«Мать Мария жаждала «неудобного» (по её определению) христианства, где не было бы вообще никакого комфорта. Её христианство и её монашество были обращены всем своим существом и деянием к миру… в этом же апостольнике и рясе она таскала с рынка мешок с рыбой и овощами, и рыба оттаивала на солнце и заливала рясу. Её упрекали, что она в этом же доме на улице Лурмель держит свою старую мать и своего сына — значит не отреклась от семьи, от мирского. А разве было бы лучше и по–христиански примернее — снять у чужих людей убогую комнату (денег‑то ведь не было) для старушки с мальчиком? Ведь вопрос не в том, в разных ли квартирах живут или в одной, а в том, как соблюдают заветы Христовы, переносят тяготы друг друга. Мать Мария написала много статей о заповеди любви к ближнему. Она сама стала живым протестом и даже соблазном, и в жару полемики иногда переступала через край, особенно когда ей казалось, что одностороннее восприятие заповеди о любви к Богу затмевает и заслоняет от сознания заповедь о человекообщении! Классический принцип монашества состоял в противопоставлении своего подвига обычаям грешного мира. Для инока затвор был одним из высших проявлений подвижничества. Но вот на какой‑то ступени Божия Матерь выводит иеромонаха Серафима Саровского из затвора на старческое служение народу — миру. Затвор — это только школа, этап духовной собранности, но не самоцель, не гнездо личного спасения. Затвор — время молитвы и размышления и база на пути к деянию, к деланию. Это становиться особенно ясным в 19–ом веке, когда в мире ясно чувствовалось приближение социальных бурь.

Мы, русские православные, имеем много свидетельств о том, что русские подвижники 19–го века, тот же Серафим Саровский, епископ Игнатий Брянчанинов и оптинские старцы предвидели новую эпоху столкновения и мировых сил и миросозерцания. Монастыри старой формации доживали свой век, над ними уже была занесена рука истории» (И. А. Кривошеин)[64].

Это приближение мировых потрясений и то, что произошло с Россией в 1917 году, — русский народ пережил сполна. Мать Мария, которая впитала в себя культуру девятнадцатого века, будучи по натуре бунтарём и максималистом, приветствовала революционные настроения и перемены с приходом народной власти в 17–м году, более того, она вполне разделила идеи левой интеллигенции. Как мы знаем, разочарование и даже отчаяние от того, что всё идёт не так, как мечталось, и что страна окунается в гражданскую войну и красный террор, отрезвляли очень быстро. Крестьянство, которое было важнейшим и корневым источником православия в России, стали разорять и уничтожать. Интеллигенция — воплощение русской души и мысли, которая к началу XX–го века была уже сращенной с европейской культурой — покидала страну, бежала от пули в эмиграцию, а те, кто оставались с надежной на перемены, — поплатились жизнью. Духовенство, «над которым была занесена рука истории» (как сказано выше), и не представляло о таком тотальном выкорчёвывании — снесении церквей, монастырей, и которые очень быстро стали превращаться из «опиума для народа» в обычные тюрьмы и казематы смерти.

Спасая свою жизнь и жизнь близких м. Мария, как и тысячи русских, оказалась на чужбине. Огромный пласт разнообразно сословный — интеллигенции, дворянства, военных, духовенства, крестьянства — оставив позади родину, пытался вжиться в совершенно незнакомые для них обстоятельства, в которых чаще всего приходилось думать о том, как просто не умереть с голода.

Трудно сегодня представить, но в Париже в 20–30–е годы выходило несколько ежедневных русских газет, зарождались партии ("Евразийцы«, «Младороссы»), были русские гимназии, Кадетский и Казачий корпус, где молодёжь воспитывалась по прежним русским традициям. Была масса русских ресторанов, кабаре, театры, где устраивались выставки и концерты, на которых блистали имена русских знаменитостей. И, что совершенно естественно, были открыты первые русские православные приходы. Ведь русский человек не может жить без Православия!

Для м. Марии, остро и болезненно пережившей выкорчёвывание себя из России, смерть маленькой Насти, а в 1936 отъезд и гибель Гаяны в СССР, бедность и страдания окружающих её людей — привели к настоящему раскрытию её монастырских стен души. Конечно она была богословски глубоким человеком, и её охват, понимание того, что происходит в мире, шёл дальше насущных и каждодневных проблем. Это мировое Зло и его столкновение с Добром было для неё очевидным. К началу Второй мировой войны чувство отчаяния от невозможности остановить приближение катастрофы заполняло всё её существо. Уже в 1938 году это предчувствие становиться для неё почти реальностью, и в те же годы её собственный суд над собой, за собственное нарушение устава, за грехи, за которые многие её винили — достигают крайней меры.

