Ходил по Божьему свету Никола Угодник. Много прошел, весь свет исходил и осталось всего ничего — три деревни. Зашел он в первую деревушку. Окружило ребятье.

— Тальянец, — кричат, — пришел, на шарманке заиграет. Выскочили мужики и бабы, обступили.

— Эй, старичок, где у тебя машина: камаринского нам бы сыграл, а мы б поплясали! — ржут, что жеребцы стоялые.

Обидно стало Угоднику, и пошел он в другую деревню. А там не слаще: никуда его не пускают. А уж на дворе вечер.

В одной избе боятся, — чертей напустит, в другой — стянет, в третьей — цыган переодетый, а в четвертой — мужик за колья принялся.

Идет Никола в третью деревню.

Идет по деревне, а на него пальцем.

А в одном доме совсем было пустили.

— Крест–то на тебе есть?

— Есть.

— А ну–ка, перекрестись.

Перекрестился.

— А прочитай «Да воскреснет Бог».

Прочитал.

— А прочитай «Верую».

Прочитал «Верую».

— А «изжени от меня всякого лукавого» знаешь? Старичок–то и запамятовал.

— Нет, — говорит хозяин, — вон уходи: «Верую» не речисто читал и «изжени» совсем не знаешь. И не проси. Молитвы не твердо знаешь, я таких не люблю.

А на дворе уж ночь — глаз выколешь. Ветер воет. Забрел Угодник в последнюю избу. Бобыль один жил. Покормил старичка бобыль, принес соломки и шубу дал. И легли спать.

Ранним–ранешенько поднялся бобыль рожь молотить. Встал и Никола, помогать пошел бобылю за хлеб, за соль. Махали, махали цепом, уморились.

— Вот что, добрый человек, делай–ка ты по–моему! — взял Никола спичку и поджег скирды.

Запылали скирды, горят — белый огонь, — а не сгорают: соломинка к соломинке ложится, зернышко к зернышку.

И через какой час все скирды сами обмолотились, — зерно чистое, крупное и веять не надо.

Распростился с бобылем Угодник и отправился в свою путь–дорожку.

А на завтра рассказал бобыль соседям о своем госте — о старичке чудном, как он хлеб молотил.

— Попробуем и мы этак помолотить! — решили мужики.

И подожгли скирды.

Запылали скирды, а от них избы.

И от всей деревни остались одни столбы.