слоняюсь утро как шальной, ни на что не способный, старый. Отчего же это? У мамы тоже есть такое… Как вчера… Все было так хорошо, и вот… Лидя говорит: — Почему яиц нет в зеленых щах? — Отстаньте вы от меня! Ты сама бы распорядилась. — Я не могу… — Мое ешь! молчи! Цветочки сажаешь, для меня она цветочки сажает…

В эти дни какие-то необычайные грубые, ядовитые слова у нее выпаливают, абсолютно она зла и неприятна… А потом пройдет, и совсем другой человек, добрый, хороший… Где скрыты корни этих чередующихся настроений? Не так же это? Это как далекие глухие отзвуки грозы и бури. Может быть, и не при нашей жизни совершились эти непогоды, и никак уж мы в них не виноваты… Но отблески, отзвуки мы слышим и видим теперь. Думаем, это так пройдет: такой характер. Но это не так.

Паломничество к Марьяне. Дорога в Морево через сад, по тропинке валом и Левшинскими задами в поле. 5 часов. Времени до вечера много. Иду не торопясь. Озимь такая чистая… Такая молодая. Скотину гонят с поля. По зеленому, по рубежу идут двое — мужчина и женщина. Так это молодо… Есть же что-то и просто в земле. Может быть, и правда мы привыкли к садам и украшениям, а мужик любит просто землю. Родился и радуется. Хорошо так смотреть с плоскости. А вот передо мной овраг прямо по зелени. Овраг, другой… Один рождается прямо на поле, другой вырос из канавы, из вала, отделяющего нашу землю от Левшинской, третий сбегает с другого склона. И все три оврага сходятся к нашему пруду. Тут большая балка идет Далеко к [полям]. К этой балке сходятся все бесчисленные овраги полей… У нас на склоне засел лесок, и потому овраг не растет, у Ростовцевых тоже. Дальше имение Стаховича… дальше блестят крыши помещичьих домов, Дубровка, Танееве, Морево — все как на ладони. Солнце проглянуло над равниной, облака громоздятся, фантазируют над этой землей и все расплываются… Все как-то у них не складывается ничего определенного.

Перед Моревым глиняная Швейцария, теперь там шесть оврагов громадных обступили тропинку. Едва-едва можно пройти…

Раз жизнь должна умереть, то и дух должен перестать творить жизнь. Или же жизнь возможна без смерти. Или же дух должен сделать жизнь бессмертной.

Рыночная и одухотворенная жизнь — дух может достигнуть того, что вся жизнь будет духовная — жизнь и дух сольются — это и есть христианский аскетизм.

Шамордина пустынь.

У г.г. Ключаревых мальчик упал и стал горбатым. Супруги явились к о. Амвросию посоветоваться. Он им велел поступить в монастырь. Так они и сделали. А горбатый вырос, женился, прижил двух девочек и умер. Для детей этих Ключаревы и купили Шамордино…

Юродивый Пахомий ходил возле реки и что-то все мерил. Его спрашивали, что он мерил. — Келью… Тут можно жить, тут двоим, тут будет Палладия, она с Богом ладить будет… — Дивились… А юродивый такой был, что сам старец перед ним вставал. У Пахомия мох на лице, а у самых бровей вместо глаз щелки чуть видные. И правда скоро тут келью [выстроили] и поселили юродивую Палладию. Эти юродивые все вперед предсказывали…

В различных деревнях видели один и тот же сон, будто Шамордино высокой [стеной] обнесло, и в воротах Царица Небесная постригает тридцать девушек в монахини. Тридцать постригла и сказала: а других примет мать София…

Скоро тут помещица Болотова. Отец Амвросий посоветовал взять послушание: замуж выйти, и назначил ей жениха. Она пришла в гостиницу, кто-то спрашивает ее и входит: — Я от о. Амвросия. (Власть-то какую имел!) Она вышла замуж. Скоро он заболел… — Поживи еще, рано, — сказал старец. Он пожил год и умер. (Власть-то какую имел!) После того Софья прямо была назначена игуменьей (она ходила по кельям и читала с монахинями, но не столько читала, сколько рассказывала).

У купца Перлова была жена богомольная, а он ее все чем-нибудь развлекал: театр устроил, кинематограф, граммофон, наконец пришло ему в голову монастырь устроить для жены, и устроил Шамордино. Купец живой, подвижный…

Он все, бывало, говорит: Бог в долгу не останется. Я раз все потерял: деньги, товары, и дух потом потерял, но все опять вернулось. Бог в долгу не останется.