Ещё до смерти будет суд,

Мой, собственный и беспощадный,

Когда возьмут и унесут

Монашеский наряд нарядный.

Сама она, оказавшись в эмиграции искала именно тех путей в монашестве, которые были недоступны и невозможны в России, особенно после революции. Ей казалось, что та свобода, которую получило русское православие (церковь) в эмиграции даёт огромные возможности: «Наша церковь никогда так не была свободна, — говорила она Мочульскому, — такая свобода, что голова кружится. Наша миссия показать, что свободная церковь может творить чудеса. И если мы принесём в Россию наш новый дух — свободный, творческий, дерзновенный — наша миссия будет исполнена. Иначе мы погибнем бесславно».

В 1940 году, до начала войны, она мечтала уехать в Россию: «При первой возможности поеду в Россию, куда‑нибудь на Волгу или в Сибирь. В Москве мне нужно пробыть только один день, пойти на кладбище, на могилу Гаяны. А потом где‑нибудь в Сибири буду странствовать, миссионерствовать среди простых русских людей».

Можно только удивляться той неосведомлённости и наивности, с которой м. Мария говорила и грезила о своём миссионерстве в тогдашнем СССР. Ни о свободной церкви, ни о новом духе её, ни о странствиях по дорогам, — в сталинской стране советов не могло быть и речи! Как многие, очень быстро она закончила бы свой короткий и не долгий путь в ГУЛАГЕ.

Что означает — этот странный, возникающий в ней постоянно, на протяжении всей её жизни порыв к побегу, желанию скрыться от людей и одновременно идти к людям, в народ, жить с природой и тем же фоном, с детства предчувствие огня и смерти, почти суицидальное стремление к жертвенному концу? Ответить на этот вопрос трудно и почти невозможно. Здесь многое кроется в ней самой как личности и, конечно, столько же в разрушительной истории 20 века. Сама м. Мария безусловно была человеком «не на все времена», а была привязана всеми нитями к трагической русской истории. Скажем, что она, будучи той универсально одарённой русской женщиной, пережила и отразила в своей жизни, творчестве, судьбе и жертвенном конце всю историю России — столь же разнообразно универсальной страны, наполненной талантливейшими людьми и окунувшей их в трагическую безысходность 20–го века.

Знаковые судьбы её двух детей, как зарубки в нашей памяти! Гаяна — увлечённая марксизмом22–летняя девушка, едет в сталинский СССР, где погибает через год. Сын Юрий — идеалист, глубоко верующий 24–х летний молодой человек, помощник матери по Сопротивлению — арестован Гестапо и гибнет в Бухенвальде. Как странно, что и смерть её детей была отмечена сталинизмом и нацизмом, этими двумя сиамскими близнецами Апокалиптического века, о котором так часто писала сама монахиня Мария.

Трудно представить себе художника, который был бы абсолютно равнодушен к творчеству своих собратьев. Это в полной мере относится и к матери Марии. Её современники часто писали о ней, как о глубоко образованном человеке. Ей была присуща восторженность и непосредственный интерес ко всему новому, в искусстве она любила открывать для себя незнакомые имена. Несмотря на колоссальную загрузку, она умудрялась выкраивать время не только для сочинения стихов (многие из которых она писала в поездах), но и для изобразительного искусства. В июле 1935 года мать Мария посетила выставку итальянского искусства «От Чимабуэ до Тьеполо», в выставочном зале Пети–Палэ (Париж). Её друг и соратник, Б. В. Плюханов, вспоминал позже: «Монахиня Мария не раз порывалась сопровождать меня (в те годы студента — А. Ш.) на художественную выставку эпохи итальянского Возрождения, открытую в то время в Лувре. Но ежедневные, ежечасные заботы об общежитии и других делах Объединения не давали ей возможности совершать эти, как она говорила, «походы для души». Зато она была очень довольна, когда, узнав, что я собираюсь на открытое заседание религиозно–духовной Академии, посвященной искусству эпохи Возрождения, смогла пойти со мною вместе. С докладом на заседании выступали Н. А. Бердяев и Б. П. Вышеславцев. Мы сидели вдвоём с монахиней Марией в первом ряду»[65].

