Аромат цветов, дыхание земли, и свежесть моря — день жизни. Черный воздух, горечь звезд — ночь.

Звери днюют ночь и тем, не зверь и нё–люди, простор ночь.

Темный мир ночи человеку ясен в сновидении — как все непохоже на белый день! — и жизнь зверей и духов, не зверь и не–люди, раскрывается закрытым глазам под колдующим покровом сна.

Сказку сказывает ночь, а сказочное дня из ночи.

Духи скрыты от этих глаз, зримы в образе живого дня: оборотень: как человек, как зверь, как растение, как вещь. Непохожие. Оборотнями входят духи в жизнь человека. Они окрашивают радужный цвет жизни своим горьким — цвет тревоги.

Природа звучит разнообразно, приглушить ее горечь и все сольется в голос — вертящаяся радуга — серый цвет.

С горечью — цвет ночи — идет в мире жуть.

Ночное — странное, неустойчиво и без навыка, как неожиданное, беспокойно.

Оборотень чуется встревожьем, а встреча — звери шарахаются, человек теряется.

Моим глазам в природе жизни — вижу: человек, зверь, растение, духи. А есть и еще: человек — человеко–зверь, человек — человеко–дух.

О человеке–звере в сказках.

Пиши биографии великих завоевателей, царей, «людоедов человечества» не литераторы, не историк клоп, а ученый зоолог, не надо было бы и заглядывать в сказки.

Растительное — человеко–дерево у всех на глазах, потому и не замечается.

О человеке–духе легенды.

Духи вне судьбы живого видимого мира, не родятся и не умирают — «им в грядущем нет желанья, им прошедшего не жаль» — игра в непостижимую игру. Но у каких–то духов, близких к человеку, неутоленное желание очеловечиться — русская кикимора.

Кельтские феи — человеко–духи, родятся, но смертный час для них заказан.

И жажда очеловечиться — умереть, как и у духов нерожденных, близких к кругу человека.

Переменить свою природу! — такое в каждом духе, обреченном без срока носиться над землей, а в ближайших к человеку, как и в человеке–духе, это желание переходит в страсть. Земля своей забыдущей землей, беспокойному сулит отдых.

Стать не самим собой! — под таким знаком проходит все живое на земле и над землей: смертному бессмертие, а бессмертному завидный человеческий конец.

Жан Дарас (Jehan d’Aras), задумав семейную хронику графов Лузиньян, взял в основу кельтскую легенду о фее Мелюзине. В хронике рассказ о родоначальнике Лузиньян — Зубатом Жоффруа (a grand dent), его отце потерянном Раймонде и его матери Есташ Шабо (Eustache Chabot) — Мелюзине.

Жан Дарас написал хронику по–латыни 1387—1393 г. Туринг фон Рингель–тинген, Аугсбург в 1456 перевел на немецкий.

Первое издание Мелюзины немецкое в 1474, а по–французски 1478.

Повесть полюбилась и в 1489 ее читают по–испански; в 1491 — по–фла–мандски. В XVI веке о Мелюзине забыли и только с конца XVII зазвучал ее голос: в 1667 — по–датски, в 1760 — по–шведски и по–чешски.

Русская Мелюзина «прелог» с польского в 1677 году. Польский переводчик Мартын Сенник, русский — посольского приказу Иван Руданский.

Царевна Наталья Алексеевна, ученица Симеона Полоцкого, сочинила театр о Мелюзине.

Не касаюсь семейной хроники Лузиньян, военных подвигов детей Есташ Шабо, буду сказывать хоровой сказ о судьбе разлучной и разлученной — о опечаленной фее Мелюзине.