Ему говорила тетка его родная: — Ты мужчина, тебе хорошо, а я вот женщина слабая, я не могу, четырех сыновей потеряла. Не могу я смириться. А муж так и в могилу ушел, не смирившись… — Бог в долгу не останется, — говорил купец.

Постриглась Феврония Ивановна тайным постригом… Она во всем уступает другим, тянет ее к людям… ее не собьешь… похожа на Иодору Ивановну… Замуж собралась выходить, и вот жених небесный. А старец все руку до локтя ощупывал… Любят людей мягко, Христовы невесты… смиренные… не любят рассуждений… в рассуждении гордость (этим раздражают), их близкие люди Афанасий и Анатолий. Анатолия чаша полная, вода через край бежит, и внизу бабы… Бабы келью разрушили. <нрзб.> его заперли, и когда он ходил за водой, то бабы настигали. Грудь болит. Осмотрится, не видит никто, и плеснет водой за грудь… В этих людях и есть самое-то православие… (Иван Павлович).

Потерялись верши. Бат. с сыновьями едут на лодке искать их. Везде быстрая вода шевелит колышки. Они подъезжают к колышкам, поднимают верши. Слышится: щука, подусты, налим, налим! От меня со скифского холма виды… Монастырь прислонился к лесу. Луг изжелта-зеленый. Озеро… Лицо природы, полное. Будущее: зацветает луг (клевер, запах трав прямо душит, залетая в окно [к] батюшке). Крик коростелей и перепелов. Огни рыбаков на берегу и косцов, ночующих в лугах. Как сменяются вечерние тона на лугу. Лес шоколадный от почек, но еще не зеленый. Стефан — рыболов. Ширь… Сладостно — тревожный и большой вопрос. Черные в белых платках богомолки протянулись по берегу от красной часовни к селу. Кто-то окрикнул батюшку: поговорить нужно.

Налим! Налим! Колено реки, струйки-быстрики малиновые плывут. Первая лягушка-турлушка. Сколько радости впереди, какой великий, еще неизведанный мир. Сколько родного в этой шири и сколько дает она ответов вперед, когда будут косцы на лугу, работа… Когда луг зацветет. Внизу у склона горы давно еще я заметил женщину, у нее стройная фигура, как у ивы, и бессильно, печально опущенные руки, как у березы. Я думал, что лицо у нее прекрасное. Теперь я вижу в лице этом безнадежность, впалая грудь, как у чахоточной. Она без всякой внутренней энергии приходит к горе, берет камень и несет его к большой куче сложенных камней. Груды куч возле берега показывают, что она давно уже складывает их; как только оттаяло на горе, так и принялась носить камни. Это для училища. На хорошем месте на горе строится земская школа. Возле женщины еще две молодые девушки и парень. Тот, который пришел будто за требой, перебранивается. Они все молчат. Работа молчаливая, безрадостная. Одна девушка жалуется мне: живот оборвала. Парень кричит на нее: работай, не разговаривай. Это семья Семена Драного, где дня не проходит без брани и побоев. Та стройная женщина — жена, вовсе забитая. От внутренних раздоров в семье и работа идет так, молча. А тот, кто пришел будто за требой, пришел жаловаться батюшке: это его место, а Семен Драный отбил его.

Разрушенная церковь. Из Кармановки возвращались с тяги утром. Виднелось имение Романовых. Тут начали жить Р., тут и кончили, а теперь выросли на сажень от земли. Лес возле большой, а <нрзб.> Бог знает где. Не осилил землю и ушел… А вот другое имение (Павловой, возле Володонова). Фруктовый сад, окруженный липовой аллеей. Мы по этой аллее проходим в густой липовый парк. Тут везде длинные аллеи. Одна из них… Сквозь темные стволы виднеется деревянный дом. Летом, когда все закрыто зеленью, нет этого тяжелого чувства. Теперь, ранней весной, в неодетом липовом парке, когда сквозь старую листву еще только что начала пробиваться молодая трава, нерадостно разглядеть старый дом в старых липах. И наверно знаешь, что тут доживает свой век старуха. За парком церковь, без шпиля и креста, без колоколов, без дверей и окон. На месте колокольни груда кирпичей, из которой там и тут пробились березки. Железная крыша церкви ободрана, и остались только дранки, на которых вырос довольно большой широкий куст. Мы входим в церковь осторожно, боимся обвала. По углам стоят кусты бузины, посредине березка. Старуха Федора рассказывает, что бабушка ее венчалась здесь: о церкви ни мы, ни отцы наши не помнят, а бабушки мои венчались в ней. Из алтаря, когда мы вошли, что-то огромное шарахнулось в окно, и одно совиное мягкое перо кружилось долго в алтаре. Наверху на железных [балках] было много таких перьев. Внизу на месте престола виднелась черная яма, и над ней на рогульках висел крючок от котелка: видно кто-то в непогоду укрылся в алтаре и варил себе картошку там, где когда-то был престол. И видно было в окне теперь яркое солнце, оживающий весенний парк, и в весенних солнечных лучах ветви орешника прямо в алтарь свешивали золотые сережки. — Отчего разрушена церковь? — спросили мы старуху Федору. — Бог знает, — отвечала она, — кто говорит так: господа прежние потухли, а кто — собака под колокольней ощенилась.