«Мать Мария любила живопись, понимала её, хорошо знала не только русское, но и западно–европейское искусство. Она часто повторяла, что «только через язык формы и пластики можно ещё глубже проникнуть в сущность людей, событий, вещей». К этому она стремилась и в своих работах. Рассматривая картины других художников, она всегда выделяла основную мысль произведения, умела тонко проанализировать детали, с поэтической проникновенностью описать изображённое» (Б. В. Плюханов).

Во время своих многочисленных разъездов по русской Франции м. Мария пользовалась случаями, чтобы познакомиться с памятниками архитектуры или храмовой живописью. В её стихах нередко можно найти упоминания о средневековых готических соборах. Иногда шпили этих соборов она образно называет свечами.

В качестве характерного примера приведём строки, посвящённые городу Страсбургу:

Эти крутые, крылатые башни

Всё заместили, и реки, и пашни…

Солнце всё топит в своей позолоте.

Мерная мера таинственных готик

Ввысь устремилась за небом в охоте…

Здесь не боятся готических лестниц

До самого Рая, до ангельских песен[66].

Мать Мария любила Францию и много разъезжала по ней, особенно когда она была секретарём РСХД. Судя по всему, она посещала католические соборы, любовалась их витражами, шпалерами, фресками. О том, что французская и итальянская живопись оказали на неё влияние, и что она была к ней не безразлична, говорят её собственные работы.

Большой гобелен «Жизнь царя Давида» сделан под влиянием вышивок г. Байе, косынка и вышивка–икона, которые делались матерью Марией в лагере, тоже были навеяны западно–европейской живописью. Нельзя исключить и того, что мать Мария была знакома с работами Жоржа Руо. Именно между 1917–1935 годами он полностью погружается в религиозную тему. Его акварели, масло и знаменитые витражи, которые Жорж Руо сделал для храма в Асси, отличаются необыкновенно эмоциональным экспрессионизмом и, конечно, далеки от традиционной религиозной живописи. В тридцатые годы мать Мария увидела в Католическом институте в Тулузе фреску художника Марселя Ленуара(Жюля Ури)[67], на которой была изображена Богородица с крестообразно распластанным младенцем Христом. Эта фреска произвела на неё большое впечатление, и, видимо, уже в лагере она легла в основу той иконы, которую мать Мария не успела закончить. Но помимо Марселя Ленуара, изображение Младенца с раскрытыми руками, как бы в ожидании будущего распятия, встречается и в фламандских примитивахXIV‑XV веков. А в ранней итальянской живописи можно увидеть изображение Богородицы со спящем Младенцем на коленях, запелёнутом в покрывало, одновременно как бы предвосхищающее плащаницу и Пиету Христа Спасителя.

Памяти Марселя Ленуара (Жюль Ури), который скончался в 1931 году, мать Мария посвятила стихи с описанием его фрески:

Белый цвет и цвет коричневый.

Синий лишь у Матери хитон,

Ангельские одеяния сини.

Сбоку видны воинские латы, —

В них коричневый светлеет тон,

Легче в них волне спокойных линий…[68]

Это редчайший случай, когда один художник (и поэт) пересказывает словами живописное произведение другого. Именно пересказывает, а не передаёт своё впечатление от фрески. В этом отношении стихотворение матери Марии по существу напоминает стихотворные «подписи» М. А. Волошина под своими акварельными пейзажами.

* * *

В день нападения гитлеровской Германии на СССР — 22 июня 1941 года, в Париже было арестовано около тысячи русских эмигрантов. Среди них было много друзей монахини Марии и соратников по «Православному делу»: Ф. Т. Пьянов, Л. А. Зандер, И/ И. Фондаминский.

Начиная с 1932 года у м. Марии наметились расхождения с РСХД (Русское Студенческое Христианское Движение). Образованное в 1935 году новое движение «Православное дело», название которому было придумано Н. А. Бердяевым и получившее благословение митрополита Евлогия, стало жить по принципам и (со словами) «помогите меньшей братии». Русские арестованные по «Православному делу» попали? как и сотни других, в лагерь Компьень, где в числе заключённых находился И. А. Кривошеин. Он был освобождён в начале сентября 1941 года, и товарищи по заключению попросили его организовать помощь как им, так и их семьям. С этого времени началось знакомство и сотрудничество Игоря Кривошеина с м. Марией, продлившееся полтора года.

На Лурмель был организован комитет, в который вошли м. Мария, С. Ф. Штерн, И. А. Кривошеин и о. Димитрий Клепинин. События разворачивались стремительно. Кроме посылок, материальной помощи и документов для лиц, преследующихся и скрывающихся от немецкой администрации в Париже, на улице Лурмель давали кров и пищу всем нуждающимся. Люди жили во флигеле, в сарае и просто на полу в зале. Начиная с 15 июля 1942 г. после указа для евреев об обязательном ношении жёлтой звезды, мать Мариия и комитет помощи решились на рискованный шаг выдавать им свидетельства о крещении. Со слов Игоря Александровича Кривошеина:"Здесь вопрос уже шёл не только о насущной помощи и крыше над головой, дело дошло вплоть до того, что на лурмельской кухне работал некоторое время, до переправки к партизанам бежавший из лагеря один из первых советских военнопленных, и он был не последним. Долгое время скрывались двое американских лётчика, которым удалось раздобыть поддельные документы и переправить в безопасную зону. Нужно было доставать поддельные документы и для участников Сопротивления, и для евреев, которые скрывались на Лурмель и в Нуази. Из этих центров была налажена сложная цепь по всей Франции для спасения и бегства людей…«[69]. В результате м. Мария и её организация оказались в самом центре настоящей антифашисткой борьбы, с хорошо налаженными связями, и этим звеньям удалось сохраниться вплоть до февраля 1943 года!

Со смертью Гаяны (1936) и до начала войны она всё чаще говорит и пишет в своих стихах о смерти. Её грёзы наяву о собственной гибели, исчезновении от огня, удивляют прозрением. Будто недели и часы, которые она проведёт в лагере Равенсбрюк через пару лет, были уже заранее описаны:

Господи, на этой вот постели, —

(Не другую ж, в самом деле, ждать), —

Пролежу предсмертные недели,

Медленно я буду умирать.

И в другом стихотворении мать Мария продолжает:

Торжественный, слепительный подарок,

Ты даровал мне смерть. В ней изнемочь.

Душа, сожженая в огне пожара,

Медлительно, на век уходит в ночь.

На дне ея лишь уголь чёрно–рыжий,

Ей притаиться надо, помолчать.

Но в сердце Ты огнём предвечным выжег.

Смертельного крещения печать[70].

А в период между 1940–1941 годами она вышивает большое полотно–гобелен «Тайная вечеря», которым ей хотелось украсить Царские врата в лурмельской церкви. Выбор этой евангельской темы и именно в тот период жизни не простая случайность[71].

Давно, давно ещё в России, только начиная свои живописные опыты, она написала акварель «Я есмь лоза истинная». Как не покажется странным, но эта одна из первых вещей молодой художницы совершенно логична и параллельна по времени и символике с почти предсмертной вышивкой «Тайная вечеря».

Символ лозы в ветхом Завете — это символ плодоносящей Семьи как прообраза Церкви, рождающей множество чад (как это близко матери Марии!). Виноградник — образ народа Божия (Ветхий Завет кн. Пророка Исайи 3–14). А само название акварели объясняется словами: «Я есть истинная лоза, а Отец Мой — виноградарь» (Новый Завет, Евангелие от Иоанна гл. 15. 1–8 ).

В Новом Завете символ «Я есмь лоза» приобретает ещё особое значение в связи с Евхаристией, совершаемой на вине, происходящем из виноградной лозы! Лоза становиться не только символом, но и реальностью церковной жизни, без которой спасение в жизнь вечную невозможно. Поскольку Господь и церковь неразделимы, а тело и кровь Христовы составляют суть церкви, то отожествление лозы и Христа происходит естественным образом. Отсюда следует цепочка богословских реалий и ассоциаций: Семья, Община, Церковь, Евхаристия, Христос, Бог–Отец как виноградарь, заботящейся о лозе. К деятельности и творчеству марии Марии (Скобцовой) эти параллели имеют прямое отношение.

Обращаясь к Апостолам Христос говорит: «Я лоза, а вы ветви!»