Сюда: «пропавшие приходы». Церковь была при фабрике в крепостное время; с падением крепостного права фабрики прекратились, церковь содержать стало некому, и так она мало-помалу заглохла…

27 Мая. О запрещении (мадонна Рафаэля). Любочка Ростовцева приехала к маме и просила быть ее чепчиком на предстоящем балу.

<Приписка: «чепчик» от chaperonir (фр.) — сопровождать>.

Она была в голубом тарлатановом платье. Мама в это время сидела в своем кресле и раскладывала старинный пасьянс: Николай умирает, Александр рождается. Хотя и круто было воспитание в семье Ростовцевых, но радости свои были: шерстяное платье к Рождеству и батистовое с оборочками к Пасхе, в будни — девичьи думы за пяльцами, в праздник — бисквит. Любочка лжи не знала. За пяльцами вышивание на Шамордину пустынь и беседа с Февронией о старце Амвросии. На балу влюбилась, но была так скромна, что не смела высказать свое чувство, а напротив, с кажущейся гордостью и презрением отвергла предложение. Посватались три жениха: A. M. Ростовцев, Клушин — учитель (с которым потом неприятности из-за сына-гимназиста), и неизвестный третий (судейский — судейские в то время играли главную роль).

По совету Февронии отправились посоветоваться со старцем. Он спросил ее об их материальном положении и, узнав, что Ростовцев помещик, посоветовал. Л. А. утаила, что они родственники. Оставшись наедине с собой, она испугалась и снова пришла к старцу и рассказала то, что утаила.

Старец ей выходить отсоветовал, ссылаясь на множество несчастных случаев от браков между родственниками (как такие браки называются?). Любочка, выйдя от старца, в своей вере поколебалась (быть может, на нее подействовало то, что старец не отгадал ее обман, изменил свой совет исключительно оттого, что она ему сказала). Вышла она замуж за Ростовцева. А старец был человек мудрый. Он знал законы лучшей жизни в этом краю: советовал лучшее возможное, выносимое людьми.

Вышла замуж. Первое несчастье. Грех. Пошла к старцу. Ответ: терпи, надейся и молись. Ростовцев — неудачник (Чижиков). Мать крестьянка… Отец купец. Он неудачный инженер. Когда он женился, то отец оставил ему имение, а сам переехал в город. Он стал вести имение как инженер, имея в виду настоящее, о прошлом и будущем не думал. Первая ссора из-за срубленного дерева: ему не жалко было старинного дерева (ильм), ей — горе. Вот тут-то письмо к старцу и полная отдача себя навеки ему (старец, однако, не может всю правду сказать, он дает среднее, выносимое, зная, что нельзя требовать от человека невозможного, что жизнь есть жизнь и, пока она не прожита, нельзя от нее отрывать).

<Приписка: Лидина сосна>.

Теперь она ничего не делает без совета со старцем, но этот путь «живи и терпи» приводит ее ко лжи. Муж «творил» (водопроводы), она хозяйствовала и так делала, что другие думали, будто он хозяйствует, а не она. Мелочи хозяйства. Измельчала. Сближаясь с бабами, дошла до полного слияния, сохраняя необходимую для хозяйства хитрость и эгоизм.

В будущем возможно развитие этого эгоизма земли до того, что сын, умирая с голоду, не может получить от нее ничего, а она только для него и делает все. И она-то посоветует и настоит на том, что сын женится на той, на которую указал отец Амвросий. Быть может, жизнь сама по себе представляет ложь, и потому советы старца не приходятся.

«Жребий отца Георгия». Сын женится. Жена, подобная Люб. Алек., продолжение ее и старца. Трагедия жены есть конец Любовь Александровны. Итак, фабула такая.

Итак, Люб. Ал. хозяйствует, мельчает, лжет (заключительное ее слияние с народом: езда в вагонах третьего класса, муж в городе). Алек. Мих. попрекает ее, что она бесплодная, а сам…

NB. Хотя «я» частица материи (жизни) должна осознать себя и умереть в сознании, но должна сделать это сама, когда ей настанет время, а тут не она сама, а чужая воля: старец — и потому ложь.