Здесь очень важны слова о ветвях, которые не пребывают в соединении с лозой, а потому засыхают. Такие ветви собирают, бросают в огонь и они сгорают. Отсюда — смирение матери Марии, которая, как и подобает настоящему христианину, считала себя ничтожнейшим из Его учеников, который не принёс достойного плода и предсказала свою жертвенную кончину в огне (известно и по рассказам Софии Борисовны, что Лиза ещё девочкой часто об этом говорила). Однако мы знаем, что, сгорев в огне крематория, принеся себя в жертву вослед Христу, она не сгорела «как те ветви», которые не были с Господом. Ибо тот огонь служения, в котором сгорела мать Мария, связывает со Христом навечно!

Помощь, которую мать Мария и её друзья по «Православному делу» стали оказывать людям, в оккупированном Париже была крайне опасной. Но тем казалось и лучше для неё, будто крылья у неё выросли, страха она не чувствовала, а Гитлера ненавидела! В предвоенные годы своей миссионерской деятельности, окружённая людьми не только бедными, бездомными, но и падшими, она вызывала много нареканий, а подчас были и столкновения с властями и французской администрацией. При сложившейся обстановке вокруг дома на улице Лурмель после июня 1942 г. можно предположить, что её открытые и неосторожные действия вызывали пристальное наблюдение гестапо и коллаборантов. Спасение и помощь евреям поставили для м. Марии знак равенства между жизнью и смертью. Многие, кто знал её давно и близко, не одобряли с ней этой неосторожности. Один из таких старых друзей был Бушен, тот самый ДДБ, которому в 1911 году, в «Скифских черепках» было посвящено стихотворение. В своих воспоминаниях он пишет, как рискованно и не всегда осторожно действовала мать Мария в то время[72].

Но у неё самой было чувство будто выросли крылья, и она как птица летела без оглядки к всеобжигающей огненной опасности, ради спасения ближнего и гонимых иноверцев!

Утром 8–го февраля 1943 года на ул. Лурмель приехали гестаповцы и начался обыск, у Юры Скобцова обнаружили компрометирующие документы, ясно говорящие о той помощи евреям, которой он занимался. Его арестовали, и через несколько дней этой же участи подвергся и о. Димитрий Клепинин. Во время ареста сына м. Мария находилась под Парижем (в Фелярде у Д. Е. Скобцова), о том, что произошло, ей рассказали по возвращению. А 9 февраля после её возвращения в Париж пришли и за ней. Её обыскали, допросили, и велели собираться. На резкое обвинение немецкого офицера м. Марии в помощи евреям, Софья Борисовна ответила: «Моя дочь настоящая христианка, и для неё нет ни эллина ни иудея, а есть несчастный человек. Если бы и вам грозила беда, то и вам она помогла бы». «При последних минутах прощания, — вспоминала София Борисовна, — обнялись мы с ней. Благословила я её. Всю жизнь, почти неразлучно, дружно, прожили мы вместе. Прощаясь, она, как всегда в самые тяжёлые минуты моей жизни (когда сообщала о смерти моего сына, а потом внучки), сказала: «Крепись, мать!»

Мать Мария попала в лагерь Равенсбрюк, где ей суждено было провести два года. Её сын Юрий и о. Димитрий Клепинин погибли в феврале 1944 года в Бухенвальде. При своём характере и способностям переносить нужду, никогда особенно не заботясь о собственном комфорте в повседневной жизни, она, оказавшись в лагере, целиком обернулась к бедам и нуждам окружающих её заключённых. Более того, несмотря на повседневные лагерные ужасы, она находила слова утешения для других, сохраняла весёлость, шутила и никогда не жаловалась. В лагере ей удалось устраивать настоящие «дискуссии», окружив себя самыми разными по возрасту и вере людьми. По рассказам, дошедшим до нас от людей, выживших в лагере смерти и знавших м. Марию, выходит, что: «…Она помогала восстановить нам утраченные душевные силы, читала нам целые куски из Евангелия и Посланий».

Кроме того, она посещала другие бараки и особенно любила тридцать первый блок, где помещались русские узницы из СССР. Не нужно забывать, что м. Марии всегда были присущи идеи её друзей по духу — о. Сергия Булгакова и Н. Бердяева. (Николай Бердяев отказался от марксизма и, по его словам, почти не заметил как «вошёл» в Церковь в 1908 году.) Оба философа смолоду прошли через марксизм, и обращение к христианским ценностям в те годы произошло для них плавно, а с позиций той же м. Марии абсолютно закономерно. Немалая часть русской интеллигенции, того поколения эмигрантов (вспомним Марину Цветаеву) жила вплоть до конца войны, а с победой над Гитлером тем паче, в большом просоветском восторге. Конечно, над этим изрядно работали засылаемые идеологические «эмиссары», расписывая прелести СССР и привилегии по прибытию на родину, чем это закончилось для той же М. Цветаевой мы знаем. Во время войны, когда союзные войска вместе с советской армией сражались бок о бок, и победа была близка, настроения, что «всё после войны будет иначе» — только укреплялись. Можно только предполагать, что «странная русская монашка» из Франции своим словом, участием, рассказами о других странах этим советским женщинам приоткрыла другой мир, другие горизонты, а может быть и показала дорогу к вере.

Технику вырезки силуэтов из бумаги мать Мария не забывала до последних дней. В Равенсбрюке были полностью запрещены различные проявления общественной и религиозной деятельности. Верующие женщины тайно отмечали церковные праздники. В день Пасхи 1944 года 16 апреля мать Мария украсила окна своего барака вырезками из бумаги. Этим она хоть немного смогла создать праздничное настроение у своих соузниц. Люди гибли каждый день, трубы крематория дымились непрерывно, и однажды м. Мария, указывая рукой на выходящий красный дым из трубы, сказала: «Он такой только вначале, около земли, а дальше, выше делается всё прозрачнее и чище и, наконец, сливается с небом. Так и в смерти. Так будет с душами…»

Смерть она уже давно воспринимала, как рождение в иной, духовный мир. Вот что она писала в статье «Рождение в смерти»[73]: «И мы верим. И вот по силе этой нашей веры мы чувствуем, как смерть перестаёт быть смертью, как она становиться рождением в вечность, как муки земные становятся муками нашего рождения…»

Приближался конец войне, условия содержания в лагере становились всё невыносимей. По словам И. Н. Вебстер: «Последние месяцы 1944 года и первые 1945 года для многих оказались роковыми, в том числе и для матери Марии». В лагере она продолжала вышивать, даже в этих нечеловеческих условиях творчество поддерживало силы. У её друга и узницы по лагерю, Розанны Ласкру, которая после освобождения жила в Париже, долгое время хранилась вышивка, сюжет которой был навеян знаменитым старинным гобеленом Байе — сражение между Норманами во главе с Вильгельмом Завоевателем и Англичанами при Гастинге в 1066 г. Сама вышивка представляет из себя косынку, по краям которой стебельчатым швом, вместе с текстом изображён средневековый рыцарский бой[74].

«Она вышивала во время перекличек… почти не глядя, без рисунка «киевским» швом. Материя — это моя лагерная косынка. Краски доставала приятельница полька, работавшая по окраске эсэсовских рубашек. Нитки мы добыли из обмоток электрических проводов, разрезанных и обнажённых с помощью лагерных машин Сименс. Игла была похищена в немецкой портняжной мастерской Улы Биндера — палача–мучителя. Солагерницы пронесли всё это с опасностью для жизни, чтобы была создана вышивка — это шедевр». Текст на платке, который был предложен Розанной Ласкру, написан на старинном английском языке. Конечно, выбор сюжета был не случаен, а, безусловно, символичен и имел аналогию с происходящими событиями на фронте, так как все ожидали высадку англичан (которая состоялась 6 июня 1944 года), хотя м. Мария очень надеялась на опережающие действия Советской Армии.

Победа была настолько близка и очевидна, что канонада советской артиллерии, взрывы от бомбежек были слышны в лагере. Но лагерный аппарат по уничтожению людей, стал работать с утроенной скоростью. Чувство полного сумасшествия и непонимания реальной гибели фашисткой Германии, казалось подстёгивало гитлеровцев к убийству и экзекуции. Предчувствие конца, некоего предела, не покидали мать Марию. Но конца счастливого или всё‑таки рокового? Того, который ей грезился всю жизнь, и о котором она так часто писала в своих стихах.

В лагере мать Мария начала вышивать икону, это была последняя её работа. Несмотря на нечеловеческие условия содержания, недоедание, истощение, болезнь — она старательно вышивала изображение Божией Матери. Именно это изображение было ею когда‑то навеяно фреской Марселя Ленуара. Раньше она часто меняла вышивки на хлеб, но эту икону она не хотела отдавать ни за что. Е. А. Новикова, подруга по лагерю, рассказывала, что мать Мария говорила: «Вернёмся в Париж, я её даром отдам, подарю, но не здесь. Если я её успею закончить, она мне поможет выйти живой отсюда, а не успею–значит умру». Она не успела закончить, так как вскоре занемогла, стала жаловаться на печень и лежала неподвижно целыми днями. Вскоре матушка, как большинство узниц, заболела дизентерией, перестала есть, надеясь, что диета спасёт её, и быстро теряла силы«(ВДРП — № 2)[75].

К сожалению, мы не знаем что стало с вышивкой. Хочется надеяться, что произойдёт чудо, и она ещё явится. Сам сюжет этой иконы дошёл до нас через описания Е. А. Новиковой, и по ним был сделан рисунок (прорезь) иконописцем сестрой Иоанной Рейтлингер. На иконе Божия Матерь обнимает крест, на котором изображён распятый Младенец Христос. Может быть, в таком неожиданном символе альфы и омеги, начала и конца жизни, рождения Христа и его распятия на кресте за всех нас, за наши грехи — мать Мария в последний раз хотела напомнить нам о страшном времени в котором мы живём:

Не буду ничего беречь,

Опустошенная, нагая.

Ты, обоюдоострый меч,

Чего ж медлишь, нас карая?

Без всяких слаженных систем,

Без всяких тонких философий,

Бредёт мой дух, смятён и нем,

К своей торжественной Голгофе.

Пустынен мертвый небосвод,

И мёртвая земля пустынна.

И вечно Матерь отдаёт

На вечную Голгофу Сына[76].

В сборнике «Стихи» (1937) к этому пророческому стихотворению она нарисовала на полях мать, держащую на коленях взрослого мёртвого сына. Как знать, может она предвидела и конец своего сына Юры?

В статье «Рождение в смерти» она призывала усиление мук «…потому что духовное тело хочет восстать, потому что я хочу родиться в вечность, потому что мне в этой поднебесной утробе уже тесно, потому что я хочу домой, к Отцу, — и всё готова отдать и любыми муками заплатить за этот Отчий дом моей вечности». И этот день рождения в вечность наступил для матери Марии. Март месяц был последним в её жизни. Она погибла на Страстной неделе в Великую Пятницу 31 марта 1945 года, к вечеру этого дня мать Марию отправили в газовую камеру[77].

Существует несколько версий как она попала в группу на уничтожение. Первая, что её состояние от дизентерии дошло до полного истощения и невозможности уже вставать с нар для перекличек. Каждый раз подруги по бараку старались её прятать. Но роковой день наступил и для неё.

Вторая версия, она понимала, что не сможет долго прожить, и её состояние всё равно приведёт к смерти в газовой камере. В результате чего она решила занять место одной из женщин, отобранной для уничтожения… Вот так, не дожив до окончания войны двух месяцев, мать Мария закончила свой земной путь в печах Равенсбрюка.

Рассказ о жизни, творчестве и судьбе матери Марии хочется закончить словами Софии Борисовны Пиленко: «В последние годы какой‑то особенный мир царил в нашей церкви, и даже во время войны и всяких ужасов, что‑то высоко духовное. Любовь к ближнему, желание помочь несчастным (что и делалось).…Увезли немцы м. Марию, о. Димитрия, Юру, и хотя война прекратилась, но с ними исчезло что‑то светлое, любящее и доброе, и наступил у людей мрак, злоба, ненависть, суды, ругань, вообще мракобесие.

Дай Боже всем опомниться, и да вернёт Господь Милосердный мир душам нашим!»

Образ матери Марии как художника и всё, что было ею сделано, невозможно втиснуть просто в искусствоведческие рамки и анализа творчества. В её работах заложены и прочно слиты три главных понятия, между которыми следует поставить знаки равенства: Жизнь = Творчество = Судьба. Поэтому не побоимся сказать, что монахиня в миру, мать Мария была скорее не художником, а Артистом. Это подзабытое русское определение (с большой буквы) творческого человека, целиком относится к матери Марии. Оно точнее всего выявляет суть её универсального и синтетического таланта, о котором писал Александр Блок.

Сохранившиеся до наших дней художественные произведения матери Марии: рисунки, акварели, вышивки — в музеях ли, в храмах ли, частных коллекциях — должны стать доступными более широкому кругу зрителей, ибо, пронизанные духом Веры, Любви и Добра, они способны «выпрямлять» зачерствевшие людские души. А через них — способствовать улучшению (спасению) нашего жестокого мира.

Автор: составитель сборника К. И. Кривошеина,

Издательство «Искусство», Санкт–Петербург, 2002.